Чарли вспомнил про бутылку виски. Плеснув немного в стакан, он залпом его осушает, потом, сжимая в руке пустой стакан, снова подходит к окну. Пора ему наконец взглянуть на свой собственный сад. Шум за окном нарастает, Ветер, того и гляди, выдавит окна, втолкнет их внутрь комнаты. Ощущение защищенности сменяется смутным предчувствием чего-то непоправимого. Чарли вглядывается в темноту, и тут внезапно вспыхивает лампа сигнализации в соседском доме: это ошалевшая от страха кошка пронеслась слишком близко от инфракрасных датчиков.

Чарли тут же швыряет стакан и бежит, бежит по ступенькам вниз, не замечая, что из прорези полосатых пижамных брюк вывалился наружу его печально поникший член. Чарли, судорожно хватая ртом воздух, почти задохнувшись, подбегает к задней двери, долго пытается вставить ключ в скважину. Роняет его, ищет, находит, снова нащупывает отверстие скважины, наконец-то попадает в нее ключом. Ему страшно выходить навстречу этому лютующему ветру. Но придется — надо… Оставив ключ в замке, он нажимает на ручку.

Однако ветер с такой силой давит снаружи на дверь, что она не поддается. Наконец Чарли ухитряется ее приоткрыть и выскользнуть на улицу. Дети в доме наискосок все еще стоят у окна, и теперь их взгляды устремлены на Чарли. Они почему-то начинают смеяться, и Чарли машинально думает: интересно, что их так развеселило? Но вскоре до него доходит, что это они над ним смеются. Он тут же представляет, как выглядит со стороны. Отвратительное зрелище. Густые черные крашеные волосы стоят дыбом, физиономия красная, испуганная, опухшая.

Из-за паники, из-за страшного смятения, из-за дружно на него накинувшихся ветра и дождя он совершенно забыл про свой торчащий из прорези в штанах срам. Его босым ногам сыро и холодно, он пробирается, опасливо ступая, по грязному газону, беззащитный зверек, легкая добыча для хищника. Ветер так и хлещет в лицо.

То, что он увидел из окна, ему не померещилось. Его садовая железная дорога, его утешение и гордость, все станции, все сигнальные вышки, все блокпосты, машинки, огнетушители, сам поезд и железнодорожное полотно — все-все перевернуто, искорежено, разбито на куски. Часть фрагментов разметало по соседним садам, кое-какие детали разбросаны по газону. Чарли удается схватить священника девятнадцатого века, но он тут же его роняет, фигурка заваливается в середину обглоданного ураганом куста. А локомотив… локомотив раздавлен, как гусеница, упавшим деревцем.

Чарли ползает на коленях по грязи, пытаясь собрать осколки своего искореженного мирка, но стихия обошлась с ними слишком жестоко и слишком далеко раскидала. Все эти драгоценные вещицы, которые он так старательно, так усердно собирал долгие годы, оказались в буквальном смысле выброшенными на ветер.

Чарли с безумным упорством пытается собрать воедино то, что осталось. Струи дождя хлещут его все сильнее. Чарли, запрокинув голову, смотрит на небо, и из нутра его исторгается вопль, звериный вой, крик бессловесной твари. Дети, наблюдающие за ним, уже задыхаются от хохота, схватившись за животы. Родители тоже им подхихикивают и, тихонько чертыхаясь, задергивают занавески. Забавно, конечно, но какого черта этот старый кретин выставил напоказ свой хрен? Какая гадость… Надо бы пожаловаться на него в полицию. Но потом они решают, что их чокнутый сосед вполне безобиден, черт с ним.

16

После урагана Чарли все чаще кажется, что близится конец, из вечера в вечер его мучает предчувствие краха: мир рушится и летит в пропасть. И вообще, совсем скоро семена, посеянные в глухом мраке прошлого, дадут чудовищные плоды. Сплошные предзнаменования, и они множатся и множатся. Рухнула Фондовая биржа; скромные вложения Чарли в \"британскую газовую корпорацию\" ухнули в никуда. Взрыв бомбы в североирландском Эннискиллене[111], чудовищный пожар на вокзале Кингс-Кросс.

Но центр тяжести еще не дрогнул, он пока остается на прежнем месте. Хотя 1987 год оставляет за собой пышный шлейф катастроф (это и кошмарное количество трупов у Хангерфордского моста, и утопленники в Зебрюгге[112], и чахнущие от отравленного химикатами воздуха дети Кливленда), 1988-й делает финансовый серфинг еще более увлекательным: волны из купюр все круче, все опаснее, все щедрее. Вся атмосфера пропитана бесшабашностью близящейся к завершению вечеринки, все знают, что финал близок, но продолжают неистово веселиться. У всех — у каждого! — появляются деньги. Разумеется, за исключением всяких маргинальных личностей, приворовывающих в магазинах и разбивающих свои палатки поблизости от торговых автоматов. Проходя мимо этих бедолаг, число которых постоянно растет, Чарли все чаще лезет за мелочью в карман. И больше не обзывает их про себя попрошайками и нахлебниками. Чарли уже на собственной шкуре испытал, что такое невезение и к каким роковым последствиям может привести неверно сделанный выбор, понял, что обстоятельства могут сломать кого угодно.

Скромная доля денежного пирога более или менее регулярно перепадает и Чарли: пока что предсказания Томми продолжают сбываться и затраты на магазинчик постепенно окупаются. Однако нещадно растет арендная плата, не по дням, а по часам. Но как бы то ни было, досуг и, как говорится, сопутствующие товары — выгодная ниша. Досуг — штука перспективная. Прибыли пока не очень, но дело это надежное.

Главное — собственность! Ее наступление теперь ничем не остановишь! Правда, выступая с весенним отчетом по бюджету, Найджел Лоусон[113] объявил, что льготы на процентные выплаты по ипотечному кредиту на недвижимость будут значительно сокращены, но не сразу, он милостиво предоставил гражданам четыре месяца отсрочки. После этого сообщения все бросились скупать все подряд, закрутились-завертелись мощные денежные потоки, каскады, водопады денег, реки денег от доходов и расходов, сливаясь воедино, образовывали бурные океаны кредитов и долгов. Чарли был спокоен, поскольку стоимость его дома возросла в прошлом году на тридцать процентов, его дом — это надежная защита, бронежилет из кирпичей и известки. Поразительно, конечно, такие деньги за обычный маленький домик в обычном маленьком городишке. Когда закончится этот сумасшедший рост цен? Или скоро они все рухнут? Томми божится, что пока не о чем волноваться, пока все, что он говорил, сбывалось, поэтому Чарли с легким сердцем последовал очередному его совету и взял ссуду в банке на обновление ассортимента и на компьютер для бухгалтерии. (Без компьютеров теперь никуда, — заверил его Томми, — в них наше долбаное будущее.)

Все могло сложиться хуже, гораздо хуже, уговаривает себя Чарли, закрывая магазин. Сегодняшняя среда, обычный будний день, принесла ему тысячу фунтов. Вроде бы грех жаловаться, но это такая малость, если вспомнить про все его долги… Ладно, помаленьку он с ними расквитается. Бизнес у него надежный, паниковать не стоит.

Чарли действительно пришли отклики на его послание в рубрику \"От сердца к сердцу\". В первую неделю он получил только пять ответов. Но потом, войдя во вкус, решил воспользоваться предложенной газетой скидкой: \"шесть публикаций по цене четырех\". Спустя полтора месяца в его ящике оказалось уже почти пятьдесят писем. Каждое он изучил внимательнейшим образом и на все ответил, даже на те, которые отбраковал. Почти половина его корреспонденток писали от безысходности, от жестокого одиночества, но, хотя он и сам изо дня в день испытывал те же самые муки, это отталкивало. Отталкивало, что они уже даже не пытаются скрывать своего отчаянья. Ни намека на кокетство, на извечную игру, лишь мольба о спасении. Это легко читалось между выспренних, неестественных слов (\"Ты мужчина моей мечты, я сразу поняла это по твоим словам, я ждала тебя много-много лет!\"). Или, еще чаще, в тоскливых лицах на фотографиях с чуть потрепанными краями, в этих глазах с красными точками вместо зрачков, как будто дьявол уже пометил их для себя.

Письма попадались самые разные. Некоторые крайне вежливые и светские, словно ответ на деловое предложение, которое даже не особо их заинтересовало. \"Уважаемый сэр! Я прочла ваше объявление, оно показалось мне довольно любопытным. И хотя у меня уже есть несколько вариантов…\" Часть дам ограничивалась одной-двумя фразами, иногда пугающими, и адресом. Только шесть писем показались Чарли более или менее нормальными, в них хоть что-то соответствовало представлениям самого Чарли о жизни.

С тремя из шести он даже готов был встретиться. Первая, судя по письму, была очень даже подходящей кандидатурой. Тоже переехала из Лондона, примерно из того же района (впрочем, ее улица уже в Хаммерсмите, а не в Фулеме), примерно того же возраста (пятьдесят два). Письмо было приятно написано, без грамматических ошибок, без выкрутасов, женщина просто и понятно рассказала о себе. О том, как она одинока, муж умер, а найти новых знакомых, друзей практически невозможно. Но она не унывает. У нее много разных увлечений, и она все еще \"молода душой\".

Сама интонация письма была очень располагающей, и, промучившись несколько вечеров от робости, Чарли все-таки набрал ее номер, вписанный в узкий прямоугольник, оттиснутый наверху листка. Голос, ответивший ему, был приветливым и мягким, они проболтали минут тридцать и договорились встретиться в мясном ресторанчике.

Чарли, войдя в вестибюль, сразу ее увидел и весь похолодел… Кожа да кости, в чем только душа держится, и волос на голове почти нет, он тут же заподозрил, что у нее рак. Он даже не стал подходить, тут же развернулся и с позором бежал. А придя домой, продиктовал ее автоответчику идиотское послание: к нему, дескать, вдруг неожиданно вернулась жена. Он и сам понимал, что это полная чушь, но решил, что она будет рада хоть какому-то объяснению, даже столь откровенному вранью.

Вторая женщина оказалась значительно моложе его, лет сорока шести, и была на удивление хороша собой. Чарли сразу понял, что это глухой вариант. Сама ее манера разговаривать, то, как она поглядывала на его слегка отвисшее брюшко, это недоумение во взгляде, пока он долго листал меню, не зная, что заказать в том модном ресторане, куда она сама его и затащила, все буквально вопило: этот орешек тебе не по зубам. Все то — очень недолгое — время, что они сидели за столом, она равнодушно его изучала и была демонстративно вежлива. Но тем не менее успела покритиковать за то, что он слишком много пьет, и это было истинной правдой, даже по нынешним меркам Чарли, привыкшего выпивать по три бутылки вина в день. Кончилось тем, что сразу же после основного блюда спутница его торопливо удалилась, не пожелав даже заказать пудинг. Чарли был оскорблен до глубины души, но тут же решил, что это, говоря высоким стилем, справедливое возмездие за то, как он поступил с первой дамой.

После этих двух историй на Чарли накатила такая лютая тоска по Морин, что едва не бросился ей звонить, умолять, чтобы она вернулась. Боже, как ему недоставало их монотонной, налаженной, нудной совместной жизни! Перспектива создать новую семью — в его-то возрасте! — казалась ему все более безнадежной, Чарли совсем пал духом. Он хотел выбросить остальные четыре письма в ведро, но потом все-таки позвонил \"номеру третьему\".

И, надо сказать, очередное свидание весьма его взбодрило. Эта женщина, согласившаяся выпить с ним кофе (для ужина, по ее мнению, они были недостаточно знакомы) в кафе при торговом центре, была очень доброжелательна и заботлива, и, насколько он мог судить, их интерес друг к другу был обоюдным, поле для предстоящей игры было на вид довольно ровным, без колдобин. Миниатюрная, хорошо сохранившаяся для своего возраста — женщина сказала, что ей пятьдесят один. Она обладала редким умением разговорить собеседника, причем ее \"а почему\", \"а когда\" совсем не казались бестактными и назойливыми. Чарли сам не заметил, как начал пересказывать всю свою полную катаклизмов жизнь, и ее тяжкий груз давил все меньше, размягчаясь и выходя, как пар, вместе со словами и фразами.

У Рут есть дочь Кэсси, двадцати одного года, обожаемая дочь, это было ясно с первых слов. Дочь работает медсестрой в лутонской стоматологической клинике. Рут даже принесла с собой три ее фото. Чарли показали цветущую девушку, всю в веснушках, галактики веснушек поверх молочной белизны и яркого румянца. Мать и дочка виделись каждую неделю и были закадычными подругами. Посмотрев на фотографии, Чарли стал рассказывать про Роберта. Рут слушала молча, но с искренним вниманием, и пошло-поехало… он рассказал ей про разрыв с Ллойдом, про измену Морин, про свою тусклую, вялую жизнь, превратившуюся в бессмысленное существование. Когда он рассказывал про унижение, пережитое на бракоразводном процессе, Рут в безотчетном порыве накрыла его руку своей ладонью. Чарли с изумлением почувствовал, что его тело отозвалось на эту ласку, электрический импульс был совсем слабым, но он так давно не испытывал подобных ощущений, что еле сдержал слезы. Слава богу, справился, а то выглядел бы абсолютным идиотом… Договорились встретиться снова, но после она позвонила и сказала, что у нее возникли серьезные семейные проблемы, она перезвонит позже, как только что-то там решится.

Чарли был почти уверен, что она дала ему отставку, но она снова позвонила и снова принялась извиняться. У ее дочери нелады со здоровьем, но она обещает, что при первой же возможности с ним встретится.

Чарли ждал некоторое время, но потом надумал попытать судьбу еще раз, в конце концов, с Рут его связывает пока лишь дружба, и вовсе не обязательно, что она перерастет в нечто большее. Короче, он взял и позвонил \"номеру четвертому\" из своей отобранной шестерки. Четвертую женщину звали Сьюзан Галлоуэй, она говорила с легким шотландским акцентом, словно бы нежно рычала, так казалось из-за твердого \"р\". Они мгновенно нашли общий язык, буквально через десять минут Чарли хохотал до слез над довольно-таки смелой ее шуточкой.

Выяснилось, что они почти соседи, она живет в соседнем микрорайоне, она знает его магазин, она, кажется, видела его пару раз в большом супермаркете, который расположен примерно посередине между обеими их застройками. Она регулярно покупает там всякие замороженные ужины, тоже рассчитанные на одну порцию. Решили там же, в супермаркете, и встретиться, в кафе на втором этаже. Сьюзан смотрелась великолепно, темные с легкой проседью волосы красиво подстрижены, улыбка ее была лукавой, а смех чуть дразнящим, и к тому же ей было всего сорок пять лет. Чарли был очарован. Потрясающая женщина!

А как изящно она держит в руке кекс, как легко и мило откусывает от него мелкие кусочки… ее элегантные манеры окончательно добили Чарли, явившегося на свидание в домашних джинсах и во флоридской футболке, подаренной Робертом. Увидев надпись, Сьюзан так и покатилась со смеху. В кафе они пробыли примерно час, и, выходя оттуда, Чарли уже знал, что Сьюзи именно такая женщина, которая ему нужна. Привлекательная, с хорошим, даже очень, чувством юмора (вот оно, то загадочное ХЧЮ!). К себе относится с легкой иронией и, главное, всерьез воспринимает его. Для нее (как и для Рут) он не просто стареющий чудаковатый бирюк, чью физиономию он каждое утро видит в своем зеркале, а нормальный мужчина. Они условились на неделе вместе пообедать в более торжественной обстановке, ну а сегодня вечером можно позволить себе легкий ужин. Запирая стеклянные двери своего магазина, Чарли чувствует внутри легкую дрожь нетерпения и почти бегом несется к многоэтажному гаражу, в котором держал свой \"мерседес\". Он волнуется, но настроен оптимистически.

Быстренько доехав до дому, он сразу лезет под душ, а после вытащил из комода и шкафа свежее белье и одежду. Вещи почти новые, почти ненадеванные, почти что самые модные, главным образом из \"Маркс энд Спенсер\", когда-то он считал этот магазин слишком шикарным, когда-то его вполне устраивал ширпотреб на распродажах в универмагах \"Бритиш Хоум Сторз\" или из \"Си энд Эй\", но теперь он такое не носит, его смущает не столько сама дешевая одежда, сколько ее предательские ярлыки.

Коричневые широкие брюки с заглаженной \"фабричной\" складкой, свободная рубашка с воротничком на пуговках, голубая, того оттенка, который Чарли всегда был к лицу. Туго завязанный галстук с абстрактным рисунком, цвета яркие, натуральные. Отличный галстук, даже экстравагантный, ни одна не устоит. Трусы он выбрал из чистого хлопка, в виде шортов, вообще-то Чарли предпочитает другой фасон, чтобы облегали, как плавки, но мало ли… Вдруг вечер будет иметь романтическое продолжение, хотя странный женский кодекс чести запрещает \"терять голову\" при первой же встрече. Чарли нужен платок, но он не может вспомнить, куда именно он запихал плоскую коробочку с белыми хлопковыми квадратиками, он раскрывает все ящики подряд, выкидывая оттуда фотоальбомы, старые журналы, книги… наконец коробочка найдена, но убирать то, что раскидано на полу, некогда, плевать.

Самому-то ему уже ясно, что он ее хочет, но вот хочет ли его она? С женщинами такие вещи лучше не обсуждать. Они никогда не скажут прямо, что им на самом деле нужно. Правда, он недавно читал (то ли в \"Сан\", то ли в \"Дейли мейл\", теперь он обычно их покупает), что женщины помоложе более честны и смелы в отношении секса и в этом смысле не идут ни в какое сравнение с его ровесницами. Возможно, судьба сегодня расщедрится и сразу направит события в нужное русло? На всякий случай он заскочил в аптеку и купил упаковку с тремя презервативами, потом спрятал ее в нагрудный карман синей шерстяной — пятьдесят процентов кашемира — куртки. Конечно, искушать судьбу всегда опасно, но лучше перестраховаться, чем потом себя проклинать.

По мере приближения заветного часа Чарли нервничает все сильнее и, чтобы немного расслабиться, наливает себе третий стакан джина с тоником. Выпив, идет в ванную комнату и машинально берет с полки флакон \"Хаи Карате\", которому уже не меньше десяти лет. Чуть помешкав, он выбрасывает его в ведро. У него еще есть \"Саваж\", туалетная вода, купленная Морин. Он все не открывал ее, хотел сначала добить \"Хаи Карате\". Но так можно вообще не успеть открыть… Он отвинчивает крышку и выливает немного жидкости на ладонь — запах свежий, слегка отдает лимоном. Он энергично растирает подбородок и шею. Великолепно.

Чарли критически изучает свое отражение в зеркале. Ну вот. Сделал с собой все, что мог. И ей-богу, после пары коктейлей в слабо освещенном ресторанчике \"Итальянский ужин\" он будет смотреться не так уж плохо. Там полумрак, отдельные кабинки, он специально выбрал именно этот ресторан для начала штурма.

Чарли заказал по телефону мини-такси. Едва он вешает трубку, раздается звонок. Сердце Чарли бешено колотится. А вдруг Сьюзан решила отменить встречу? Он машинально берет в руки карандаш, так как привык все записывать в лежащий у телефона отрывной блокнот. Мелькает мысль, что это звонят из таксопарка, хотят предупредить, что шофер приедет чуть позже. В ответ на его \"алло\" в трубке раздается женский голос, но это не Сьюзан. Чарли напрягает память. Это Рут.

Он чувствует страшное смущение, как будто его уличили в измене. Голос у Рут отрешенный, она говорит словно бы через силу. Чарли машинально пишет на блокноте ее имя. Грифель у карандаша притупился, буквы получаются жирные и какие-то траурные. Рут.

— Привет, Чарли.

— Привет, Рут. Как у тебя дела?

— Если честно, не очень. Но я уже немного пришла в себя. А как ты, Чарли? Как дела у тебя?

— У меня? Да кручусь понемногу. То одно, то другое.

— Это хорошо. Знаешь, я тут подумала…

Чарли не хочет, чтобы она назначила ему свидание, но как ей помешать? Чтобы выиграть время, он спрашивает:

— А что такое у тебя стряслось, Рут?

— Лучше не Спрашивай.

— Ах, Рут, перестань. Говори, не стесняйся. Я думал, мы с тобой друзья, что у нас нет тайн друг от друга.

— Понимаешь, это нетелефонный разговор…

Чарли никак не может найти подходящий предлог для расставания, чтобы не обидеть Рут. Он продолжает этот нелепый фарс, лишь бы что-то сказать:

— Что-то серьезное? Так что случилось?

Свободной рукой Чарли нашаривает пачку сигарет, роняет ее и успевает поднять, прежде чем снова раздается голос Рут:

— Моя Кэсси. Ей пришлось сделать кое-какие анализы.

— Анализы? А что с ней?

И снова в трубке долгое, очень долгое молчание.

— ВИЧ.

— ВИЧ? А что это такое? — простодушно спрашивает Чарли.

Что такое СПИД, он знал. Но об инкубационном периоде и разных стадиях представление имел весьма смутное.

— Понимаешь, пришел положительный результат. На ВИЧ.

— О-о.

— Конечно, совсем не обязательно, что это разовьется… дойдет до окончательной стадии.

— Гм, до окончательной стадии… Что ты имеешь в виду?

Он силится понять, в чем дело, и одновременно, прижимая к уху трубку, пытается нащупать в кармане ключи. На улице слышен мотор подъезжающего такси. Загадочное слово \"вич\" вдруг соединяется в его мозгу со строчками из старых газет и с парой фраз, которые он иногда вскользь слышал в теленовостях. Он перестает искать ключи.

— ВИЧ? Это случайно не то… то есть… гм… это не то, что бывает перед СПИДом?

— СПИД, он не у всех потом бывает, Чарли. Некоторые не заболевают вообще.

Раздается звонок в дверь. Это таксист.

— Рут, мне нужно срочно уходить. Я… Мне очень жаль Кэсси. Надеюсь, она не очень подавлена.

— Наверное, это из-за ее работы, зубные врачи больше рискуют, чем остальные, гораздо больше. Она хорошая девочка. Она совсем не такая.

— Ты это о чем?

— Чарли, можно, я потом еще позвоню?

— Рут, я…я действительно должен бежать.

— Ты мне позвонишь, Чарли? Я была бы страшно рада.

— Конечно, позвоню. А сейчас я… Тут такси…

Он замолкает.

— Ну ладно, Чарли. Береги себя.

— До свиданья, Рут. Ты тоже себя береги. И, гм… Кэсси пусть тоже.

Он вешает трубку. В ушах все еще звучит трель дверного звонка, хотя таксист отпустил кнопку. Чарли довольно скоро удается отогнать прочь мысли о Рут и Кэсси. И галактики из девичьих веснушек меркнут, их заволакивают стремительно сгущающиеся облака настоящего.

В ресторан Чарли приезжает на пять минут раньше и обнаруживает, что Сьюзан уже ждет его, она расположилась в дальнем углу полупустого ресторана, за столиком на двоих. На ней роскошное длинное красное платье, очень эффектное. Бедра чуть шире, чем Чарли показалось в первый раз, но это ничего не меняет. Короткие волосы идеально уложены. Глаза и губы ярко накрашены.

— Дамам вообще-то полагается опаздывать… — первой заговаривает Сьюзан.

— Идиотизм, правда?

— Жуткий.

— Ты такая хорошенькая.

— Ты тоже. То есть…

Она заливается смехом:

— Нет, ты совсем не хорошенький.

— Да уж надеюсь.

Чарли снова нервничает и чувствует, как рубашка его слегка влажнеет от пота. Между ним и Сьюзи расстояние фута в два, и Чарли пока страшится его преодолеть, хотя знает, что сделать это совершенно необходимо. Он никогда не был мастером флирта, даже в молодости. Он предпочитает сразу приступать к главному, но давно уяснил, что женщин спешка отталкивает, они воспринимают это как свидетельство грубости и неумелости. Уже сейчас, хотя их вечер еще толком не начался, он думает о том, как лучше его завершить. Попытаться ее поцеловать? Или даже отвезти к себе?

К ним направляется официант.

— Сьюзан, хочешь выпить аперитив?

— С удовольствием.

— Как насчет коктейля? Я слышал, у них тут отличный мартини.

За последние десять лет Чарли сделался знатоком напитков. Он знал теперь толк в настоящих ячменных виски, и в мартини с водкой, и что граппа — это виноградная водка, и что бывают еще всякие настойки и наливки, и что существует невероятное количество вкусов, сортов, марок, смесей, и так далее, и тому подобное. Томми сказал, что хороший биснесмен обязан разбираться в выпивке, и довольно скоро это стало получаться само собой.

Официант подходит.

— Вот и отлично, — подхватывает Сьюзан.

— С водкой тебя устроит?

— Грандиозно.

Чарли поворачивается к официанту, чувствуя, как к нему постепенно возвращается самообладание. Подтянув манжеты, он уверенным, слегка небрежным тоном говорит:

— Коктейль из водки и мартини. Мартини очень сухой, хорошо охладите, льда не нужно. Водку русскую. Никаких уоррингтонских поделок. А мне виски с лимонным соком и немного сахара туда. И еще принесите нам меню и карту вин.

— Сию секунду, сэр, — официант кивает.

После расставания с Морин Чарли регулярно устраивал себе вечерние домашние курсы дегустации, и теперь ему не терпится продемонстрировать свои познания. Принесенная официантом винная карта больше его не пугает. Теперь он с такими документами на \"ты\".

Hors-d\'oeuvre[114] ни он, ни она заказывать не стали, Сьюзан выбрала жареных перепелок, сам Чарли — зажаренного на рашпере цыпленка с розмарином.

— Какое ты любишь вино?

— В винах я не очень-то разбираюсь, Чарли. Думаю, раз ты заказал себе цыпленка, нужно взять бутылку белого. Ну что, ты за белое?

— Думаю, твой выбор не совсем оправдан. С домашней птицей пьют красное, и уж тем более с дикой, с дичью.

— По-твоему, я дикая? Тогда попробуй приручить.

Она не смеется… чуть опустив ресницы, она смотрит на него совершенно серьезно. Чарли слегка краснеет и снова утыкается в перечень вин и напитков. Он не очень уверен, что перепелок можно считать дичью, их ведь теперь разводят, но все равно чувствует себя победителем.

— Подойдет хорошо охлажденное \"Божоле\"… или \"Кот-дю-рон\". Или красное бургундское.

— Я полагаюсь на тебя, Чарли. Я вижу, ты прекрасно знаешь, что надо делать.

\"Еще бы мне не знать\", — горделиво думает Чарли, уже почти не сомневаясь в собственной неотразимости. Тогда попробуй меня приручить. Он допивает виски. Приятное тепло разливается по жилам, как всегда после трех-четырех глотков. Он закуривает и удобно откидывается на спинку стула, держа сигарету двумя пальцами, верх элегантности… Чарли страшно доволен собой. Роковой мужчина, настоящий Рок Хадсон. А ведь на самом деле развод оказался для него благом. Теперь он успешный бизнесмен, солидный мужчина зрелого возраста, ну да, очень зрелого, ну и что? Хорошее вино с годами делается только лучше. Остановились на \"Кот-дю-рон\". Когда официант его принес, Чарли понюхал пробку, потом покрутил темно-красную жидкость в бокале, посмотрев на свет, резко потянул носом, чтобы почувствовать аромат. Букет, похоже, был так себе, но Чарли кивнул и отпил огромный глоток. На вкус вино оказалось резковатым, и градусов почти не чувствовалось, тем не менее Чарли милостиво улыбнулся. Черт с ним, с вином, у него на сегодня есть дела и поважнее.

— Пойдет.

Кивнув в ответ, официант разлил вино по бокалам. Еда тоже оказалась так себе, но Чарли некогда было высказывать свое недовольство, отвлекаться на всякую ерунду. Он чувствовал, как колени Сьюзан прикасаются к его коленям, и, к великому своему удивлению, обнаружил, что член его робко начинает твердеть. После отъезда Морин — впервые по собственной инициативе. Чарли вдруг слышит свой громкий смех и видит, как вспыхивает Сьюзан. Она прелесть. Алое платье, розовые щеки, темные волосы с серебристыми прядками. Лиф платья упруго круглится на аппетитных грудях. Заиграла музыка, Чарли с радостью узнает знакомые каскады струнных: \"Кармен\" Мантовани. Это знак судьбы, теперь Чарли не сомневается, что все будет хорошо. Небеса к нему сегодня благоволят. Оба завершают ужин огромным пудингом \"дзабальоне\"[115]. Когда Чарли приносят огромный счет, он демонстративно протягивает официанту золотую карточку \"Америкэн Экспресс\". А после Сьюзан резко наклоняется над столом, ее лицо всего в нескольких дюймах от лица Чарли. Он чувствует запах духов, восхитительно плотский, земной; если бы запахи имели цвет, этот был бы коричневым, как глина, с примесью кроваво-красного. Чарли выпил примерно восемь бокалов вина, и теперь ему все было нипочем, сегодня он стреляет только в десятку. Как только они вышли из ресторана, Чарли обнял Сьюзан за талию, и она сделала то же самое, вполне непринужденно, ну, почти непринужденно и спокойно. Они направились к стоянке такси. Чувствуя, как она к нему прижимается, ощущая на своей щеке ее дыхание, Чарли не верил собственному счастью, потом радость сменилась гордостью, потом философским \"а что тут такого особенного?\".

— Я отвезу тебя домой? — полуспрашивая-полуутверждая, говорит Чарли, когда они подошли к стоянке и к ним направился толстяк в шоферской куртке, с волосами, забранными в хвост.

— Домой — это куда? — решается уточнить Сьюзан, и Чарли уже не удивляется ее словам.

— Ко мне, — тут же выпаливает он, как нечто само собой разумеющееся.

Машина резко трогается, как раз в тот момент, когда Чарли прильнул к губам Сьюзан. Он уже забыл эти ощущения, он почти тридцать лет целовался только с Морин, а после вообще ни с кем. Он забыл, что сердце может так трепетать от сладкой истомы.

Теперь, когда лицо Сьюзи было совсем рядом, он видит, что она не так уж моложава, что в глазах ее затаилось слишком хорошо знакомое ему отчаянье. Ну и пусть, пусть… Чарли весь растворился в этой ласке, которая согревает и нежит, как солнце… когда из английской зимы вдруг попадаешь в жаркую страну, всего на несколько дней отпуска.

Расплатившись с таксистом, он долго не может попасть ключом в прорезь замка. Через пару минут они, не сказав друг другу ни слова, поднимаются в спальню. Чарли тут же побежал в ванну, почистил зубы и, аккуратно сложив рубашку и брюки, переоделся в пижаму. Когда он вернулся, Сьюзан уже лежала, укрывшись одеялом. Чарли заметил, что плечи у нее голые. Она что-то рассматривает. Чарли узнал фотоальбом, который он швырнул на пол, когда искал платки.

— Прости, что я без спросу.

Чарли уверен, что там семейные фотографии, жена, он чувствует себя крайне неловко. Но, заглянув через плечо Сьюзан, не видит ни одного знакомого лица, только десятки снимков пристройки, на разных стадиях строительства, с разных ракурсов, они распиханы в строго хронологическом порядке, начиная с \"закладки первого кирпича\". \"Исторический момент! Начало великой стройки!\"

Чарли густо краснеет:

— Прости. Я, наверное, жуткий зануда.

— Глупости, ничего подобного.

Совсем ошалев от восторга, он замечает, что она абсолютно голая. И вдруг понимает, что и ему пижама совершенно ни к чему. Под пристальным взглядом Сьюзи он раздевается, чувствуя, что скоро дойдет до кондиции. Она с улыбкой откидывает край одеяла. И Чарли кажется, что он в жизни не видел ничего прекраснее ее тела. Хотя кожа ее кое-где растянулась и обмякла, хотя живот слегка отвис, хотя груди у нее гораздо меньше, чем ему казалось. Видимо, они были искусно приподняты удачно скроенным бюстгальтером.

Обняв друг друга, они целуются. К мятному холодку от его пасты примешивается характерный вкус аниса, освежитель рта, догадывается Чарли, чувствуя, как его член твердеет еще сильнее. Он проводит пальцем между ее ног. Как там все потрясающе влажно, все набухло, все в ожидании… Морин никогда не баловала его такими сочными щедрыми дарами. Даже клитор находится сразу, тут же набухает и наливается жаром под его пальцем.

Чарли жаждет ею овладеть, немедленно. Он ложится на нее и собирается начать, но в этот момент она вдруг шепчет:

— У тебя есть?

— Есть что?

— Защитные средства.

— От чего?

Сьюзан хихикает и нежно кусает его в шею.

— Резинки у тебя есть? Презервативы?

— Да-да, конечно. Не волнуйся. — Чарли облегченно улыбается.

Он вспоминает, что презервативы — в одном из карманов куртки, а куртка висит в холле на вешалке, выскользнув из-под одеяла, Чарли нагишом бежит вниз.

В холле довольно холодно, центральное отопление отключено уже несколько часов, Чарли слегка замерз, пока шарил по карманам. Ага, вот они, в пакетике три штуки, наверное, хватит, думает Чарли и тут же усмехается. Гигант нашелся. Конечно, хватит. Два вообще не пригодятся.

Серебристый, из фольги, пакетик выскальзывает из озябших пальцев Чарли и падает на телефонный столик, поставленный впритык к вешалке. Чарли наклоняется над столиком и краем глаза видит запись на блокнотном листке: Рут.

Он почти машинально берет со стола пакетик. Рут. Резинки. Рут. Кэсси.

У Кэсси положительный результат. У цветущей веснушчатой Кэсси — ВИЧ. Она сказала, что это из-за работы, у зубных врачей риск больше, чем у других. Любая ссадинка, и… Но мало ли что она сказала? Не хотела еще больше огорчать мать. Придумать можно все что угодно, любое невинное оправдание.

Страх перед СПИДом зловеще опускается над холодным холлом, как стрелка барометра, предвещающая бурю. Этот барометр в виде испанской гитары красуется на стене коридорчика, — одна из немногих реликвий, сохраненных Чарли на память об эпохе семейной жизни. Ретро-артефакт. Сьюзан Галлоуэй. А кто она, собственно, такая? Со сколькими она уже успела переспать? А как вообще заражаются СПИДом? Чарли делается не по себе. Он вовсе не уверен, что его нельзя подцепить во время поцелуя или когда пьешь из одного стакана… Он весь сжимается от страха и отвращения. И снова долго смотрит на блокнот. Потом поднимает голову и находит взглядом спальню, где его ждет Сьюзан, и промежность ее полна влаги, но эта манящая влага заражена смертоносными бациллами. Коварное ущелье, полное ядовитых вод.

— Чарли! Ну куда ты пропал? Иди же ко мне, любовь моя!

Он чувствует, что ноги его наливаются свинцовой тяжестью и, ни словом не отозвавшись, медленно подходит к лестнице, по пути выбросив пакет с презервативами в плетеную корзинку, стоящую у столика. Он возвращается в спальню.

— Представляешь, не нашел. Ни одного.

— Ай-ай-ай!

— Я был уверен, что еще есть. Прости.

— Не расстраивайся. Мы что-нибудь придумаем, верно? Найдем, чем друг друга порадовать. Ты согласен, мой дорогой?

Она снова откидывает одеяло, открыв все свое вяловатое тело, безжалостно освещенное слишком назойливым светом типового светильника. Она простирает к Чарли руки. Ее губы как кровавая рана. Чарли чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.

— Мне что-то нехорошо.

— Но чем я могу…

— Ничего не нужно. Я думаю, достаточно просто… немного поспать.

Чарли ложится, положив голову ей на плечо и закрывает глаза. Он чувствует, как мягкое плечо твердеет под тяжестью его головы, а через пару минут еле слышное дыхание прерывается судорожными вздохами. Пытается сдержать слезы, догадывается Чарли. Ему хочется ее утешить, успокоить, но как? Так ничего и не придумав, он позволяет себе расслабиться и погрузиться, как в наркоз, в сон, впрочем, омраченный сожалением.

--

— Это дурацкая затея, Питер, — говорит Морин, отрезая себе большой кусок морковного пирога. Диеты давным-давно заброшены, она ест все, что захочется, но часто ловит себя на том, что ей почти ничего особо не хочется. С тех пор как она прекратила ограничивать себя в еде, что было для нее незыблемым правилом жизни, лишние килограммы стали таять. Поразительно, как только она выпустила организм из-под контроля, он стал контролировать себя сам.

— Не понимаю, что в ней дурацкого. И не понимаю, почему ты так со мной разговариваешь. Я, между прочим, твой партнер, и не только по бизнесу.

— Сейчас не время обновлять парк машин. У нас нет пока возможностей.

— Но процентные ставки по займам просто смешные, как раз сейчас можно купить машины очень выгодно. Через полгода сами будем жалеть, если не решимся. Морин, ты посмотри, какой подъем, бизнес процветает. Все богатеют прямо на глазах. А чем мы хуже? Ты представляешь, чего мы можем добиться через пять лет, если будем действовать смелее? Вилла в Испании. Дом с бассейном. Да мало ли что еще…

Морин нетерпеливо барабанит пальцами по тяжелым гроссбухам, лежащим перед нею на столе. Стол стоит в маленьком кабинетике, это их офис. \"М. и П. Автошкола\".

— Ничто не стоит на месте, Питер. Сегодня капиталы дорожают, но вполне вероятно, что они начнут дешеветь, хотя об этом и стараются не говорить.

— Послушай, Морин…

Морин уже догадывается, что сейчас Питер разразится пафосной речью, его горячность очень трогательна, но иногда ее раздражает. Хватит, больше она не станет молча все это выслушивать.

— …ты живешь в прошлом. Но все теперь по-другому. Эта чехарда с резкими скачками цен, со взлетами и падениями, позади. Мы выбрались из пропасти. Профсоюзам намяли бока, поставили их на место. Мы, слава богу, избавились наконец от этих динозавров. Британия снова стала великой державой, Морин! Мы с тобой живем в великой стране! В огромной, до самых до небес. Здесь каждому даны колоссальные возможности, требуется только немного смекалки и здорового авантюризма.

Морин вздыхает:

— Прекрати, Питер. Я не собираюсь обсуждать с тобой \"эту страну\". Это беспредметный разговор. Ты вообще слишком доверяешь тому, что пишут в газетах. А я говорю о реальном положении вещей. Сегодня так, завтра иначе. Сегодня куча возможностей, а завтра, глядишь, ни одной. Да, иногда стоит кидаться в открывшуюся дверь, но иногда лучше и притормозить. Иногда лучше держаться подальше от стада баранов, которые несутся, не глядя под ноги, не замечая ни ям, ни круч. Обстоятельства меняются каждую минуту, но людям всегда хочется верить, что никаких неприятных перемен не происходит. Чтобы добиться успеха в бизнесе, надо уметь правильно оценивать происходящее в целом. Не зацикливаться только вот на этом…

Она тычет пальцем в стопку черных увесистых папок.

— В более широком смысле бизнес состоит не только из планов и цифр, из вложений, капиталов и наличности, от ее, как говорят финансисты, движения. В бизнесе главное — уловить реальные тенденции. Тут надо иметь чутье, постоянно держать нос по ветру. И чутье подсказывает мне, что в нашей экономике слишком все… горячо. Слишком… как бы это сказать… лихорадочно… ликование на грани истерики. Это настораживает, ненадежно все это. Мне сложно привести конкретный пример, но я точно знаю одно. Сейчас не время брать кредит в пятьдесят тысяч.

— Знаешь, я думаю, ты не права.

— Мало ли что ты думаешь…

— Я собираюсь заказать машины.

— А я собираюсь не подписывать чеки.

— Тебе совсем необязательно их подписывать.

— Было необязательно. До сегодняшнего утра. Я сказала в банке, чтобы отныне все денежные выдачи они оформляли только при двух подписях, твоей и моей.

Питер медленно опускается на серый стул:

— Ты мне не веришь.

Морин садится рядом и кладет ему на плечо руку:

— Я верю тебе, Питер. На сто процентов. Я люблю тебя. Но это и мой бизнес. И я хочу, чтобы все было честно, по правилам. Мы не будем делать никаких капиталовложений без моего согласия. И распоряжения. А я своего распоряжения нам не даю.

Питер несколько секунд сидит молча, чувствуя на плече тяжесть ее руки. Тяжесть и тепло, которое пробивается даже сквозь костюмную ткань.

— Договорились, Питер?

— Договорились, Морин. Вам виднее, шеф.

Он явно подтрунивает над ней, но Морин даже не пытается достойно ответить. Ее мысли сосредоточены на более важном деле. Безотлагательном. Надо спешить, пока не иссякли животворные волны, пока не настала пустынная засуха.

— Есть еще одна причина, из-за которой мне не хочется лишний раз рисковать.

— Ну, давай выкладывай.

Морин молчит. Она и сама не очень понимает, почему ей взбрело именно сейчас объявить о своем решении. Видимо, потому, что Питер начинает понимать одну вещь, которую сама она знает давно. Что в конце концов все будет так, как хочет она.

— Я хочу забеременеть.

— Забеременеть?!

— Да, милый мой повторюшка. Забеременеть.

Питер в изнеможении откидывается на спинку стула:

— Но тебе сорок семь лет!

— Теперь изобрели всякие лекарства. Возраст больше не помеха.

— Я не знаю, Морин. У меня уже есть трое.

— Ну появится еще парочка, это уже не принципиально.

— Парочка?

— Это из-за лекарств. У тех, кто их принимает, часто рождаются двойни. Я узнавала.

Глаза Питера делаются круглыми:

— Узнавала вообще или конкретно?

— Конкретно. Я пошла к врачу. Он отослал меня к специалистам. Я пошла. Те сказали, у меня неплохие шансы. Теперь нужно расслабиться и получить удовольствие.

Она лукаво улыбается. Питер хочет возразить, но он уже знает по собственному опыту: теперешней Морин — сильной, уверенной в себе — сопротивляться бесполезно. Он покорно кивает, озорно улыбаясь в ответ.

17

Весна 1990 года. На пороге очередное десятилетие, но крепок еще дух былого — азарт игры и легких выигрышей еще не выдохся. Чарли внимательно разглядывает два лежащих перед ним на столике письма. Томми сидит напротив, на нем рубашка от \"Габиччи\" и фирменные джинсы. Братья молчат уже несколько минут. Томми понимает, что крыть ему нечем, в голову не приходит никаких более или менее сносных аргументов.

— Этого не может быть. Чего-то они там напутали, — наконец бормочет он, хватая одно из писем.

Эти две фразы он повторяет как заведенный, раз в пятый. И сидящий напротив Чарли раз в пятый отвечает все той же репликой:

— Я вызывал четырех оценщиков. Все они называют примерно одну и ту же сумму.

— Но твой дом не может столько стоить, это же гроши. Чтобы цена упала со ста двадцати кусков до семидесяти? Всего за два года? Бред! Твои оценщики явно что-то подтасовали. Им за это дают премию.

— Это независимые эксперты.

— Где ты нашел независимых? Они же все повязаны. У них одна забота — как облапошить честного трудового человека.

— Ну что ж, у них это неплохо получается.

— Нам необходимо сосредоточиться и посмотреть, что там у тебя с магазином. Ведь этот… какой-то там Баттерхрен…

— Баттерфилд.

— Этот Баттерхрен сейчас припрется сюда и будет мотать душу…

Чарли вздыхает:

— Кредиторы крепко меня прижали. Я не платил им всем уже больше трех месяцев. Такие стали драть проценты, не продохнешь. А торговля в последнее время совсем не идет. Я тут все подсчитал. Сейчас сам посмотришь, — говорит он, сунув руку в ящик стола, где лежит картонная плоская коробка с разноцветным яблоком на крышке[116] — из-под бумаги.

Коробка плотно набита листками формата А-4, исписанными каракулями, такое впечатление, что писал дефективный ребенок. Цифры расползались по белому бумажному пространству, как микробы под микроскопом, они вырывались за поля, они теснились, они забирались друг другу на голову, они собирались в многозначные числа, а числа — в многоярусные кривые столбики, когда их складывали, делили или умножали. Чарли и сам не мог толком ничего понять, вглядываясь в свою писанину, поворачивая листки то так, то эдак.

Томми морщится:

— Твой бухгалтер видел все это?

— Нет, я ему не звонил, разговорчики по телефону — роскошь, которая больше мне не по карману. Ничего, справился и сам. Нормально. Я и сам могу все подсчитать. Только не пойму, куда задевался листок с цифрами за последний месяц… Господи ты боже мой!

Он с досадой роется в бумагах, на столе растет горка из листков, наконец совершенно случайно вытягивает три листка с загнутыми краями, испещренные иероглифами, вписанными явно впопыхах. Чарли очень внимательно на них смотрит, будто скрытый в них обесцененный металл может под его взглядом превратиться в золото, надо только хорошенько сосредоточиться, достичь предельной концентрации сознания, как это делали алхимики.

— Посмотри. Судя по всем этим цифрам, я мог бы выкрутиться. Можно капитализировать аренду. Я могу вернуть поставщикам часть товара, попробую добиться уменьшения процентных ставок. Все упирается в приток наличности. Которой, по сути говоря, нет. Вот что меня убивает. Мне бы продержаться до Рождества. Накануне Рождества у меня самая торговля. Да, проскочить бы Рождество, и тогда все может еще наладиться. Можно продать \"мерс\" и купить что-нибудь более скромное.

— Гораздо более.

— Ну да, да. Гораздо более.

— Ну и сколько тебе нужно, чтобы выкрутиться?

— Сорок.

— Сорок фунтов? Сорок шиллингов? Или сорок гребаных пятифунтовок? Сколько, Чарли?

— Сорок штук: Если я сумею наскрести сорок тысяч, после Рождества оклемаюсь, увидишь. Смогу спасти и магазин, и дом, все. Тяжело будет, конечно. Но у меня все получится, я уверен, что получится.

— А если взять еще один заемчик?

— Никто со мной не станет даже разговаривать, Томми. Про мои кредиты известно всей Англии и всей.

Америке до берегов Суони[117]. Все теперь занесено в компьютеры, до последнего пенни. Они будут от меня шарахаться, как от прокаженного.

Чарли поднимает глаза на своего младшего брата. Унизительные слова, которые сейчас придется произнести, жгут ему горло. Он сглатывает. Томми на него не смотрит, будто знает, что сейчас прозвучит.

— Томми, ты бы не мог…

Тут раздается звонок в дверь. Сквозь оконное стекло видна темная фигура. Но ни тот, ни другой не трогаются с места. В дверь снова звонят.

— Лучше поскорее с этим разделаться, — тихо говорит Томми.

Чарли смиренно встает и направляется к двери.

Господин, стоящий снаружи, выглядит отнюдь не так, как полагается выглядеть материализовавшемуся духу возмездия, вестнику судьбы. Он улыбчив и весел, у него русые волосы и густые темно-русые усы, а в руках — синий кейс с золотым кодовым замочком. Господин одаряет Чарли сердечной улыбкой и протягивает ему пухлую лапищу. Совершенно очевидно, что он счастлив его видеть.

— Мистер Бак!

— Да.

— Здравствуйте! Я Лесли Баттерфилд, сотрудник \"Северного национального банка\". Полагаю, вас известили о моем визите.

Чарли мрачно кивает, и Баттерфилд тут же устремляется к развалившемуся в кресле Томми, который встречает его сумрачным взглядом. Визитер и ему протягивает руку, Томми приходится ее пожать.

— Здорово! Я…

— Знаю, знаю.

Томми не называет своего имени, лишь глубже вдвигается в кресло.

— Вы позволите мне присесть?

Не дожидаясь ответа, Баттерфилд усаживается за столик и кладет кейс на полированную столешницу. Потом начинает колдовать над своим секретным замочком. Набрав код, мистер Баттерфилд оборачивается к Чарли:

— Полагаю, нам с вами пора обсудить кое-какие проблемы?

Он раскрывает кейс. Внутри все разложено с чрезвычайной педантичностью. Скоросшиватели с разноцветными цифрами и буквами в одной стопке, листки с текстом, кое-где закрашенным маркерами, — в другой; а сверху прозрачные папки с острыми, как нож, краями. Они снабжены наклейками, тоже очень аккуратными. Кейс у этого вестника судьбы поистине модель идеального миропорядка.

— Да, наверное, — обреченно говорит Чарли, усаживаясь в кресло, стоящее напротив.

— А не выпить ли мне стакан воды, как вы считаете, мм? — говорит Баттерфилд, доставая пачку документов из помеченной буковками папки, размер типовой, А-4.

Чарли встает и направляется в кухню.

— Надеюсь, обойдемся без ядовитого зелья? Заранее благодарю.

Он улыбается Томми, тот прикусывает губу.

— Особенности моей профессии далеко не всегда позволяют мне рассчитывать на любовь соотечественников, — доверительным тоном говорит Баттерфилд, и улыбка его делается еще более сердечной.

Чарли возвращается с полным стаканом и ставит его перед посетителем. Тот смотрит на стакан, на Чарли, затем на Томми.

— А не положить ли нам в этот стакан кусочек льда, мм?

— Льда нет, — говорит Чарли.

— О-о!

При этом известии физиономия посетителя мгновенно мрачнеет. Он философски кивает, как будто вдруг понял нечто такое, что до сего момента было выше его разумения. Потом лицо его немного проясняется.

— Это, разумеется, пустяки!

Сказав это, он вынимает из кармашка очки и водружает их на кончик носа. Очки слегка его преображают, придают значительность. И тут Чарли в первый раз ощущает легкий укол страха. Баттерфилд смотрит поверх очков на Томми.

— Простите. Так вы у нас…

— Я брат жертвы.

— Брат жертвы. — Баттерфилд чуть сдвигает брови. — Я не совсем хорошо вас понял.

— Я брат Чарли.

— A-а, теперь ясно. — Он отпивает глоток. — Очень теплая. Вы действительно уверены, что у вас нет ни кусочка льда?

— Боюсь, что именно так.

— Это пустяки. — Он снова смотрит поверх очков на Томми. — Так вы думаете, что ваш брат — жертва?

— Да-а, — говорит Томми, глядя на Чарли.

— И чья же он жертва? \"Северного национального банка\"?

Голос его звучит чуть более резко, чем раньше. Томми совсем не ожидал подобной реакции.

— Это всего лишь шутка, честное слово.

— Уверяю вас, мистер Бак, что нам сейчас не до шуток.

Батттерфилд делает выразительную паузу, потом снова с улыбкой смотрит на Чарли.

— Ну что же, Чарли. Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени?

— Не возражаю.

— Так вот, Чарли, похоже, вы попали в серьезный переплет.

— Да, похоже.

Следует очередная выразительная пауза.

— Мы не получили выплаты за этот дом за последние…

Он смотрит в листочек, на котором убористо что-то напечатано, причем цифр там больше, чем текста.

— …шесть месяцев. Мои коллеги из отдела, ведающего \"малым бизнесом\", сообщили, что примерно так же у вас обстоят дела с выплатой аренды и займов, выданных на закупку товара.

— Да, конечно, но ведь кое-что я все-таки выплатил. Я уже объяснил это вашему сотруднику… мистеру… не могу вспомнить его фамилию. У него седоватая бородка и…

Баттерфилд прерывает его взмахом руки: