Кэрол хотела выехать около семи, чтобы преодолеть грунтовку и добраться до Гилеада при дневном свете, но часы в доме Поротов отставали, а свои я оставил тут, так что она отправилась в дорогу не раньше восьми, когда уже начало темнеть. Надеюсь, она нормально доберется до города. Она ужасно нервничала.

Жаль, что она уезжает. Я так и не сумел достаточно с ней сблизиться, и теперь не знаю даже, когда она снова сможет сюда выбраться. В ней есть искренность, которой недостает большинству нью-йоркских девушек. Рядом с ней я чувствую себя как подросток, что вовсе не так плохо, как кажется, особенно для тридцатилетнего старика.

«Да ладно, – говорит противный голосок в голове. – Тебе просто хочется потрахаться».

Может быть. Эх. Возможно, в следующий раз следует встретиться в городе, на моей территории, а не на чьей-то еще.

После того как она уехала, вернулся к себе и попытался работать. Начал читать «Мельмота-скитальца» преподобного Чарльза Роберта Метьюрина. Текст сильный, но после книги Льюиса католические ужасы уже порядком надоели. Тут есть чем порадовать ценителей сцен жестокости: матери прижимают к себе изъеденные червями трупики детей (видимо, без этого готические произведения существовать не могут), а помирающим от голода заключенным приходится есть своих подружек (это что-то новенькое). Но инквизиции давно нет, все злодеи померли, и книга может разве что привести в ярость. Несомненно, роман будет как раз кстати, когда придет время утренних отжиманий, – адреналин творит чудеса! – но в остальном он достаточно бесполезный.

Вот уж не думал, что однажды стану болеть за папистов. Видимо, это все из-за Кэрол.

Теперь уже жалею, что не сделал никаких заметок о том рассказе «Белые люди», который Кэрол забрала с собой. Я уже почти все позабыл, а то, что приходит на память, кажется спутанным и однообразным. В одном из сборников нашелся еще один рассказ Мэкена: лондонского клерка по имени Дарнелл посещают загадочные видения древних городов, лесов и холмов.



Наши глупые предки считали, что мы можем стать мудрее, копаясь в «научных» книгах, возясь с пробирками, геологическими образцами и микропрепаратами. Те же, кто отказался от подобного безумия, знают, что душа мудреет от созерцания тайных церемоний и сложных и удивительных обрядов. В них Дарнелл нашел изумительный мистический язык, одновременно потаеннее и буквальнее церковных доктрин; и обнаружил, что в каком-то смысле весь мир – лишь одна большая церемония.



Рассказ написан замечательно, в нем есть настоящее волшебство, но отчего-то у меня начали блуждать мысли. Прочитав примерно половину, я опустил взгляд и увидел на подушке, прямо у себя под носом какое-то тощее существо, что-то среднее между сверчком, пауком и лягушкой. Заметив мой взгляд, оно застрекотало, запрыгало из стороны в сторону, принялось щебетать, визжать и грозить крошечным кулачком – и тут я проснулся. Книга лежала там же, где я ее оставил, а в окно бился громадный, рогатый как дьявол белый мотылек.

Теперь уже, наверное, полночь, и эта ночь самая холодная. Вот что странно: весь день стояла жара, но к вечеру похолодало. Здесь так сыро, что перепады температуры ощущаются острее. Кэрол жаловалась, что из-за этого ей прошлой ночью приснился кошмар, но не захотела ничего рассказывать.

Только что проверил: да, уже за полночь. Теперь у меня за спиной тридцать лет. Куда-то подевался еще один день рождения. Куда уходят все эти сволочи?

Четвертое июля

Трудно было догадаться, что этот день – праздничный. Утро было сумрачным и сырым. Фрайерс выбрался из постели и начал ритуал утренних упражнений. Вчера он их пропустил, и отчего-то сегодня заниматься было сложнее. Вместо того чтобы сделать на одно отжимание больше, чем в прошлый раз, он едва смог сделать на одно меньше.

Фрайерс потратил почти все утро за «Мельмотом», но к полудню его уже тошнило от трупов, а от путаного сюжета начинала кружиться голова. Все эти рассказы в рассказах, вложенные один в другой, – по отдельности они стали бы отличными заданиями для студентов, но вместе были просто утомительны. Он с радостью отложил книгу и сделал перерыв на обед. Дебора работала в саду под присмотром нескольких кошек помоложе, но приготовила для гостя еду: салат с яйцом, имбирные коврижки и высокий стакан с молоком. Фрайерс пообедал, рассматривая рекламу семян в «Домашних известиях».

Когда он вышел из кухни, оказалось, что погода прояснилась и с небес уверенно светит солнце. Утренняя сырость постепенно отступала, становилось теплее. Фрайерс рассеянно оглядел свою комнату в надежде развеяться. Взгляд остановился на вазе с розами; на фоне зеленоватых стен темно-красные цветы казались яркими, как языки пламени.

Цветы… Не худшая мысль. Фрайерс натянул кеды, взял «Определитель диких растений» и отправился на прогулку.

Спускаясь по склону заднего двора, он решил, что пойдет вдоль небольшого ручейка и проследит, куда тот течет. По его воспоминаниям, вода, пробив извилистое русло на север, через заброшенные поля, похоже, исчезала в лесу. Как раз отличное место для начала исследований. На мелководье он заметил с десяток мелких серебристых рыбок; несколько мертвых плавали брюхом кверху и лежали в грязи на берегу. Лягушек, которых он слышал прошлой ночью, нигде не было видно. Вероятно, они весь день спят; Фрайерс надеялся, что он сам сумеет уберечься от такой привычки.

У первого поворота ручья до него донеслись свист и шорох. Порот – высокий силуэт на фоне солнечного света, склоненная голова, упрямо стиснутые зубы – размахивал косой, расчищая поле от сорняков. Он напомнил Фрайерсу статиста из какого-нибудь фильма Эйзенштейна. Или Мрачного жнеца, когда выпрямлялся.

При приближении Фрайерса фермер остановился.

– Добрый день, – окликнул он гостя. – Куда это вы собрались?

– Просто гуляю.

Порот ухмыльнулся.

– Не хотите попробовать? – То ли приглашающе, то ли вызывающе протянул он косу.

Фрайерс вздохнул.

– Чего бы не попробовать. Надо же узнать, чего мне недоставало в жизни. – Он продрался сквозь высокую траву и взял у Порота косу.

– Держите ее вот так, – сказал фермер, поворачивая лезвие в правильное положение, – и работайте вот… – Он показал руками, – …так.

Вцепившись в косу как в ручки велосипеда, Фрайерс нацелился на травяную кочку и взмахнул орудием. Длинное, сияющее на солнце изогнутое лезвие без всякого вреда просвистело мимо и чуть не воткнулось ему в ногу.

– Вы слишком сильно размахиваетесь, – сказал Порот; если неуклюжесть гостя его и позабавила, он хорошо это скрыл. – Не нужно так изгибать тело.

Фрайерс попробовал еще раз. Он управлялся с инструментом так же неумело, но лезвие зацепило верхушки сорняков и начисто их срезало.

– Вы ее здорово наточили, – заметил Фрайерс, глядя на косу с куда бо́льшим уважением.

Порот сунул руку за пазуху и извлек длинный прямоугольный камень.

– Острая как бритва, – заверил он. – Я правлю лезвие раз десять за день. Но лучше держать его повыше: если зацепите камень, косу можно будет разве что выкинуть. А мне еще работать и работать.

Фрайерс поднял лезвие повыше, но так удерживать косу оказалось еще труднее, слишком много нагрузки приходилось на плечи. После нескольких взмахов они начали болеть.

– Ох! – сказал Фрайерс. Удовольствие от первых успехов успело улетучиться. – Эту штуковину следовало бы делать поменьше, а лезвие – полегче. Мне не нравится эта конструкция. Не размахнешься как следует, не сбив себя с ног.

Порот улыбнулся.

– Друг мой, эта конструкция используется вот уже тысячи лет без всяких изменений. Вам нужен серп. Он меньше и держится одной рукой. Лежит у меня в доме.

– Отлично, – сказал Фрайерс неискренне. – Это будет моим следующим занятием. – Он вернул косу Пороту. – На сегодня с меня хватит уроков фермерства. Думаю, пора становиться естествоиспытателем.

Он помахал рукой и пошел прочь. Порот посмотрел ему вслед.

– Только берегитесь щитомордников. Говорят, в этом году лес ими кишит. На прошлой неделе брат Мэтт видел парочку милях в трех ниже по течению. Не стоит ворошить всякие норы и кусты или переворачивать камни.

Фрайерс замер и подозрительно уставился на землю.

– А что, если он меня укусит?

Порот пожал плечами и занес косу, готовясь к работе.

– Вы не умрете, – сказал он. – Но удовольствия от этого никакого. – И он принялся ритмично и уверенно размахивать косой.

Фрайерс с куда меньшей уверенностью направился дальше вниз по течению. Он знал, что Порот с удовольствием рассказывает всякие ужасы и ему, вероятно, нравится нервировать гостя из города, но его исследовательский пыл все равно поугас.

Хуже всего оказались комары. Возле дома их было не очень много, но воздух над ручьем буквально гудел. Фрайерсу приходилось безостановочно от них отмахиваться. Еще кругом были гусеницы, толстые зеленые, которые лопались, если на них наступить, и мелкие желтые, свисающие с каждого дерева на невидимых ниточках. Несколько раз Фрайерсу приходилось снимать очки, потому что между стеклами и глазами застревали какие-нибудь жучки или листья.

Примерно сотню ярдов трудно было понять, где заканчиваются поля и начинается лес. Приходилось держаться поближе к ручью. Фрайерс пробирался по едва заметной тропинке вдоль берега; вокруг нее теснился непроходимый подлесок. Поначалу он радовался, что прихватил с собой определитель, и то и дело останавливался и рассматривал цветы – те, что не успел затоптать.

Присев на корточки, он опознал бутоны болотного гибискуса, который помнил по «Запрещенным играм», и цветок под названием зверобой продырявленный; книга без особой нужды рекомендовала не употреблять его в пищу. Судя по всему, в лесу было полно ядовитых растений. Фрайерс тщательно запомнил трехдольчатый листок ядовитого плюща. В какой-то момент, заметив крупный, экзотический на вид цветок, он решил было, что отыскал какую-то редкую черную орхидею, но это оказалась всего лишь «скунсовая капуста», она же – симплокарпус вонючий. Вскоре повсюду стали видны громадные кусты того же растения; Фрайерс решил, что в этом есть что-то поучительное.

К этому времени ему надоело выискивать новые названия. Лес сгущался, высокие деревья образовывали арочный свод, заслоняющий солнце. Пытаясь следовать по течению ручья, Фрайерс все углублялся в заросли сквозь ветви, которые преграждали путь и хлестали его по лицу, и наконец обнаружил, что придется промочить ноги. Тропинка окончательно пропала, и подлесок подступил к самому берегу. Джереми закатал штанины и неуверенно опустил в воду одну ногу в кеде, потом другую. Вода была холодной, как в роднике, и он вообразил себе ледяные пещеры глубоко под землей. Фрайерс стиснул зубы и пошел дальше. Вскоре холод как будто отступил; либо он к нему привык, либо ступни совершенно занемели. Впереди через ручеек, будто мост, перекинулась невысокая арка из гнилых стволов и лиан. Фрайерс пригнулся и прошел под ней, шлепая кедами по воде.

Дальше поток сворачивал на запад, и за аркой образовался небольшой круглый пруд с песчаными берегами. Вокруг росли изящные дубы, корни которых скрывались под поверхностью. Сюда явно приходили на водопой животные, на мокром песке остались следы: одни – определенно, олень, другие – то ли лиса, то ли собака какого-нибудь фермера. Фрайерс пожалел, что не взял с собой определитель следов. Вряд ли удастся отыскать их по памяти.

Он пошел вперед, гадая, отчего место кажется таким знакомым. Может быть, оно ему приснилось?

Он вышел в самый центр пруда; вода поднялась выше лодыжек. Вокруг слышались только редкие выкрики птиц, перекликающихся высоко в кронах деревьев. Воздух звенел от их голосов.

Отчего-то Фрайерс почувствовал себя недостойным, грязным, как будто он сам и есть та скверна, из-за которой подняли крик птицы. Внезапно он ощутил работу собственного тела: маслянистые выделения из пор, шум проходящего сквозь ноздри воздуха, мерзость города, прицепившуюся к волосам, мерзость своей собственной плоти, мерзость глубоко в себе самом. Ему не следовало здесь находиться. Его разуму, человеческому разуму – да и любому другому – не было здесь места. Этот пруд не предназначался для мыслящих существ. Мысль его оскверняла. Фрайерс ощутил чужеродность обуви у себя на ногах: ткань, краска, резина; городская грязь, что его породила. Он опустил взгляд, чтобы осмотреть себя, и увидел, как у лодыжек плещется вода, а в ней – отражается он сам.

Одно мгновение два существа – городской житель и лесной человек – рассматривали друг друга. И на одно мгновение прекратились все звуки, все движение. И он в полный рост растянулся в пруду.

Потом Фрайерс встал. По плечам и волосам стекала ледяная вода. Он снова услышал, как кричат птицы, от ярости или восторга – не разобрать, увидел проникающие сквозь листву золотые лучики солнца. Его охватило страстное желание; необъяснимая сила потянула на запад. И когда он, как игла компаса, безошибочно повернулся в нужном направлении и посмотрел на запад со своего места в центре пруда, деревья как будто расступились. Фрайерс увидел серебряную полоску ручья, уходящую вдаль, в самое сердце леса, туда, где бывали только звери да птицы. Глядя на нее, он и хотел, и боялся идти дальше, и внезапно его охватила такая усталость, что он развернулся, выбежал из ручья и в изнеможении упал на песок.

К вечеру на небе снова собрались облака. В воздухе витало предчувствие дождя. Фрайерс глубоко вздохнул, поднялся на ноги и направился домой, сообразив наконец, где видел оставленный позади пруд. В игре «Диннод», на карте под названием «Пруд». Сходство было пугающим.

Весь оставшийся день небо оставалось серым, но дождь так и не прошел. Ночью все звезды прятались за облаками.



После дневной прогулки я так проголодался, что за ужином согласился на вторую порцию пирога. Вот тебе и сила воли! Не удивлюсь, если к концу лета наберу еще несколько фунтов.

Сарр с Деборой казались встревоженными. Думаю, нам всем недоставало Кэрол. Или, может, все дело в погоде, в ощущении, которое обычно возникает перед дождем: как будто все напряженно ждут чего-то затаенного. И уж точно они ни разу так не срывались на кошек, как сорвалась сегодня Дебора. Всю прошлую неделю она пыталась убедить Сарра надеть кошкам на шеи бубенчики: она жалеет всех мышек и птичек, которых они убивают. И когда Тови явился в кухню с полной пастью перьев, из которых торчала единственная желтая лапка, у Деборы чуть не случился припадок. Она схватила нож и погналась за котом вниз по крыльцу и почти через весь огород, но потом наконец остановилась и с пристыженным видом вернулась на кухню. На секунду мне показалось, что она всерьез собирается его прирезать.

Поздравил Поротов с Днем независимости, но это не произвело на них особого впечатления. Они считают этот день в первую очередь торжеством в честь вооруженных сил, юбилеем войны и поводом поотлынивать от работы. В Гилеаде определенно нет никакого ощущения праздника; среди остальных дней в году этот выделяет только поверье, которое с мрачным видом процитировал Сарр: «в июле месяце, четвертого числа да кукуруза по колено наросла». Увы, из-за того, что он взялся за посев так поздно, кукуруза не достает и до лодыжек! Неудивительно, что он такой мрачный.

Но, думаю, я сумел поднять настроение, рассказав о своих дневных приключениях, то есть о своей прогулке. Пороты, кажется, интересовались каждой деталью – так родители расспрашивают ребенка о том, как прошел его день в школе. Уверен, оба они много раз ходили по этой тропинке, ведь она проходит прямо через их поля. С другой стороны, мне всегда было интересно слушать о том, как гости города провели первый день в Нью-Йорке, и, полагаю, они испытывали то же удовольствие от возможности увидеть знакомое окружение свежим взглядом. Так что я расстарался как мог, чтобы их не разочаровать: преувеличил свою нелюбовь к насекомым и страх того, что я оказался в лесу наедине со змеями, волками и трясинами. Может быть, немного и перестарался, но, думаю, их это позабавило.

По крайней мере, Дебору. Она сказала, что в следующий раз мне стоит сунуть за ухо веточку блоховника; якобы он отгоняет самок комаров (кусаются именно самки). Пообещала срезать для меня несколько веточек – она выращивает блоховник у себя в саду.

Не уверен, что Сарр всегда понимал, что я шучу, и, вполне возможно, втайне меня презирал. Впрочем, у меня возникло подозрение, что в основном он за меня беспокоился. Только к лучшему, – с невероятно серьезным видом заявил он, – что я остановился у изгиба, ведь зайди я на пару миль вглубь леса дальше по течению, оказался бы в болотистой глуши, где легко заблудиться. Сразу за болотом, по его словам, начинаются земли, где по ночам иногда можно заметить над землей клубы пара и болотного газа, блуждающие огни и деревья, которые обычно не растут в этих местах, – тот самый Закуток Маккини, о котором вчера говорили в магазине; там, где были убиты две девушки.

Теперь воспоминания о прошедшем дне кажутся размытыми, как сон. Рад снова оказаться в помещении, с постелью, книгами, лампой и четырьмя стенами, которые отгораживают меня от ночи. В такое время ферма кажется крошечным островком, и только полный идиот решился бы отправиться в темноту, где ему совершенно не место.

Устал до изнеможения и так хочу спать, что больше не могу писать.

Пора откладывать дневник и ложиться. Кэрол, наверное, тоже готовится ко сну и даже не подозревает, как ей повезло оказаться в окружении всего этого цемента, кирпичей и шумных, отлично освещенных улиц… Пусть Манхэттен тоже остров, он ничуть не похож на эту ферму. Почти наверняка он приснится мне и этой ночью, такой надменный, громадный и безопасный.

* * *

Четвертое июля



Дорогой Джереми,



Кажется, не тебе одному придется провести лето в одиночестве. Вернувшись домой прошлым вечером, я обнаружила, что моя соседка по квартире пропала. Она набрала на машинке записку, в которой сообщила, что отправляется в поездку с одним из своих приятелей (я не способна за ними уследить) и что мне нужно хранить ее почту и поливать растения, пока ее не будет. Не написала даже, куда собралась. Не понимаю, как она могла вот так сняться и уехать, никак меня не предупредив, – это ужасно бесцеремонно. Но, полагаю, ничего другого от нее и не следовало ожидать. Она всегда была невероятно безответственной. Слава небесам, она хотя бы оставила свою долю платы за квартиру: две аккуратные пачки с пометками «июль» и «август» – точно до последнего цента, чтобы хватило до конца лета.

Да, на случай если это было недостаточно очевидно, я отлично провела выходные. Правда-правда! Мне этого очень не хватало. Я напишу Поротам записку с благодарностью за гостеприимство, как только закончу это письмо. Они оба отнеслись ко мне с невероятной душевностью, и надеюсь, что мне еще подвернется случай с ними увидеться. Ты даже не представляешь, как они отличаются от людей, которых я встречаю в городе.

И, хочешь верь, хочешь не верь, но я добралась до Нью-Йорка всего за полтора часа и без всяких проблем нашла место на парковке. Видимо, все из-за праздника. Весь город кажется заброшенным. Возвращаться, конечно, было грустно, но я вспоминала о Поротах, о природе, о тебе и обо всех этих кошках.

Рози зашел в гости и настоял на том, чтобы отвести меня поужинать в ресторан. Он заметил, что мне следует радоваться дополнительному пространству и тому, что всякие приятели Рошель не будут все время шнырять по квартире. Он, конечно, прав, и в каком-то смысле я рада, что она уехала, но мне все равно немного одиноко. Я по ней скучаю. Как знать, может, соскучусь и по тебе…

Шестое июля

Хотела ли она поддразнить его своим письмом? Оглядываясь назад, Кэрол вынуждена была признать, что в ее словах был некий расчет. Но тогда она лишь надеялась получить новое приглашение на ферму. Девушка вовсе не ожидала, что Фрайерс сам окажется в городе – и всего через два дня.

– Думаю зайти в тот ресторан, – начал он, позвонив ей на работу, – вдруг они нашли мою злосчастную сумку, – и потом, как будто невзначай, добавил: —Мне показалось, что тебе не помешает компания. Вот и приехал.

Фрайерс звонил с центрального автобусного вокзала. Была среда, почти четыре часа, погода стояла душная и сырая. Этим утром, прочитав записку от Кэрол, он доехал на попутке до Флемингтона и сел на ранний автобус до Нью-Йорка. И хотя сначала ему нужно было зайти на Банковскую улицу, обыскать квартиру и поговорить с новыми жильцами, вечер оставался свободным. Не хочет ли она поужинать вместе? Он мог бы зайти за ней в семь тридцать.

Два часа, оставшиеся до конца рабочего дня, Кэрол провела в мечтах о предстоящем вечере. Фрайерс не сказал, где собирается ночевать. Вероятно, надеялся на место у нее в квартире, в ее постели. Мысль была тревожной, но, несомненно, привлекательной. Девушка так и эдак крутила ее в голове.

Но в первую очередь ее поразила его самонадеянность. Неужели он всерьез считает, что она обязана уступить ему просто потому, что отказала прежде; даже дважды, если считать первое их свидание? Да, вполне вероятно. Учитывая, каким придирчивым, упрямым и педантичным становился порой Фрайерс, девушка не удивилась бы, обнаружив, что он один из тех людей, которые придерживаются точного графика: на первом свидании – поцелуй, на втором – что-нибудь посерьезнее, на третьем – секс.

Но, может, и в этом она ведет себя старомодно? Может, она живет в прошлом? В конце концов, Джереми уже был один раз женат. Возможно, он уже давно сократил привычные три дня до одного насыщенного вечера. В таком случае, Кэрол уже дважды у него в долгу, хотя это не делало возможную близость более привлекательной. Девушка не собиралась отдаваться кому-либо исключительно из-за давления чужих ожиданий. Ее любовником должен быть кто-то особенный, а не просто мужчина, которому не терпится получить причитающийся ему секс.

И все же… И все же, к концу проведенных вместе выходных она смирилась с мыслью, – нет, твердо решила, – что переспит с ним, если не на ферме, то где-нибудь еще. Еще в первую их встречу Кэрол поняла: он станет ее избранником. Уже тогда она готова была распрощаться с девственностью, и с тех пор решимость только возросла.

Как здорово будет оказаться этой ночью в одной с ним постели, знать, что он находится рядом в темноте внезапно опустевшей квартиры, чувствовать прикосновение его кожи, теплой по сравнению с прохладными простынями. На следующее утро им не придется рано вставать. Можно будет вместе проспать до полудня.



День все никак не заканчивался. Свет по-прежнему проникал в высокий зал сквозь потрепанные края штор. Сами шторы сияли на солнце желтым; неподвижный горячий воздух сковывал, как стены тюрьмы. Кэрол присела на корточки, чтобы выровнять содержимое тележки, и почувствовала, как блузка липнет к потной коже. Стало немного тревожно. Если в самом начале июля стоит такая жара, что же будет дальше?

Девушка толкала перегруженную тележку сквозь безумный лабиринт полок и столов; она шагала в такт размеренному поскрипыванию колесиков, но мысли витали далеко от нудной работы. Оказавшись в застекленном кабинете, чтобы заполнить оставшиеся бланки подписок, Кэрол испугалась, что вот-вот упадет в обморок: кондиционер не работал с прошлого сентября, и из-за составленных вместе трех столов помещение казалось меньше, чем обычно, и вдвое более захламленным. Ее собственный стол практически скрылся под стопками «Библиотечного журнала» и книгами в порванных мягких обложках; нижний ящик застрял намертво, его деревянная поверхность была липкой на ощупь. Кэрол провела ладонью по влажным волосам и безвольно осела на стуле. Этой ночью заниматься любовью будет очень жарко.

Потом, поднимаясь на второй этаж со стопкой возвращенных книг, чтобы как-то заполнить оставшийся час работы, она прошла мимо полок с детской классикой и вдохновляющей литературой, возле самых дверей: «Маленькие женщины» в пересказе для юных читателей, «Король Артур и его веселые разбойники» с иллюстрациями в викторианском стиле и «Великие подростки истории» с девчонкой Жанной д’Арк на обложке. Тонкие и красочные книжки с заломленными страницами и потрепанными корешками казались хранилищами невинности, к которой после этой ночи у нее уже не будет доступа. Кэрол остановилась у справочного стола, перед рекламным проспектом организации девочек-скаутов – памятником какой-то давней агитационной кампании – и оказалась лицом к лицу с тщательно подобранной по расовому разнообразию группкой смеющихся девочек. Они тоже казались обитателями иного, более невинного мира, который теперь уже постепенно уходил в прошлое. Будут ли они так же смеяться для нее завтра?

Кэрол одернула себя. Хватит! На все следует смотреть в перспективе. В конце концов, крохотный клочок кожи и несколько капель крови не идут ни в какое сравнение с казнью Агнессы Римской, колесованием Екатерины Александрийской, муками, которые претерпела святая Урсула от рук гуннов, или гибелью епископа Марка из Аретузы, зажаленного насмерть осами. Стоит ли воображать то, что она собирается сделать сегодня вечером, каким-то мистическим действом?

Дневная духота понемногу отступала. Кэрол прошла в переднюю часть помещения и оставила книги на столе возвратов возле подоконника. Этажом ниже здесь лежали стопки «бестселлеров по десять центов». Здесь же книги были запачканными и выцветшими на солнце, но рассыпанные по обложкам медальки награды Джона Ньюбери сияли, словно символы чистоты.

Чистота! Кэрол снова охватило глупое сожаление. Этой ночью она покинет этот мир. Девушке показалось, что она как будто получила смертный приговор и смотрит на все вокруг в последний раз.

Вокруг сидели дети. Некоторые читали вслух, старательно складывая губы в нужные слова, другие молча продирались сквозь тексты посложнее или, одурев от жары, блуждали вдоль полок, вытягивали случайные книги и чаще всего не возвращали их на место. Все они так погрузились в чтение или мечты, что не обращали внимания ни на Кэрол, ни на миссис Шуман. И в отличие от взрослых на первом этаже, здесь скучающие были сразу видны: они нетерпеливо листали книжки с картинками или спорили с друзьями. И все равно в это время на втором этаже было тише, все казались необычайно присмиревшими, и среди читателей почти не возникали серьезные разногласия, в которые требовалось бы вмешаться. По залу разносилось негромкое бормотание, лишь изредка прерываемое смехом или жалобным писком. Эти звуки казались Кэрол удивительно умиротворяющим.

Перед самым закрытием она направилась к полкам в дальнем конце помещения, чтобы вернуть на место несколько книг, свернула за последний стеллаж и застала неожиданную сцену: бледная тощая девчонка со спущенными до колен трусиками как раз задрала подол платья выше пояса. Двое мальчишек, которые сидели перед ней на корточках, вскочили на ноги, с шумом бросились прочь между полок и пропали за углом. До Кэрол донесся топот их ног. Один мальчишка пронесся через весь зал прямиком к двери, другой задержался лишь на секунду, схватил кепку и бросился вслед за приятелем.

Девочка же замерла на месте, виновато распахнув глаза. Она успела натянуть трусики прямо поверх помятого платья, но все еще сжимала их резинку обеими руками. Потом внезапно выпустила резинку, кое-как пригладила подол и выкрикнула: «Я ничего не делала!»

Это была истинная правда. Она определенно не сделала ничего, что заслуживало бы наказания. Кэрол не удержалась и шепотом прочитала ей короткую лекцию о том, как «некоторые люди могут воспользоваться чужой невинностью», но ничего не сказала, когда через несколько минут за девочкой пришла раздражительная на вид мамаша.

По правде сказать, – хотя Кэрол не торопилась признаваться в этом даже самой себе, – сцена ее позабавила и – в каком-то извращенном, скрытом уголке души – возбудила. Она не могла выбросить из головы картину: смело задранное платье, солнечные лучи на голых ногах, двое мальчишек, как будто преклоняющихся перед бледной, безволосой складочкой кожи размером едва ли с печенье с предсказанием. В тот момент в девочке была какая-то своеобразная властность. К Кэрол вернулись собственные воспоминания: игра в доктора с соседскими мальчишками, потом – «магия тела» в комнатке над гаражом и… какая-то виденная ею картина? Группа мужчин в страхе и изумлении глядит на связанное обнаженное тело на алтаре. Какая-то иллюстрация в детской книге? А может быть, сон?

Всего лишь сон. Но вечером, когда она уже готовилась к приходу Джереми и, запрокинув голову, стояла в душе, ощущая смутное возбуждение от стекающей по коже и векам воды, видение все еще не рассеялось.



Джереми пришел почти на полчаса раньше времени, пробормотал что-то о жаре и шуме снаружи и мусоре в коридоре на первом этаже. В ресторане его сумку не нашли, не оказалось ее и в квартире, и арендующая ее пара, по его словам, обращалась с ним как с незваным гостем. Он посидел с приятелями, они выпили, но разговор быстро наскучил. Фрайерс уставился на Кэрол, как будто ждал, что она все поправит.

Она только что вышла из душа и все еще была в халате, а мокрые волосы завернула полотенцем. То, что Джереми пришел так рано, немного выбило ее из колеи, и, впустив его в здание, она торопливо натянула лифчик и трусики и пробежала по квартире – собрала разбросанные повсюду предметы одежды, смела их в общую кучу у шкафа, стерла крошки с кухонного стола и собрала волосы, скопившиеся в стоке ванны – а потом прищурившись вгляделась в собственное отражение в запотевшем зеркале. Отражение казалось встревоженным и бледным, хотя при таком плохом освещении трудно было сказать наверняка. Для верности девушка ущипнула себя за щеки, как делала Скарлетт О’Хара перед встречей с поклонниками.

Вот только Скарлетт О’Харе никогда не приходилось расхаживать по квартире в махровом халате и тюрбане из полотенца, и ни один из ее поклонников не явился бы к ней с пятнами от пота на рубашке и запахом перегара изо рта. Вечер начинался несчастливо; по крайней мере, Кэрол так думала до тех пор, пока Джереми не устроился на диване в гостиной, не оглядел ее с головы до ног и не сказал:

– Знаешь, ты сегодня выглядишь просто отпадно.

Она ожидала, что его губы скривятся в саркастичной улыбочке, которая зачастую была единственным знаком того, что он шутит. Но его лицо и взгляд оставались серьезными.

Девушка нервно поправила пояс.

– Думаю, мне стоит одеться.

– Не стоит стараться ради меня!

Она рассмеялась.

– Я думала, мы пойдем куда-нибудь поужинать.

– Конечно, но можно не торопиться. Присядь хоть на минутку.

Он похлопал сиденье рядом с собой, потом отдернул руку, как будто испугался собственной наглости.

Удивляясь своей, девушка села.

Какое-то время они молчали, как будто каждый обдумывал значение этого нового шага. Кэрол услышала, как сровнялось их дыхание. Сидя так близко от Джереми, она ясно чувствовала, как мало одежды у нее под халатом. Если бы Джереми по какой-то прихоти протянул руку и прикоснулся к ней, то обнаружил бы под халатом лишь отмытую дочиста кожу. Ее все еще покалывало после душа.

Наконец с негромким вздохом он протянул руку и почесал колено.

– Боже мой, – сказал он, – напомни мне никогда больше не пить на пустой желудок.

– Я могу сварить кофе, – предложила Кэрол, поднимаясь на ноги.

– Нет-нет, сиди, от него будет только хуже. Одна чашка – и я чувствую себя так, будто пробежал марафон. – Он похлопал себя по груди. – А после двух мне всю ночь не уснуть. В последнее время я даже без кофе засиживаюсь все позже и позже. Все расписание полетело к черту.

Кэрол кивнула.

– Со мной то же самое. Наверное, непривычно быть одной в квартире.

Она посмотрела, как ползут по стене последние солнечные лучи, и неприятно удивилась тому, как убого выглядит квартира, даже в угасающем свете. В гостиной все еще витал запах Рошель, особенно рядом с диваном, на котором они сидели. Рошель всегда спала на нем, когда была дома. В разложенном виде он становился гораздо больше, чем постель Кэрол. Девушка подумала обо всех мужчинах, которых видел этот диван. Она заранее решила, что этой ночью они будут спать именно на нем.

– Моя соседка была самым шумным человеком из всех, кого я встречала, – сказала она и удивилась прошедшему времени в собственной фразе. – Иногда я выключала свет у себя в комнате и слышала ее храп. А уж когда приходил кто-нибудь из ее приятелей… – Девушка скривилась. – Я слышала их даже сквозь закрытую дверь. Наверное, из-за этого тишина кажется такой непривычной. В последнее время я ложусь только в два-три часа ночи.

– Правда? Тогда на ферме ты отправилась спать куда раньше.

В голосе у Фрайерса звучала смутная обида. Боже мой, иногда он такой ужасный эгоист! По крайней мере, он не потерял интерес.

– Я очень устала после дня в дороге, – сказала Кэрол. – И мне все равно не удалось нормально выспаться.

– Да, помню. Ты говорила что-то о кошмарах. Мне бы тоже снились кошмары, если бы надо мной висели все эти жуткие картинки! Почему бы в следующий раз тебе не остаться со мной? – он быстро глянул на нее.

– Как знать, – откликнулась Кэрол. – Может быть, так и сделаю. – Она заметила, что ее слова его удивили, и чуть не рассмеялась. – Но только, – добавила она, – если пообещаешь, что мне больше не приснятся кошмары.

Фрайерс покачал головой.

– Этого я обещать не могу. Но я буду рядом, когда ты проснешься.

– Правда? – Кэрол с улыбкой подалась поближе к нему. – И какой же, по-твоему, от этого будет толк?

– Даже не знаю. Могу поговорить с тобой, немного успокоить. И всегда могу сделать вот так…

Вся нервозность Кэрол вспыхнула с новой силой, когда Джереми ее обнял. Она не понимала, в чем дело. Она ведь гордится своей худобой. Наконец пришло время оставить в прошлом все прежние комплексы и дать свободу естественной страсти. Вскоре она ляжет на спину и станет женщиной – она ведь всегда этого хотела, Джереми станет ее любовником по-настоящему; пелена спадет, и тайна будет раскрыта. Но вместо этого она чувствовала, как напрягается все ее тело, как яростно бьется сердце и начинают дрожать руки. Да что с ней вообще такое?

Не то чтобы у нее не было времени на подготовку; она прожила на свете практически четверть века. Кэрол отлично понимала, что произойдет дальше, или, по крайней мере, что должно произойти: все, что он с ней сделает, и как она должна реагировать. Как будто знала все ответы еще до того, как ей начали задавать вопросы.

– Пожалуйста, Кэрол, не зажимайся, – негромко произнес Фрайерс у самого ее уха. Ни разу он еще не говорил с ней с такой нежностью. – Просто сядь и расслабься. Я не сделаю тебе больно, честно. Даже с места не сдвинусь.

Его рука замерла у нее на бедре. Кэрол казалось, что прижатая к ее халату ладонь – это живое создание, которое двигается и дышит вместе с ней.

– Расслабься, – прошептал он. – Расскажи мне о чем-нибудь.

– О чем? – Собственный голос ее напугал; он казался таким напряженным и беспомощным, что она едва его узнала.

– О чем угодно. Расскажи какую-нибудь тайну. Или сон.

Кэрол заставила себя расслабиться.

– Я храню свои тайны для исповеди, – сказала она. – И не запоминаю сны.

– Кроме того, на ферме Поротов. Помнишь?

– Да, кое-что. Всего я не вспомню.

– Неважно. – Он подтянул ее к себе. Полотенце у девушки на голове распустилось и неслышно упало на диван. – Давай. Рассказывай.

– Подозреваю, он приснился мне из-за этих странных карт, которые подарил тебе Рози, – сказала Кэрол. – Некоторые картинки никак не шли у меня из головы. – Она неохотно вернулась мыслями в прошлое. – Помню, что оказалась в лесу, в каких-то ужасающих джунглях с густым и неподатливым как канаты подлеском. Воздух был таким влажным и горячим, что было трудно дышать; издалека доносилось завывание флейт и непрерывный бой барабанов. Стояла ночь, в этом я уверена, но все вокруг сияло, как будто в огне.

Кэрол почувствовала, как рука Джереми едва заметно шевельнулась.

– Я не знала, кто я, – продолжила она, – и как выгляжу. Может быть, я умерла и стала всего лишь призраком, потому что я как бы висела над землей, понимаешь? Скользила между деревьев. Лианы и кусты передо мной расступались, и я проходила сквозь них без единой царапины. И чем дальше я шла, тем громче становились флейты и барабаны и тем гуще росли деревья вокруг, но впереди виднелась какая-то поляна. И впервые я заметила над головой клочок неба. Вышла луна и…

– И что?

– И осветила середину поляны – прямо как прожектор.

– Это же хорошо: лучше видно. – Его рука неторопливо скользнула к ее грудям. Кэрол прижала ее собственной ладонью.

– Только лучше бы я не смотрела, – ответила она. – Вид мне совсем не понравился. В самой середине росло одинокое дерево, и вокруг него собрались какие-то мужчины. Все они смотрели на что-то на земле. Потом расступились, и я увидела, что у корней дерева устроен алтарь. На нем лежит тело… девушки.

– А потом ты увидела, что это ты. И с криком проснулась? – Джереми гладил ей груди.

– Нет, ничего подобного. Все было хуже. Куда хуже. – Кэрол почувствовала, что ее сердце снова забилось сильнее; почувствовал ли это Джереми? – Я проснулась, потому что услышала, как на тело что-то упало. В лунном свете я увидела что-то белое, длинное и скользкое, оно двигалось и извивалось… А потом внезапно поднялось над телом и начало раскачиваться все быстрее и быстрее, и я поняла: существо танцует, двигается вверх и вниз в ритме музыки, как громадная слепая змея…

– Ой-ей! Ты ведь знаешь, что это значит!

Кэрол кивнула и немного отстранилась.

– Да, да, знаю. Но мне кажется, что в данном случае все вовсе не так. В конце концов, змее же вовсе не обязательно быть фаллическим символом. Отчего бы для разнообразия не побыть просто… змеей?

– Разумеется, отчего бы и нет. – Девушка почувствовала, как его рука скользнула ей под халат. – У Брэма Стокера есть безумный роман…

– Погоди, Джереми, чем это ты там занимаешься?

– Ничем.

– Мне так не кажется.

– Я не сделаю тебе больно. Просто приподнимись немного.

– Вот… так?

– Угу. Не надо так сжимать ноги… Да, так лучше.

Кэрол, все еще обездвиженная воспоминанием о сне, наблюдала за его манипуляциями.

– Постарайся расслабиться, – сказал Фрайерс. – Расскажи, чем все закончилось. Что там с алтарем и несимволической змеей? Я не сделаю ничего, что тебе не понравится.

У девушки отяжелели веки. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Все оказалось совсем не так. Было что-то еще. Думаю, я видела только часть, только то, что происходило над алтарем. Помню, как существо поднималось и опускалось в ритме барабанного боя и завывания флейт. Другой его конец как будто уходил в землю, и невозможно было определить, как глубоко. И я была уверена, что внизу оно с чем-то соединяется, понимаешь? Я видела лишь часть, самый кончик. А потом я… – У Кэрол перехватило дыхание. Ее интересовало, что делает Джереми, но одновременно не хотелось об этом думать. – Я поняла, что и барабанный бой может доноситься откуда-то глубоко из-под земли у меня под ногами… И вдруг с невероятной ясностью осознала: все, что я вижу, – алтарь, поляна, эти джунгли – это часть чего-то другого, какого-то громадного и омерзительного живого существа.

Кэрол почувствовала, как Джереми стянул с нее трусики до колен. Девушке нравилось само это ощущение, нравилось и то, что ей самой не нужно ничего делать. Можно позволить себе мысленно вернуться к той ночи…

– Тогда я поняла без всякого сомнения: повсюду вокруг меня, от горизонта до горизонта растянулось громадное существо размером в половину мира. Флейты – это его дыхание, барабаны – биение сердца, а ужасная белая змея, которая извивается на алтаре, – всего лишь крошечный кровеносный сосуд. Но с дерева свисало самое отвратительное существо, и оно наблюдало за мной; его глаз, лицо, мозг…

Кэрол подскочила при звуке звонка. Внизу, у входной двери кто-то нажал кнопку вызова. Натянув трусики и запахнув халат, девушка пробежала через комнату и вдавила кнопку домофона.

– Кто там? – спросила Кэрол. У нее дрожал голос.

Ей никто не ответил. В домофоне шипели гуляющие по пустым коридорам призрачные ветра. Фрайерс нетерпеливо завозился на диване.

– Кто там? – повторила девушка, на этот раз громче.

Из домофона раздалось жестяное похрустывание, и наконец из пустоты донесся далекий знакомый голос. Рози.

* * *

Лишь бы не опоздать! Со вздымающейся грудью Старик стоит перед дверью и ждет, пока женщина откроет дверь, но даже если какой-нибудь прохожий обратит на него внимание, он ни за что не догадается, что под неизменной терпеливой улыбочкой скрывается вой слепой демонической ярости.

Весь день, миля за милей, Старик следовал за мужчиной через город. Он составил карту реакций женщины, каталог всех ее настроений и вздохов до самого слабого сердечного трепета. Но все равно проявил беспечность. Не учел в своих расчетах одну крошечную деталь. Воздух был чуть-чуть теплее, чем он предполагал, возможно, на какую-то долю градуса – но этого достаточно. Старик знает, что даже в более прохладные дни, когда мужчина и женщина, эти непредсказуемые человеческие создания, оказываются вместе, может произойти все, что угодно. То, что эти двое считают венцом своих отношений, для него станет катастрофой. Планы всей его жизни может разрушить единственный сдавленный крик боли. И, возможно, это уже случилось.

В таком случае его гнев, разумеется, будет неописуем.

Но даже если он поспеет вовремя, из-за неучтенной жары появилась еще одна, не менее важная проблема; в некотором смысле, вопрос утилизации отходов.

Поначалу ему казалось, что спешить незачем и нужно лишь найти место для временного хранения, но из-за погоды положение грозило превратиться в критическое. Больше тянуть уже нельзя, время поджимает. Старику жизненно необходимо как-то выманить мужчину и женщину из квартиры. Если они подойдут слишком близко к дивану… им предстоит сделать неприятное открытие.

Просто ужасно. Сейчас он чувствует себя именно так. Но даже когда женщина открывает входную дверь, и Старик оказывается в коридоре первого этажа, привычная улыбка не сходит с его лица. Кто-то может его увидеть; никогда не знаешь наверняка.

Только в знакомой тесноте лифта, в безопасности четырех помятых металлических стен он позволяет маске соскользнуть. После того как дверь со скрежетом закрывается, и крошечная кабина начинает подъем, улыбка пропадает, и на лице у Старика появляется оскал звериной ярости. Зубы скрежещут, как перетираемые камни, черты лица искажаются почти до неузнаваемости, он потрясает в воздухе кулачками, и накопленная за день злоба изливается из него потоком бессвязных звуков, плевков и молотящих пустоту конечностей. Как одержимый, Старик мечется по лифту, лупит кулачками стены; по шахте разносится гул от топота его ботинок, крошечная кабина содрогается, будто внутри заперт рой обезумевших пчел.

Наконец лифт останавливается на пятом этаже, двери открываются, и на площадку выходит безобидный розовощекий старичок. Он выглядит спокойным, жизнерадостным и лишь чуть-чуть запыхавшимся. С добродушной искоркой в глазах он направляется к двери квартиры в дальнем конце коридора. Обтерев белоснежным платочком лоб, дружелюбно моргает, вдыхает горячий воздух, возвращает на место улыбочку и нажимает кнопку звонка.

Из гостиной доносятся голоса. Старик склоняет розовую лысинку набок и прислушивается, принюхивается к воздуху, что проникает в коридор сквозь щель под дверью. Ошибиться невозможно: нужно выманить их из квартиры, подальше от этого треклятого дивана, и как можно скорее, прежде чем они откроют его и увидят, что спрятано внутри. Плоть, даже должным образом подготовленная, начинает попахивать на жаре.

* * *

Я хотел открыть дверь, но Кэрол меня опередила. Никогда не видел, чтобы девушка одевалась так быстро.

В своей трогательной манере она явно чувствовала вину из-за того, что я вместе с ней, потому что тут же принялась хлопотать вокруг Рози: какой чудесный сюрприз, как давно она хотела нас познакомить и т. д. и т. п.

Я, разумеется, не слишком-то обрадовался; он явился как нельзя некстати. По правде сказать, я несколько минут проклинал его про себя. Но в целом старик кажется довольно безобидным (хотя его шепелявость и жеманная походочка меня раздражают). С первой секунды, когда он влетел в квартиру, у него с лица не сходила улыбка, и, несмотря на возраст, он все время был в движении, сновал по комнате и что-то вынюхивал, как гигантский розовый щенок. Легко можно было вообразить, как он машет коротеньким хвостиком.

Я, конечно, поблагодарил его за ту безумную колоду карт. Не успел написать ему записку, а теперь и не придется. Интерес старика к моей работе мне польстил. Мы поболтали о курсе кинематографа, об аспирантуре и заботах магистратуры, но у меня создалось впечатление, что Рози старается в основном ради Кэрол. В его привязанности к ней есть что-то жалкое. Когда она сказала, что не ожидала его визита, он впервые как будто расстроился. У него это просто в голове не укладывалось. Неужели она забыла об их сегодняшнем ужине? Судя по всему, да. По крайней мере, так она сказала. Кэрол смутилась и принялась извиняться, но, когда он не видел, посмотрела на меня и покачала головой. Может быть, это у Рози беда с памятью.

В конце концов, мы решили пообедать втроем. Как добропорядочная хозяйка, Кэрол предложила нам выпить по стаканчику вина перед уходом. Мне бы определенно не помешал глоток чего-нибудь холодненького, но Рози заявил, что помирает от голода, и принялся нас торопить.

Снаружи было уже темно, наступила душная и зловонная нью-йоркская ночь, повсюду звучала музыка «мамбо» и бой барабанов. Улицы казались опаснее, чем обычно, и все население города высыпало наружу; люди танцевали на тротуарах, пили и просто ждали какого-нибудь происшествия. В такие ночи, особенно в кварталах вроде того, где живет Кэрол, можно вообразить, что мы оказались в тропиках. Звуки делают людей нетерпеливыми, становится трудно на чем-то сосредоточиться. Это не так уж плохо, хотя иногда опасно. Понимаю, отчего многие переезжают на лето куда-нибудь подальше от города. И отчего, будь я помоложе и победнее и застрянь я в городе без гроша в кармане, мне захотелось бы вышибить кому-нибудь мозги монтировкой. Но мои побуждения этой ночью были куда человечнее. Хотелось увести Кэрол подальше от сияния уличных фонарей и всю ночь заниматься с ней любовью. Я с радостью вернуться бы даже в эту тесную, душную квартирку с тараканами.

Должен сознаться: ее бедность кажется мне привлекательной. Как бы мало денег ни было у меня самого, я могу помочь ей материально, и эта мысль меня возбуждает.

Понадобилось какое-то время, чтобы выбрать ресторан, потому что Рози все время предлагал самые невероятные и странные места на другом конце города. Может, пытался произвести на нас впечатление. В конце концов, мы остановились на «Харви», небольшом заведении в духе О. Генри, где посетителей никогда не торопят. Мы с Кэрол обошлись омлетом; с такими кулинарными предпочтениями ужины с ней всегда будут недорогими. Рози же заглотил кусок говядины размером чуть ли не в половину собственной головы.

Ужин прошел отлично, хотя в самый его разгар ненадолго отключилось электричество. Кэрол говорит, что в этом году это случается особенно часто. Внезапно ресторан погрузился во тьму, но уже через несколько секунд свет включился снова. Все равно я был рад, что на столике горит свеча.

Даже не знаю почему. Сразу после этого Кэрол извинилась и отошла; вернувшись, села за стол с несколько отстраненным видом и почти не разговаривала до конца ужина. Тогда я подумал, что ее напугал погасший свет или обидели какие-то мои слова, но теперь кажется, что дело в смущении и, может быть, этаком католическом сожалении из-за того, что произошло между нами в квартире. И, полагаю, это вполне естественно. Раскрывшись перед кем-то, человек иногда пытается снова отдалиться в виде компенсации. И все равно, жаль, что она вела себя так холодно.

Как и предполагал, Рози предложил заплатить по счету, но в конце концов мы разделили его пополам. То есть, в каком-то смысле, он меня обыграл. Я надеялся, что после ужина Рози отправится своей дорогой, и уже предвкушал момент, когда мы с Кэрол наконец останемся наедине. Но старик, судя по всему, настоящая сова. Заставил нас с Кэрол пойти с ним в какой-то бар в восточном Челси – выпивка за его счет, разумеется, – и нам пришлось отправиться в адское путешествие по Одиннадцатому проспекту, практически по колено в Гудзоне. С той скоростью, с которой Рози мог перебирать своими коротенькими ножками, нам понадобились добрых полчаса, только чтобы добраться до места.

Бар не представлял из себя ничего особенного, но мы провели там какое-то время. Ближе к концу Рози расчувствовался и стал вспоминать свое детство где-то в деревне, и мы позволили ему выболтаться. Трудно вообразить его фермерским мальчишкой.

К Кэрол вернулись только после полуночи. Кажется, она к тому времени была так же рада избавиться от Рози, как и я, но он жалобно пробормотал что-то о том, как он «совершенно выбился из сил», и она немедленно пригласила его зайти на чашечку кофе.

Как только мы вышли из лифта, Кэрол сказала, что в коридоре неприятно пахнет, и тут же я тоже это почувствовал. Мы все приготовились к худшему, и, когда она открыла дверь, стало ясно, что запах идет именно из квартиры. Я задержал дыхание, побежал на кухню и обнаружил, что газовый фитиль погас и старая раздолбанная плита шипит, как разъяренная змея. Газ, наверное, сочился много часов, и теперь наполнил всю квартиру. Если бы кто-то из нас зажег спичку, все взлетело бы на воздух.

Мы с Рози пооткрывали все окна, а Кэрол спустилась на первый этаж, чтобы разбудить управдома. Сварливый старый кубинец вел себя так, будто это Кэрол во всем виновата. Бросил один взгляд на кухню и объявил, что труба сломалась где-то над вентилем. Сказал, пришлет кого-нибудь с утра.

Рози решил, что мы должны заночевать у него. В итоге в три часа ночи мы сели в такси и отправились на окраину Манхэттена. Кэрол беспокоилась из-за плиты, но как будто испытывала облегчение из-за того, как все сложилось, я ругался про себя, Рози же устроился на переднем сиденье и улыбался как ни в чем не бывало.

Он живет в одном из уродливых зданий на Речном проезде, дом номер сто какой-то, у самого Колумбийского университета. Квартира явно для него великовата: две громадные спальни, высокие потолки с лепниной, – но благодаря соцпомощи старый хрыч наверняка платит за нее какие-то копейки. Он сказал, что живет здесь больше тридцати лет, но по квартире этого не скажешь. Кухня выглядит достаточно приятно: всякие фарфоровые статуэтки, чашечки и расписные подносики, как в доме у какой-нибудь благонравной старушки, но остальная квартира кажется заброшенной. На стенах висит несколько вырезок из календарей и грубая, почти непристойная картинка, которую нарисовал какой-то его знакомый мальчишка. Если верить Рози, раньше он много путешествовал, но почему-то не привез из своих поездок ничего интересного. Его определенно нельзя обвинить в привязанности к материальным ценностям. Из книг я нашел только несколько бестселлеров вроде «Я в порядке, ты в порядке. Как быть собственным лучшим другом» и несколько пыльных викторианских собраний сочинений, которые обычно стоят в гостиных у каких-нибудь старых дев и нынче никому уже не интересны. Кэрол, явно разочаровалась. Подозреваю, она надеялась увидеть музей.

Рози извинился за то, что квартира выглядит такой «спартанской», и в оправдание сказал, что не часто бывает дома. Судя по всему, еще год-два назад он проводил большую часть времени за границей и в библиотеках, а иногда – «в библиотеках за границей». Я вообразил себе библиотеки и читальные залы по всему миру, и в каждом где-то в уголке пряталось это сморщенное розовое личико.

Но к тому времени мы оба валились с ног, и я точно знал, что произойдет дальше. По правде сказать, я знал это, уже когда в квартире у Кэрол зазвонил домофон. Вопреки всему, я оказался в самой дурацкой роли прямиком из одной какой-нибудь несносной комедии: распаленный, но отвергнутый любовник, обреченный провести ночь в одиночестве. И, разумеется, Рози уложил меня на диване в предбаннике рядом со своей спальней, Кэрол – в гостевой комнате, а сам разместился аккурат между нами.

Так что пришлось отправиться в постель с преждевременным похмельем, дурным настроением и бесполезным стояком. Я никак не мог выкинуть Кэрол из головы, все время вспоминал, как она сидела на диване: приспущенные дешевые белые трусики, тощие ягодицы, бледные бедра и серьезное личико – как худенькая деревенская девчонка, но такая невероятно притягательная. Боже мой, я так ее хочу…

Но, несмотря ни на что, я проспал всю ночь без снов и проснулся наутро в таком же ужасном настроении. Рози порхал по кухне и готовил завтрак, насвистывая какую-то неопределенную мелодию. Выглядел он ужасно; кажется, вытащил вставные зубы. Но Кэрол вела себя еще сдержаннее, чем вчера. Потом, когда мы возвращались в центр города на метро, ее мысли, кажется, полностью были заняты беспокойством о квартире и работе. Явно пришло время прощаться. Так что я вышел на Сорок второй улице, посмотрел половину порнофильма «Приезжая», потом сел на автобус и вернулся сюда, на ферму Поротов.

Книга пятая. Белая церемония

Есть и другие Церемонии, все они важны, но некоторые приятнее других. Артур Мэкен, «Белые люди»


Седьмое июля

Только к лучшему, что Джереми уехал. Кэрол нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Прошлой ночью он довел ее до такого возбуждения, что она оказалась перед ним обнаженной, беззащитной и слишком откровенно готовой ему отдаться. То, что произошло между ними, отчего-то казалось более интимным, чем если бы они и в самом деле переспали. А ведь, подумать только, он даже не расстегнул брюки! Все это было так унизительно. Настолько, что Кэрол почти даже разозлилась.

И уж точно она разозлилась, когда вернулась в квартиру и обнаружила, что газовая труба все еще сломана.

– Работники ничего не починили? – спросила Кэрол управдома. Тот с мрачным видом стоял в дверях своей квартиры, по радио передавали программу на испанском, на кухне готовилось что-то пряное.

– Днем придут, – огрызнулся он; управдому явно не терпелось приступить к еде. – Возвращайтесь вечером, все будет в порядке.

– Хотите сказать, что они еще не приходили? – спросила Кэрол. – Странно. Кто-то там определенно побывал.

Девушка вернулась наверх и осмотрела квартиру, старательно задерживая дыхание возле кухни. Нет, она ошиблась, все лежало на своих местах, ничего не пропало и не было украдено (не то чтобы у нее было что-то стоящее), никаких знаков, что с прошлого вечера здесь еще кто-то побывал. Солнечный свет проникал через открытые окна, но в квартире все еще пахло газом, и девушке не хотелось оставаться в ней больше пары минут. В спальне Кэрол выровняла стопку бумаг – новые статьи от Рози, которые ей еще предстояло прочитать. «Мифы чероки» (Вашингтон, 1900). «Описание невиданного туземного племени, населяющего холмы Нилгири» (Лондон, 1832). Никуда не денутся. Приятно было знать, что не нужно браться за них прямо сейчас. Следовало переодеться, отправиться на работу и постараться забыть о том, что произошло прошлым вечером.

Кэрол задержала дыхание, зашла на кухню, ополоснула пару стаканов и протерла кухонный стол; зачем создавать у рабочих ощущение, что она не занимается хозяйством? В гостиной раздвинула занавески, гадая, можно ли оставить без присмотра старенький телевизор, и в конце концов решила, что он все равно никого не заинтересует. А если рабочие что-то украдут, она, скорее всего, сможет куда-нибудь на них пожаловаться. На ковре возле дивана лежало несколько прядей черных волос. В квартире всегда будет какое-нибудь напоминание о Рошель… Кэрол подняла волосы двумя пальцами и бросила в окно. Летний ветерок подхватил прядки, и они спланировали вниз, как обрывки паутины.

Несмотря на жару, библиотека ничуть не изменилась со вчерашнего дня; девушке показалось, что она никуда не уходила. В это время года в читальном зале было меньше выпускников, но посетители постарше бледными призраками блуждали среди длинных столов и журнальных полок каждый день вне зависимости от сезона. Они не могли сбежать на какой-нибудь пляж или курорт, когда на улице становилось теплее. Как обычно, повсюду лежали все те же стопки потрепанных книг, которые нужно было убрать на место, и девушка молча занималась этим большую часть дня, но мысли витали далеко. Она думала о своей квартире, об управляющем (некоторые мужчины такие грубые, считают, что могут вести себя как им заблагорассудится!) и Джереми, из-за которого она почувствовала себя такой уязвимой. Не смеется ли он над ней теперь? Думает ли о ней вообще? Вероятно, она стала для него всего лишь очередным завоеванием. Скорее всего, так оно и есть. Что толку отрицать? Прошлой ночью он ее завоевал. Кэрол подумала о Рози и тут же выкинула эту мысль из головы. Только он обращался с ней по-доброму, и девушке не хотелось думать о том, что она видела прошлым вечером в ресторане, это было слишком отвратительно…

Потом, расхаживая между полками с детской литературой, Кэрол почти удалось выкинуть происшествие в ресторане из головы. Вокруг стола в углу устроилась группа детей, и миссис Шуман читала им Ганса Христиана Андерсена. Проходя мимо, Кэрол услышала обрывки сказки «Девочка, которая наступила на хлеб». Маленькие чудовища наверняка специально попросили почитать именно ее. Сказка была самой отвратительной и кровожадной из всех: девочке, которая отрывала крылья мухам, пришлось окаменеть и беспомощно стоять, пока по ее лицу и телу ползали насекомые.

Кэрол обрадовалась, заметив, что по крайней мере двоих мальчишек эти садистские фантазии не интересуют. Они сидели на корточках в разделе биологии, рядом с полкой, где стояли детские справочники по медицине и анатомии. Расхаживая по этажу, Кэрол прошла мимо них дважды. Мальчишки с огромным интересом рассматривали что-то невидимое ей в громадном справочнике по анатомии. По тому, с каким виноватым видом один из них оглянулся через плечо, когда она прошла мимо во второй раз, девушка предположила, что они искали картинки с обнаженными людьми. Дети в библиотеке частенько этим занимались.

Под потолком гудел ряд вентиляторов, монотонный голос миссис Шуман разносился по залу как воспоминание.

На третьем круге Кэрол заметила, что мальчишка похудее теперь сидит, скрестив ноги, на полу, а второй стоит рядом на коленях. Она собиралась было посоветовать им пойти в кресла и не пачкать штаны, но тут более крупный мальчишка слегка наклонил голову, подался вперед и заключил своего приятеля в яростные объятия. В следующую секунду они уже катались по полу, похрюкивая от усилий и царапая друг другу физиономии; книга отлетела в сторону. Как однажды напомнила ей заместитель заведующего, Кэрол была крупнее мальчишек, но этой разницы было недостаточно, чтобы их растащить. Девушка бросилась к миссис Шуман, которая поднялась из-за стола словно какое-то громадное и неповоротливое водяное чудище, и вдвоем они разняли бойцов. Выяснилось, что мальчишки приходятся друг другу братьями и подрались не из-за валяющейся на полу книги, а из-за небольшого перочинного ножа, который каждый из них хотел заполучить. В результате нож навечно отправился в ящик стола миссис Шуман, а мальчишкам было велено не возвращаться в библиотеку без записки от матери (хотя обе женщины отлично понимали, что никто не будет писать никакой записки).

Именно нож вызвал волну воспоминаний о предыдущем вечере и происшествии в ресторане.

Тогда, садясь за стол, Кэрол чувствовала себя такой счастливой. Хорошо, что Рози и Джереми как будто поладили. Хорошо даже, что Рози пришел так вовремя и помешал ей совершить нечто непоправимое. И, в конце концов, Кэрол было просто приятно провести этот летний вечер в компании двух симпатичных ей мужчин, в уютном ресторане со свечами, вкусной едой и работающим кондиционером.

Рози с теплой улыбкой принялся рассуждать о ее будущем, и все эти разговоры о дорогах судьбы, благоприятных случаях и возможностях вскружили девушке голову.

– Вы, дорогая моя, необычайно талантливая молодая женщина, – говорил он, восторженно размахивая столовым ножом. – И я уверен, что вы далеко пойдете!

А потом… Даже теперь, при воспоминании, Кэрол охватил холод. Как внезапное пробуждение: свет мигнул, один раз, другой – и погас, остались гореть только свечи на столах.

Всего на мгновение. В следующую секунду электричество заработало снова, комнату заполнило гудение кондиционера, посетители вновь зашевелились, стали беседовать и смеяться. Но пока вокруг были только неподвижные тени и тишина, Кэрол заметила, как Рози разглядывает ее в свете единственной свечи на столе, – и как будто увидела его впервые. В непривычном освещении все вокруг изменилось, и лицо старика стало неприятным, ледяным и безжалостным. Он сидел, нацелив на нее нож, и его крохотные глазенки отражали огонек свечи, как лезвие бритвы.

* * *

Широкая кровать занимала почти всю комнату. Они лежали вдвоем, обнаженные, одуревшие от вечерней жары, и глядели на мерцающий огонек лампы на столе. Распущенные волосы Деборы рассыпались под ней как плащ и казались особенно черными по сравнению с белизной простыни. Вокруг лежали семь их кошек: Дина и Товия рядом с головой Деборы, Хаббакук (или «Куки») в ногах, Цилла спрятала мордочку где-то за ухом Сарра, Рия и Ревекка устроились в углу постели, а Бвада – на деревянном полу, наполовину под кроватью, так, чтобы Сарр мог протянуть руку и погладить ее.

Пороты лежали в тишине, ожидая, когда Фрайерс уйдет на ночь. Они слышали, как он возится внизу в ванной: шумно чистит зубы, полощет рот, застегивает сумку с туалетными принадлежностями и задувает керосиновую лампу. Стукнула тонкая деревянная дверь, в кухне прямо под ними раздались шаги. Дебора свесилась с кровати и стала наблюдать: сквозь трещины между старыми скрученными досками пола она видела, как свет фонарика в руках у Фрайерса движется к двери. Дверь открылась, захлопнулась, клацнула защелка, и до Поротов донеслись шаги с заднего крыльца. Потом наступила тишина, которую нарушило только невнятное «А, блин!» – он наступил на что-то в траве, – а потом супруги остались наедине со своими мыслями.

– Он сегодня был в дурном настроении, тебе не кажется? – прошептала Дебора. – Наверное, из-за Кэрол. Как он о ней ни заговаривал – сразу становился весь такой сердитый.

Сарр прикрыл глаза и устроился на жестком матрасе так, будто тот был наполнен мягким пухом.

– Он получил то, что заслуживает, – сонно произнес он. – Он ведь вернулся в город только по одной причине, и мы оба ее знаем. Его сердце исполнилось страстью, и Господь послал ему страдание.

– Любовь моя, он по ней скучает. Только и всего. Он ухаживает за ней, точно так же, как ты ухаживал за мной.

Сарр как будто на секунду задумался.

– Да, возможно, это естественно – следовать за тем, к кому влечет тебя сердце. Но ему не следовало уезжать следом за ней туда! – В голосе у него снова зазвучали строгие нотки, и Порот стал похож на выцветшую фотографию своего отца, которая мрачно глядела на них с комода.

– Он всего лишь вернулся домой.

– Он бросил все, что дали ему мы, как будто это ничего не значит. Как будто мы ничего не значим. И ради чего? Ради мешанины огней, шума и показухи. Напрасно он туда вернулся.

Дебора некоторое время молчала, потом произнесла:

– Может быть. Но, любовь моя, ему здесь неуютно. Он еще не привык к нашей жизни. Ему нравится быть среди людей, – она умолкла. – И я не могу его за это судить.

– Ах вот как. – Губы Сарра изогнулись в едва уловимой улыбке. Не поворачивая головы, он протянул руку и накрыл ладонью ее грудь. – Одного меня тебе уже недостаточно, да? Теперь ты хочешь быть с ним?

Дебора захихикала и придвинулась ближе, спихнув двух кошек.

– Именно, – сказала она. – От людей вроде тебя меня уже тошнит. Я решила завести любовника.

Она перекатилась на бок и прижалась к мужу. Он провел пальцами по ее волосам, сбросил пряди с белой кожи плеча.

– Надо было мне слушать мать, – сказал он и поцеловал ее в губы. Потом посмотрел в глаза и улыбнулся. – Но я рад, что не послушал.

Кошки неохотно отодвинулись, пока они занимались любовью. Старая кровать скрипела и тряслась.

Потом Сарр – все еще находясь в ней, все еще запыхавшийся, с закрытыми глазами – уже тянулся к Библии на столике рядом с кроватью. Он вышел, когда рука коснулась кожаного переплета.

Женщина вздохнула.

– Любовь моя, после сегодняшней ночи нам какое-то время нельзя будет заниматься этим безопасно.

– Хм-м-м?.. – Порот лежал на постели, опираясь на локти, и уже листал потрепанные страницы и щурился в неверном свете на колонки текста.

– Я говорю, мы какое-то время не сможем этим заниматься. По крайней мере, если не хотим пополнения в семье.

Несколько секунд Сарр смотрел на нее, как будто что-то прикидывал. Потом покачал головой и вернулся к Библии.

– Для этого еще будет время. Сейчас мы с тобой в таких долгах, и еще так много нужно сделать… – он снова умолк. – Может быть, пророк покажет нам путь.

Он передал ей тяжелую книгу, поднялся с постели и бесшумно прошел в угол комнаты возле камина, где не было ни картин, ни окон. Сдвинув в сторону простой, сплетенный вручную половик, Сарр встал коленями прямо на голые доски, лицом к стене, и сказал:

– Начнем, – и закрыл глаза.

Дебора на постели села прямо, опираясь спиной на изголовье. Жесткое дерево казалось уместным, когда она держала на коленях Священное Писание. Как обычно, для церемонии «выбора жребия» Библия была открыта на книге пророка Иеремии, хотя порой Сарр испытывал себя, заменяя ее какой-нибудь менее знакомой частью Писания. Дебора уставилась на противоположную стену, где висел потрепанный флаг Трентона, а под ним – старинная вышитая картина, «Райская птица на Древе жизни». Не отрывая глаз от зелено-золотой листвы, женщина наугад открыла главу и ткнула пальцем в нижнюю часть страницы.

– Двадцать девять – три, – сказала она.

Сарр промолчал и напряженно выпрямился.

Дебора пробежала текст глазами и подняла брови.

– Не очень-то удачно я начала. «Через Елеасу, сына…»

– «…сына Сафанова, и Гемарию, сына Хелкиина, которых Седекия, царь Иудейский, посылал в Вавилон к Навуходоносору, царю Вавилонскому…»

– Верно. – Дебора отвела взгляд и снова перелистнула страницы. – Интересно, пользуется ли Джереми теми картами, что привезла ему Кэрол… – Она ткнула пальцем в страницу, – чтобы предсказывать будущее, как мы по Библии? Восемь – пятнадцать.

– «Ждем мира, а ничего доброго нет, – времени исцеления, и вот ужасы». Честно сказать, я тогда немного слукавил перед Кэрол. Карты «Диннод» придуманы не для предсказаний.

– Откуда ты знаешь, любовь моя?

– Читал о них в колледже. Во время курса религиоведения.

– Я думала, что это просто игра от какой-то валлийской компании.

– Сами карты – да. Но изображения на них куда древнее.

– И для чего же они?

– Они должны вызывать видения.

Дебора уставилась в потолок, наугад выбирая следующий стих.