День на Мэйн-стрит. На улице – фактически над ней, потому что Мэйн-стрит погребена под четырьмя, не меньше, футами снега – стоит телерепортер. Молодой и вполне красивый, одет в ярко-красный лыжный костюм, перчатки ему под цвет, и на ногах у него лыжи… иначе, скорее всего, вряд ли мог бы он здесь стоять.

Да, на улице четыре фута снега, но это еще не все. Магазины заметены чудовищными сугробами. Обрушенные линии электропередачи исчезают в снегу, как оборванные нити паутины. Репортер говорит в камеру:

– Так называемая Буря столетия в Новой Англии ушла в историю. От Нью-Бедфорда и до Нью-Хоупа люди откапываются из-под таких завалов, которые вписали в Книгу рекордов не новые строчки, а целые страницы.

Репортер идет на лыжах по Мэйн-стрит мимо аптеки, скобяной лавки, ресторанчика «Хэнди Боб», бара, женской парикмахерской.

– Да, копают повсюду, только не здесь, на Литтл-Толл-Айленде – клочке суши у побережья штата Мэн, доме для почти четырехсот душ, согласно последней переписи. Почти половина этого населения нашла укрытие на материке, когда стало ясно, что разразится буря, и разразится всерьез. Среди них почти все школьники от младших до старших классов. Но почти все остальные… двести мужчин, женщин и маленьких детей… исчезли. Исключения еще более страшные и горестные.



Мы видим в свете дня то, что осталось от причала. Бригады «Скорой помощи» с угрюмыми лицами несут четверо носилок в полицейский катер, привязанный к обломку причала. На каждых носилках – застегнутый на молнию мешок.

– Четыре трупа нашли пока что на Литтл-Толл-Айленде, – продолжает репортер. – Два случая можно счесть самоубийством, но еще два трупа явно принадлежат жертвам убийства. Они забиты насмерть тупым орудием – возможно, одним и тем же.

И мы снова видим репортера.

Ой-ой. Он одет все в тот же красный лыжный костюм, такой же ясный, и так же чирикает синицей, но красные перчатки он сменил на желтые. Если мы не узнали Линожа до сих пор (на что следует надеяться) – теперь его не узнать невозможно.

Репортер, он же Линож, продолжает:

– Личности погибших не разглашаются до опознания ближайшими родственниками, но все они давние жители острова. И сбитые с толку полицейские задают себе снова и снова все тот же вопрос: «Где остальные жители острова?» Где Робби Билз, городской менеджер? Где Майкл Андерсон, владелец склада-магазина, служивший на Литтл-Толл-Айленде констеблем? Где четырнадцатилетний Дэви Хоупвелл, оставшийся дома выздоравливать после мононуклеоза? Где все рыбаки, торговцы, члены городского совета? Никто не знает. За всю историю Америки только один был такой случай.



Крупным планом лицо Молли Андерсон. Ее глаза тоже быстро бегают под закрытыми веками.



Вставка: картина, изображающая деревню восемнадцатого века. Слышен голос женщины-репортера:

– Так выглядела деревня Роанок, штат Вирджиния, в 1587 году, до того, как оттуда исчезли все жители – мужчины, женщины и дети. Так никогда и не выяснилось, что же с ними произошло. Был найден единственный ключ к разгадке – слово, вырезанное на дереве…

Вставка: вырезанная на стволе вяза надпись. Буквы КРОАТОН.

– …вот это слово. «Кроатон». Чье-то имя? Название города или местности? Бессмыслица? Слово забытого много столетий назад языка? Этого тоже до сих пор никто не знает.



Камера показывает Мэйн-стрит с женщиной репортером. Ей очень к лицу красный лыжный костюм; он отлично гармонирует с длинными белокурыми волосами, разрумянившимися щеками… и ярко-желтыми перчатками. Да, это опять Линож, только он говорит женским голосом и выглядит очень привлекательно. Это не переодевание в женскую одежду для смеха; это мужчина, который действительно выглядит как молодая женщина и говорит женским голосом. Это все очень серьезно. Женщина-репортер продолжает ровно с того места, где оборвался сон Робби, и теперь проходит (точнее, проезжает на лыжах) по Мэйн-стрит к мэрии, продолжая комментировать:

– Полиция продолжает заверять репортеров, что загадка будет решена, но даже она не отрицает очевидного факта: для исчезнувших обитателей Литтл-Толл-Айленда надежды очень призрачны.

Она подходит к мэрии, тоже занесенной сугробами.

– Судя по сохранившимся следам, большинство островитян провели первую и самую страшную ночь здесь, в подвале мэрии Литтл-Толл-Айленда. Что было дальше – никто не знает. Интересно, могли ли они что-нибудь сделать, чтобы избежать своей непонятной судьбы.

Она проходит к куполу, где висит колокол. Камера смотрит неподвижно ей вслед.



Крупным планом – Дэви Хоупвелл. Он беспокойно спит, глаза бегают под веками. Под вой ветра ему снится:

Репортер протягивает руку к куполу, и хотя мы видим его со спины, ясно, что во сне Дэви репортер – мужчина. Он оборачивается. У него борода, очки, усы… но это снова Линож. Он говорит:

– Можно представить себе, что они в своем островном эгоизме и глупой гордости янки отказались дать… дать одну простую вещь, которая для них все изменила бы. Для вашего корреспондента это кажется возможным, кажется вероятным. Жалеют ли они об этом теперь? – Пауза. – Живы ли они, чтобы жалеть? Что случилось в Роаноке в 1587 году? И что случилось здесь, на Литтл-Толл-Айленде в тысяча девятьсот восемьдесят девятом? Может быть, мы никогда не узнаем. Но одно я знаю точно, Дэви, – ты чертовски низкого роста для баскетбола, и ты не попадешь мячом даже в океан.

Репортер, которого видит Дэви, полуоборачивается и сует руку в снежный купол. Там – мемориальный колокол, но во сне Дэви это не колокол. Репортер достает оттуда окровавленный баскетбольный мяч и кидает его прямо в камеру. При этом губы его раздвигаются, открывая зубы – не зубы, а клыки.

– Лови! – кричит репортер.



Спящий Дэви в подвале вертится, вскидывает руки, будто ловит мяч.

– Нет… нет… – стонет он.



У телевизора в подвале Майк свесил голову на грудь, но и у него глаза бегают за закрытыми веками, и он, как и другие, видит сон. Голос проповедника:

– Но знайте, что грехи ваши найдут вас, и что тайны ваши выйдут наружу. Ибо все тайное становится явным…



На мутном экране – проповедник, и конечно, это тоже Линож.

– Не скажете ли вы «аллилуйя»? О братья и сестры мои, не скажете ли вы «аминь»? Ибо я прошу вас уметь видеть жало греха и знать цену порока, я прошу вас видеть несправедливость тех, кто закрывает дверь перед путником, который просит столь немногого…

Камера надвигается на экран, по которому мелькает «снег», и проповедник тает в темноте… но в темноте снежной, потому что ветер сорвал антенну с крыши и прием очень плохой. Но все равно на экране появляется изображение. Теперь «снег» на нем – это настоящий снег, снег Бури Века, и в нем движутся люди – длинной линией танцующей змеи вниз по холму Атлантик-стрит.

– Ибо воздаяние похоти – прах, и плата за грех – ад, – говорит голос проповедника.

Кошмарной процессией идут впавшие в транс островитяне в ночных рубашках и пижамах, не замечающие воющего ветра и укрывающего их снега. Идет Анджела с маленьким Бастером на руках, за ней Молли в ночной рубашке несет Ральфи; Джордж Кирби… Ферд Эндрюс… Роберта Койн… ладно, ясно. Все здесь. И у каждого на лбу странная и зловещая татуировка: «КРОАТОН».

– Ибо если отринут просителя и молящий не слышит ответа, не ввергнуты ли будут жестокосердные?

– Аллилуйя, аминь, – отвечает спящий Майк. Мы видим его лицо крупным планом.



У остатков городского причала они идут прямо на камеру – на смерть в холодном океане – как лемминги. Мы не можем поверить… но все же верим? После Джорджтауна и Хэвенс-Гэйт – верим.

Первым идет Робби:

– Простите, что не дали вам того, что вы хотели. Он падает с разломанного причала в океан. Орв Бучер второй:

– Простите, что не дали вам этого, мистер Линож.

И шагает вслед за Робби. Энджи Карвер с Бастером на руках.

– Мы просим у вас прощения. Правда, Бастер?

С ребенком на руках она делает шаг с пирса в море. Следующая – Молли с Ральфи на руках.

Майк у телевизора дергается во сне, И кто бы не дернулся, видя такой кошмар?

– Нет, Молли… нет…

Голос проповедника не смолкает;

– Ибо столь мало просили у вас – скажите-ка мне «аллилуйя» – и вы ожесточили сердца свои и закрыли уши свои, и за это вы будете расплачиваться. Вы заклеймены будете, как немилосердные, и ввергнуты будете за это.

Молли стоит на пирсе. Она тоже в трансе, как все, но Ральфи у нее на руках в сознании, и он боится.

– Мы ожесточили сердца наши, мистер Линож, – говорит она. – Мы закрыли уши свои. И теперь мы платим за это. Простите нас, мистер Линож…

– Папа! Папа, спаси! – кричит Ральфи.

– …мы должны были дать вам то, что вы хотели, – говорит Молли.

Она шагает с пирса в черную воду с кричащим Ральфи на руках.

Майк просыпается с судорожным вдохом. Смотрит на телевизор.

На экране только «снег». Станция либо потеряла антенну в буре, либо прекратила передачу.



Майк выпрямляется в кресле, пытаясь перевести дыхание.

– Майк? – зовет Санни Бротиган. Он громоздится над Майком с опухшими со сна глазами, волосы прилипли к голове. – Слушай, мне такой кошмар приснился… там репортер…

К ним подходит Аптон Белл и продолжает его фразу:

– На Мэйн-стрит… рассказывал, как тут все исчезли…

Останавливается. Они с Санни переглядываются.

– Как в том городке в Вирджинии, давным-давно.

– И никто не знает, куда они девались… а в этом сне никто не знал, куда девались мы.

Все оборачиваются к занавесу. Там стоит Мелинда в капоте.

– Они видят тот же сон, – говорит она. – Ты понимаешь? Все видят один и тот же сон!

Она оборачивается на отгороженные кровати. Спящие подергиваются на койках, они стонут и дергаются, но не просыпаются.



У телевизора Мелинда спрашивает:

– Но куда могли исчезнуть двести человек? Санни и Аптон качают головами. На середине лестницы появляется Тесе. Волосы у нее встрепаны, она еще не до конца проснулась.

– Особенно на острове, отрезанном бурей… – говорит она.

Майк встает и выключает телевизор.

– В океан, – отвечает он.

– Как? – не понимает Мелинда.

– В океан. Массовое самоубийство. Если мы не дадим ему то, чего он хочет.

– А как он сможет… – начинает Санни.

– Не знаю, – говорит Майк. – Но думаю, что он это может.

Откидывая в сторону занавес, выходит Молли с Ральфи на руках. Он крепко спит, но она не в силах его оставить.

– Но чего он хочет? – спрашивает она. – Майк, чего он хочет?

– Наверняка мы это узнаем, – отвечаем Майк. – Когда он будет готов нам сказать.



Луч маяка ходит и ходит по кругу, на каждом обороте выхватывая из тьмы летящий снег. У одного из разбитых окон наверху стоит какой-то силуэт.

Камера наезжает на Линожа, который стоит, заложив руки за спину и оглядывает город. Как правитель, глядящий на свое царство. Наконец он отворачивается.



В аппаратной, освещенной лишь красными огоньками приборов, Линож кажется всего лишь тенью. Он проходит через зал и открывает дверь на лестницу. Камера надвигается на экран компьютера, который мы уже видели, и на нем сверху вниз, стирая предупреждение о штормовом прибое, появляются снова и снова одни и те же слова:



ДАЙТЕ МНЕ ТО, ЧТО Я ХОЧУ, И Я УЙДУ.



Из аппаратной мы глядим сверху на головокружительную винтовую лестницу, по которой спускается Линож.



Он выходит из здания маяка, держа в руке трость с головой волка, и идет в снег, направляясь бог знает куда творить бог знает какое зло. Стоит в кадре опустевший маяк, и – Затемнение. Конец акта шестого.

АКТ СЕДЬМОЙ

Утром в центре города снег валит гуще прежнего. Здания засыпаны наполовину, линии электропередачи исчезли в снегу. Очень похоже на то, что мы видели в репортаже из сна, но только буря еще продолжается.



У мэрии купол с мемориальным колоколом уже почти засыпан, и само здание мэрии похоже на призрак. Ветер завывает, не ослабевая.

Внутри в зале заседания половина всех укрывшихся в здании сидит с тарелками на коленях, поедая блинчики и запивая соком. В глубине зала виден импровизированный буфет, где миссис Кингсбери (в ярко-красной охотничьей кепке, повернутой по-гангстерски козырьком назад) и Тесе Маршан выполняют обязанности раздатчиц. К блинчикам можно взять сок, кофе и холодную кашу.

Завтракающие ведут себя очень тихо… не уныло, но они все погружены в себя и чуть испуганы. Все семьи с детьми уже поднялись (а куда они денутся? Маленький народ встает рано), и среди них мы видим Хэтчеров и Андерсонов. Майк кормит Ральфи блинчиками, а Хэтч то же самое делает с Пиппой. Жены их пьют кофе и тихо разговаривают.

Открывается боковая дверь, впуская вой ветра, вихрь снега и встрепанного Джонни Гарримана.

– Майк! Эй, Майк! – зовет он. – Я такого прибоя в жизни не видел! Такой прибой маяк смоет! Ей-богу, смоет!

Движение и говор среди островитян. Майк сажает Ральфи на колени Молли и встает. То же самое делает Хэтч и большинство остальных.

– Люди, кто будет выходить, держитесь возле здания! – предупреждает Майк. – Помните, сейчас белая мгла!



У мыса, где стоит маяк, идет прилив, и огромные волны ударяют в скалы. Одна чуть не накрывает мыс целиком. С каждой новой волной основание маяка заливает все сильнее. Прилив прошлой ночи маяк выдержал; этой ночью ему вряд ли устоять.



У стены мэрии столпились вышедшие наружу островитяне, переговариваются, кто-то застегивает куртку, кто-то завязывает шарф у подбородка, кто-то натягивает капюшоны и лыжные маски.



В зале заседаний мэрии последние выходят наружу через уже рассасывающуюся пробку в дверях. Остались только несколько человек, которые никак не перестанут есть, семь мамочек и один папочка (Джек Карвер) с детьми, которые категорически не хотят пропустить зрелище.

– Мам, пожалуйста, можно мне посмотреть? – просит Ральфи.

Молли переглядывается с Мелиндой – взглядом одновременно раздосадованным и умиленным, который знаком только родителям детей дошкольного возраста.

Пиппа подхватывает:

– Мам, пожалуйста, можно мне тоже? Тем временем Дон Билз применяет к Сандре более хозяйский подход:

– Надень мне пальто, я хочу на улицу! Да живее, копуша!

– Ох… ну ладно, – отвечает Молли Ральфи. И добавляет, обращаясь к Мелинде:

– Я все равно хотела сама посмотреть. Давай найдем твое пальто. – Это уже к Ральфи.

Остальные родители – Линда Сент-Пьер, Карла Брайт, Джек Карвер, Джилл Робишо – делают то же самое. Только Урсула Годсо сопротивляется напору Салли.

– Мама не может, детка. Мама слишком устала. Ты меня прости.

– Тогда пусть папа меня поведет. А где папа? Урсула не может найти ответ и вот-вот расплачется. Дамы, слышавшие этот разговор, тают от сочувствия и умиления. Салли еще не знает, что ее отец умер.

– Я тебя возьму, детка, – говорит Дженна Фримен. – Если мама не возражает. Урсула благодарно кивает.



На заметенном боковом газоне у мэрии собралось человек семьдесят островитян. Все они стоят к нам спиной, все смотрят в сторону океана. Родители выходят из боковой двери, держа закутанных детей на руках или ведя за руку. Время от времени кто-нибудь проваливается в снег по пояс, и они помогают друг другу выбираться. Слышен иногда смех – развлечение помогает развеяться после страшного сна.

На переднем плане опускается черное древко трости, погружаясь в снег.

Там стоит Линож, глядя на горожан сквозь густой снегопад. Они его не видят, потому что он у них за спиной.

Камера показывает нам, куда они смотрят – на мыс и маяк.

Отсюда маяка почти не видно за снегом… а иногда его и действительно не будет видно… но сейчас виден и маяк, и кипящие вокруг него гигантские волны.

– Он рухнет, Майк? – спрашивает Хэтч. К ним подходят Молли и Мелинда с детьми – Ральфом и Пиппой. Майк нагибается и берет на руки Ральфи, не отрывая глаз от маяка.

– Похоже, что да, – отвечает он.



Огромная волна обрушивается на мыс и закипает вокруг маяка. Резко усиливается вой ветра, снег становится гуще, и маяк почти исчезает – белый призрак в кипящем снеге.



В аппаратной маяка вода хлещет в разбитые окна и заливает электронику. Летят искры, от короткого замыкания вырубаются компьютеры.



От мэрии мало что сейчас видно, только пара домов и белые деревья ниже места, где стоят люди. Снег густеет, и ветер вихрится, создавая белую мглу – когда не видно границы между небом и горизонтом. Люди стоят у мэрии семейными группами, кучками приятелей (Санни и Аптон Белл стоят рядом, Кирк с сестрой Дженной и маленькой Салли Годсо стоят возле семьи Билз), но некоторые стоят поодиночке. За ними за всеми белая завеса снега. Само здание мэрии – всего лишь розовеющая тень.

– Ни черта не видно! – говорит Кирк.

– Это и есть белая мгла, черт бы ее драл! – отвечает Ферд Эндрюс.

– Па, а где маяк? – спрашивает Дон Билз.

– Подожди, пока ветер чуть утихнет – увидишь, – говорит Робби.

– Пусть утихнет сейчас же! – требует Дон.

– Смотрите! – говорит Дэви, обращаясь к миссис Кингсбери. – Вон свет, только что мелькнул! Маяк все еще стоит!



Мы всматриваемся в белую мглу, и там вспыхивает прожектор, становится ярче и снова уходит. И в этот момент снова мы видим мыс.

– Качается! – кричит Хэтч.

Миссис Кингсбери стоит слева от Хоупвеллов, и красная охотничья кепка на ней теперь повернута козырьком вперед. Из снега возникают ярко-желтые перчатки (видно, Линож где-то припрятал запасную пару). Одна затыкает рот миссис Кингсбери, другая хватает ее за шею. Ее выдергивают в белую мглу. Хоупвеллы совсем рядом, но они ничего не видят: все всматриваются изо всех сил в снежную мглу.



На мыс набегает гигантская волна, взлетает горбом и бьет в маяк. И мы видим, как он покачнулся.



– Падает! – кричит Санни Бротиган. – Господи Боже, он падает!

Рядом с Санни и Аптоном стоит кто-то из островитян в замасленной парке с надписью «НАСОСНАЯ» на груди. За ним вырастает тень – Линож. Его трость возникает у «НАСОСНОЙ» поперек шеи; трость держат за два конца желтые перчатки. Человека дергают назад в белую мглу. Ни Санни, ни Аптон этого не замечают, захваченные зрелищем гибели маяка.



В белой мгле два контура – подошвы человека, того, что с надписью на груди. Мелькнули и исчезли.



Еще одна огромная волна набегает на маяк, скрывая его до половины. Слышен рокот воды и стон ломаемых камней. Наклон маяка становится заметнее.



Аппаратная маяка наклоняется… наклоняется… незакрепленные приборы скользят по становящемуся все круче полу…



Из-за спин стоящих у мэрии островитян видно, как клонится на сторону здание маяка.



Джек в возбуждении подхватывает на руки Бастера и чуть подается вперед.

– Смотри, Бастер! Маяк падает!

– Падает! – кричит Бастер. – Папа, он падает!

Анджела в четырех шагах за ними. Ни Джек, ни Бастер не видят желтых перчаток, выплывающих из снега, хватающих Анджелу и утаскивающих ее за белый занавес.



Волна откатывается назад. Секунду кажется, что маяк еще чуть продержится… но он рушится вниз, мелькнув доблестно до последней секунды светящим прожектором. Он падает, и новая волна набегает на мыс, заливая развалины.



Островитяне затихли, минутное возбуждение прошло. Теперь, когда это случилось, им бы хотелось, чтобы этого не было.



– Папа, а где маяк? – спрашивает Джек. – Пошел бай-бай?

– Да, детка, – грустно отвечает Джек. – Наверное. Маяк пошел бай-бай. Энджи, ты видела? Он поворачивается к Энджи, но ее нет.

– Энджи? Анджела! – Он оглядывает ряд людей, недоумевая, но еще не волнуясь и не испугавшись. – Эй, Энджи!

– Эй, мама! – зовет Бастер.

Джек глядит на стоящего неподалеку Орва Бучера.

– Ты моей жены не видел?

– Да нет, Джек, не видел. Наверное, замерзла и вернулась в дом.



Семья Хоупвеллов стоит рядом друг с другом. Стен и Мэри смотрят туда, где был маяк, но Дэви оглядывается вокруг и хмурится.

– Миссис Кингсбери?

– Что такое, Дэви? – спрашивает его Мэри Хоупвелл.

– Она только что была здесь, – отвечает Дэви. Джек идет вдоль шеренги людей, держа Бастера теперь за руку.

– Энджи?.. – Он оборачивается к Бастеру:

– Наверное, Орв был прав: она замерзла и вернулась в дом.

Рядом с ними Алекс Хабер и Кол Фриз.

– А где старый Джордж Кирби? – оглядывается Кол.



Идя вдоль неровного ряда людей, высыпавших посмотреть на гибель маяка, Кол и Алекс ищут Джорджа Кирби, Джек и Бастер зовут Анджелу, Дэви ищет миссис Кингсбери, а еще несколько человек зовут Билла – наверное, так звали того, у кого было написано «НАСОСНАЯ».



Страшное осознание вдруг появляется на лице Майка. Он смотрит на Хэтча и по его лицу видит, что у Хэтча та же мысль. Он ставит Ральфи на землю и поворачивается к людям.

– Все в дом! Немедленно все внутрь!

– В чем дело, Майк? – спрашивает его Молли. Майк оставляет вопрос без ответа. Он бежит вдоль цепочки людей и кричит:

– Внутрь! Все внутрь! Держаться вместе! Его страх передается горожанам, и они начинают заходить в дом. На Майка наскакивает Робби:

– В чем дело, черт побери?

– Может, и ни в чем. Только сейчас зайди в дом. Возьми жену и ребенка и иди внутрь.

Он поворачивает Робби кругом и подталкивает его к Сандре и Дону, и тут к нему подходит Джек Кар-вер с Бастером. Теперь Джек уже испуган.

– Майкл, ты Анджелу не видел? Она была вот здесь.

До Робби начинает доходить. Он быстро подходит к Сандре и Дону, теперь не желая упускать их из виду.

– Отведи мальчика внутрь, Джек, – говорит Майк.

– Но…

– Давай, Джек. Побыстрее.



У дверей мэрии стоит Хэтч, и люди проходят мимо него внутрь. Почти у всех испуганный вид. Хэтч старается глядеть сразу во все стороны… что невозможно из-за густой вьюги.

– Миссис Кингсбери? – зовет Хэтч. – Джордж? Джордж Кирби? Билл Тиммонс, ты где?



Вдруг ему в глаза мелькнуло ярко-красное, и он подходит посмотреть. Поднимает шапку с козырьком миссис Кингсбери, стряхивает снег перчаткой и смотрит с угрюмым видом. Майк подходит к нему, загоняя людей в здание. Он тоже пытается видеть все сразу. Пастухи пытаются защитить уменьшившееся стадо.

Майк секунду смотрит на шапку, взяв ее из рук Хэтча, и кричит еще сильнее:

– В дом! Немедленно в дом! Всем держаться вместе! В зале заседаний мэрии Бастер пристает к Джеку:

– Где мама? Мы оставили ее на улице! Папа, мама осталась на улице!

– Ничего, большой мальчик… – Джек не может сдержать слез. – С мамой ничего страшного не случилось.

И он чуть не волочит Бастера за собой к двери, ведущей в офис мэрии и к лестнице.



В зале заседаний народ мечется между рядами – Молли и Ральфи, Стенхоупы, Джонни Гарриман, Тавия Годсо, Кирк и Дженна Фримен – все наши новые знакомые. И на каждом лице печать страха.

Плавная смена кадра – и мы видим улицу около мэрии. Титр: 14:00.

Все еще вьюжится снег и воет ветер. Возле боковой двери стоит самый большой на острове снегоход, двигатель его гудит на холостом ходу.

У двери стоят Майк, Санни, Генри Брайт и Кирк Фримен. Их провожают, кутаясь от холода в свитера, Молли, Хэтч и Тесе Маршан. Опять-таки надо кричать, перекрывая шум бури.

– Ты уверен, что это необходимо? – спрашивает Молли.

– Нет, – отвечает Майк, – но у нас нет прогноза погоды, и лучше подстраховаться. А к тому же если сейчас это барахло не использовать, мне придется его выбрасывать.

– Апельсиновый сок не стоит того, чтобы рисковать нарваться на этого психопата!

– На нас четверых он не полезет.

– Обещай мне, что будешь осторожен!

– Обещаю. – Он поворачивается к Хэтчу:

– Запомнили? Только парами. Один никто никуда не ходит.

– Ясно, – отвечает Хэтч. – Вы там поосторожнее, ребята.

– Можешь не сомневаться, – заверяет его Санни. Они поворачиваются к снегоходу, и тут Молли говорит:

– Майк… если уж ты будешь проезжать мимо дома…

Она запинается, несколько смущаясь просить, но добрые глаза Майка ее подбадривают.

– Ты понимаешь… детки они хорошие, но если ты сможешь прихватить какие-нибудь игры и пару коробок с кубиками или что-нибудь в этом роде, это будет спасение.

– Считай, что они уже у тебя. – Майк целует ее в щеку.

Он подходит к снегоходу и садится за рычаги. Дает газ, все машут руками, и снегоход скрывается за завесой вьюги.

– Они справятся? – спрашивает Тавия.

– А как же, – отвечает Хэтч. Но вид у него обеспокоенный. Все входят внутрь, и Хэтч закрывает дверь, оставляя бурю снаружи.



Снегоход подкатывает к дому Майка в конце Мэйн-стрит. Изгородь полностью засыпана снегом. Табличка «МАЛЕНЬКИЙ НАРОД» лежит на десятифутовом сугробе.



– Это одна минута, – говорит Майк.

Он открывает дверцу и выходит.

Майк пробивается сквозь снег и ветер и чуть не утыкается головой в Кирка Фримена. Снова им приходится орать, чтобы друг друга слышать.

– Возвращайся и жди меня, я справлюсь! – говорит Майк.

– Не ходить по одному, помнишь? – Кирк показывает на Санни и Генри в снегоходе. – Пара здесь, пара там, а в магазине будем все вместе.

– О\'кей… – говорит Майк. – Пошли.

Они идут по бывшей дорожке к крыльцу, выступающему под сугробом, как заснеженная тонущая лодка.



В мэрии Кэт Уизерс, мы видим ее крупным планом. Она сидит на раскладном стуле и смотрит пустым взглядом. В руке у нее кружка с каким-то питьем, на плечи натянут свитер. Она оглушена шоком и транквилизаторами.

Слышен хор детских голосов:

– У чайника ручка, у чайника носик… Кэт реагирует на песенку, но не слишком бурно. Может быть, она ее не помнит. Камера отъезжает, показывая нам детей из «Маленького народа». За ними сейчас следят Робби и Сандра Билз – никто ничего не делает в одиночку. Сандра дирижирует пением и старается выглядеть веселой. Робби сидит на стуле, и вид у него отсутствующий, почти как у Кэт.



Дети изображают чайник – выгибают руку ручкой, приставляют пальцы к лицу, показывая, что знают, где у них носик. Вокруг них в этом детском уголке между стеной и лестницей разбросаны импровизированные аксессуары для развлечения: книжки, наклейки, журналы, из которых можно вырезать картинки, несколько игрушек.

В стене закрытая дверь, на которой написано «СМОТРИТЕЛЬ».

Дети и Сандра поют:

– …За ручку возьми и поставь на подносик… Сверху спускается Ферд и становится рядом с Робби.

– Терпеть не могу эту песенку, – говорит Робби.

– Отчего? – спрашивает Ферд.

– Просто не люблю, и все. Как там Джек Карвер?

– Чуть притих. Хорошо, что женщины успели увести ребенка, – Ферд кивает на Бастера, – раньше, чем он взорвался. Надо будет организовать поисковую партию за Анджелой и остальными. Если Олтон Хэтчер ее не поведет, мог бы ты.

– А если поисковая партия не вернется, что тогда? Послать еще одну?

– Ну… не можем же мы просто так сидеть, – говорит Ферд.

– Еще как можем. И именно это мы и будем делать. Сидеть и пережидать Бурю. Извини, Ферд. Я хочу кофе выпить.

Бросив на Ферда высокомерный взгляд, он встает и идет вверх по лестнице. Ферд за ним.

– Я только думал, что мы что-то должны сделать, Робби…



Камера возвращается к Кэт. Она мигает. Ее глаза увидели:

Вставка: Трость Линожа.

Рукоять ее летит по дуге в сторону камеры, и волчья голова будто рычит.



Кэт роняет кружку, закрывает лицо руками и всхлипывает. Дети перестают петь и поворачиваются к ней. Пиппа и Хейди из сочувствия тоже начинают хлюпать носом.

– Почему Катрина Уизерс плачет? – спрашивает Фрэнк Брайт.