Симмон покачал головой.

— Я слышал, он довольно веселый дядька, но сам никогда с ним не говорил. Не делай глупостей, и все будет в порядке.

— Спасибо, — саркастически сказал я, отодвигая стул и вставая.

Станчион, человек среднего сложения, одетый в красивую темно-зеленую с черным одежду, оказался обладателем круглого бородатого лица и небольшого брюшка, заметного, только когда он сидел. Он улыбнулся и махнул мне, чтобы я подошел. В другой руке он держал впечатляющих размеров пивную кружку.

— Ну, привет, — жизнерадостно сказал он. — Твой вид внушает большие надежды. Собираешься сыграть нам сегодня вечером? — Он вопросительно поднял бровь.

Теперь, подойдя ближе, я заметил, что волосы Станчиона были темно-рыжего цвета.

— Надеюсь, сэр, — ответил я. — Хотя я планировал немного подождать.

— А, конечно. Мы никогда не показываем людям таланты до того, как сядет солнце.

Он сделал паузу, отпив глоток, и, когда он повернул голову, я увидел свисающую с его уха золотую связку дудочек. Вздохнув, Станчион удовлетворенно вытер рот рукавом.

— На чем ты играешь, на лютне?

Я кивнул.

— Уже знаешь, чем собираешься покорить наши сердца?

— Зависит от многого, сэр. Кто-нибудь играл здесь «Песнь о сэре Савиене Тралиарде»?

Станчион поднял бровь и кашлянул. Погладив бороду свободной рукой, он сказал:

— Ну, вообще-то нет. Кто-то пытался ее изобразить пару месяцев назад, но откусил больше, чем смог проглотить. Пропустил пару аккордов и рассыпался. — Он покачал головой. — Короче говоря, нет. Не в последнее время.

Он еще отхлебнул из кружки и задумчиво проглотил, прежде чем заговорить.

— Большинство людей считают, что песня умеренной сложности позволит им показать свой талант во всей красе, — осторожно сказал он.

Я почувствовал недосказанный добрый совет и не обиделся. «Сэр Савиен» — самая сложная песня, которую я когда-либо слышал. Мой отец был единственным в труппе, кто обладал достаточным искусством, чтобы исполнить ее, и я всего четыре или пять раз слышал, как он поет ее перед публикой. Она длилась всего пятнадцать минут, но эти пятнадцать минут требовали быстрой и точной работы пальцев, создававших два голоса одновременно: мелодию и гармонию.

Сложно, но ничего такого, с чем не справился бы искусный лютнист. Однако «Сэр Савиен» был балладой, и вокальная партия вела контрапунктирующую мелодию, которая шла вразрез с лютней. Сложно. Если песня исполнялась как должно, мужчиной и женщиной, поющими куплеты по очереди, то она еще больше осложнялась женской контрапунктирующей партией в припевах. Хорошо исполненная, эта песня рвала сердце. К сожалению, не многие музыканты могли достойно петь и играть посреди такой музыкальной бури.

Станчион отпил очередной внушительный глоток из своей кружки и вытер бороду рукавом.

— Ты поешь один? — спросил он. Несмотря на скрытое предупреждение, он явно радовался. — Или ты привел кого-то петь с тобой? Разве один из тех пареньков, с которыми ты пришел, — кастрат?

Я подавил смешок, представив Вилема в роли сопрано, и покачал головой.

— У меня нет друзей, которые могут спеть это. Я собирался повторить третий припев два раза, чтобы кто-нибудь смог спеть за Алойну.

— Стиль бродячих артистов? — Он серьезно посмотрел на меня. — Сынок, не мне бы это говорить, но ты действительно хочешь попробовать заработать дудочки с кем попало, с кем ты даже не репетировал?

Его слова убедили меня, что он хорошо понимает, насколько это тяжело.

— А сколько талантов здесь будет сегодня, примерно?

Он быстро подумал:

— Примерно? Восемь. Может, десяток.

— Значит, по всей вероятности, будет не меньше трех женщин, уже получивших дудочки?

Станчион кивнул, с любопытством глядя на меня.

— Отлично, — солидно сказал я. — Если то, что мне рассказывали, — правда и только настоящие мастера могут заработать дудочки, тогда одна из этих женщин обязательно знает партию Алойны.

Станчион сделал еще один неторопливый глоток, оглядывая меня поверх кружки. Когда он наконец ее поставил, то забыл вытереть бороду.

— А ты гордый? — прямо спросил он.

Я оглядел зал.

— Разве это не «Эолиан»? Я слышал, здесь гордые платят серебро, а играют золото.

— Это мне нравится, — раздумчиво произнес Станчион. — Играют золото. — Он брякнул кружкой о стойку, вызвав маленькое извержение пенного гейзера, — Все демоны, парень! Надеюсь, ты на самом деле так хорош, как о себе думаешь. Мне бы пригодился здесь кто-нибудь с огнем Иллиена.

Он пробежался рукой по волосам, подчеркивая двойной смысл.

— Надеюсь, это место на самом деле так хорошо, как все считают, — искренне сказал я. — Мне нужно где-нибудь гореть.



— Он не вышвырнул тебя, — выпалил Симмон, когда я вернулся к столу, — Значит, все не так плохо.

— Думаю, все хорошо, — с тревогой сказал я. — Но не уверен.

— Как ты-то можешь не знать? — возразил Симмон. — Я видел, как он смеялся. Это наверняка означает хорошее.

— Не обязательно, — сказал Вилем.

— Пытаюсь вспомнить все, что я ему наговорил, — признался я, — Иногда мой рот начинает болтать сам с собой, а ум потом догоняет.

— Это часто бывает? — спросил Вилем с одной из своих редких спокойных улыбок.

Их поддразнивания немного успокоили меня.

— Все чаще и чаще, — ухмыльнулся я.

Мы пили и шутили о мелочах, болтали о магистрах и редких студентках, которые привлекли наше внимание. Мы обсудили, кто нам в Университете нравится, но куда дольше перемывали кости тем, кого не любили, красочно расписывая причины нелюбви и кару, которую мы обрушим на этих злодеев, как только представится возможность. Такова уж человеческая натура.

Время шло, «Эолиан» медленно наполнялся людьми. Симмон сдался на поддразнивания Вилема и перешел на скаттен — крепкое черное вино из предгорий Шальды, чаще называемое косорез.

Его действие сказалось практически немедленно: Симмон начал улыбаться шире, смеяться громче и заерзал на стуле. Вилем оставался все таким же немногословным. Я купил следующий круг выпивки, заказав всем троим по большой кружке крепкого сидра. Я ответил нахмурившемуся Вилему, что если получу сегодня дудочки, то отправлю его плыть в косорезе до самого дома, но если кто-нибудь из них напьется до моего выступления, я лично его побью и столкну в реку. Они сразу притормозили и принялись сочинять непристойные куплеты для «Лудильщика да дубильщика».

Я отстранился от них, погрузившись в раздумья. На переднем плане моего разума крутилась мысль, что недосказанный Станчионом совет, возможно, заслуживает внимания. Я попытался придумать другую песню, которую мог бы исполнить: в меру трудную, чтобы показать мое искусство, и в меру легкую, чтобы проявить артистизм.

Голос Симмона вернул меня к реальности.

— Ну давай, у тебя ж со стихами хорошо… — теребил он меня.

Я прокрутил в уме последний кусочек их разговора, который слушал вполуха.

— Попробуй «В тейлинской рясе», — предложил я без всякого интереса.

Я слишком волновался, чтобы начать объяснять, что одним из пороков моего отца была склонность к непристойным стишкам.

Они радостно зафыркали, довольные собой, пока я пытался придумать другую песню. Когда Вилем снова оторвал меня от раздумий, я так еще ничего и не решил.

— Что?! — раздраженно рявкнул я и увидел тусклый взгляд Вилема — такой появлялся, когда ему что-то очень сильно не нравилось. — Что? — повторил я более спокойно.

— Некто, кого мы все знаем и любим, — мрачно сказал он, кивая в направлении двери.

Я не заметил там никого знакомого. «Эолиан» был почти полон, и больше сотни людей бродили по первому этажу туда-сюда. Через открытую дверь я увидел, что на улице уже стемнело.

— Он спиной к нам. Отрабатывает свой сальный шарм на даме, которая его, должно быть, не знает… Справа от толстого джентльмена в красном, — обратил мое внимание Вилем.

— Сукин сын, — сказал я, слишком ошеломленный для настоящего сквернословия.

— А я всегда считал его происхождение свинским, — сухо заметил Вилем.

Симмон оглядывался, мигая, как сова.

— Что? Кто там?

— Амброз.

— Господни яйца, — вздохнул Симмон, сгорбившись за столом. — Как раз то, что мне сейчас нужно. Вы двое разве еще не упокоились?

— Я-то готов оставить его в покое, — запротестовал я. — Но всякий раз, как мы встречаемся, он не может меня не уколоть.

— Чтобы спорить, нужны двое, — сказал Симмон.

— Черта с два! — возразил я. — Мне не важно, чей он сын. Я не собираюсь падать на спину, как пугливый щенок. Если он достаточно глуп, чтобы тыкать в меня пальцем, я откушу ему палец. — Я перевел дыхание, чтобы успокоиться, и попытался говорить разумно: — В конце концов до него дойдет, что меня лучше оставить в покое.

— Можешь просто не обращать на него внимания, — сказал Симмон удивительно трезво. — Просто не клюй на его приманку, ему скоро надоест, и он перестанет.

— Нет, — серьезно сказал я, глядя Симмону в глаза. Временами мой друг бывал ужасно наивным. — Он не перестанет. Как только Амброз почувствует слабину, он насядет на меня вдвое сильнее, чем раньше. Я таких типов знаю.

— Он идет, — заметил Вилем, небрежно отворачиваясь.

Амброз заметил меня, прежде чем перешел на нашу сторону зала. Наши глаза встретились, и стало ясно, что он не ожидал меня здесь увидеть.

Он что-то сказал одному из своих вечных прихлебателей, и они двинулись через толпу в другом направлении, чтобы занять столик. Взгляд Амброза перескакивал с меня на Вилема, на Симмона, на мою лютню и снова на меня. Потом он повернулся и пошел к столику, занятому его дружками. Прежде чем сесть, он снова глянул в мою сторону.

Он даже не улыбнулся, и я понял, что меня это нервирует. Раньше Амброз всегда мне улыбался — преувеличенно печальной театральной улыбкой, пряча насмешку в глазах.

Тут я заметил нечто, встревожившее меня еще больше: он принес жесткий квадратный футляр.

— Амброз играет на лире?! — вопросил я в пространство.

Вилем пожал плечами. Симмон смутился.

— Я думал, ты знаешь, — промямлил он.

— Вы видели его с лирой раньше? — спросил я. Сим кивнул. — Он играл?

— Декламировал, на самом деле. Стихи. Он декламировал и подбренькивал на лире.

Симмон выглядел как кролик, ищущий, куда бы улизнуть.

— Он получил дудочки? — мрачно спросил я.

Я решил, что если Амброз стал членом этой группы, то я не хочу иметь с ней ничего общего.

— Нет, — пискнул Симмон. — Он пытался, но…

Он умолк, а в глазах появилась какая-то затравленность.

Вилем успокаивающе положил ладонь на мою руку. Я глубоко вздохнул и попробовал расслабиться, закрыв глаза.

Понемногу я понял, что все это не имеет значения — в крайнем случае, поднимает ставку на сегодняшний вечер. Амброз никак не сможет испортить мою игру. Ему придется смотреть и слушать. Слушать, как я играю «Песнь о сэре Савиене Тралиарде», потому что теперь вопрос о том, что мне исполнять сегодня вечером, отпал сам собой.



Вечернее мероприятие открыл музыкант из толпы, завоевавший дудочки. Он вышел с лютней и показал, что может играть так же хорошо, как любой из эдема руэ. Вторая его песня была еще лучше, я ее раньше никогда не слышал.

Потом был перерыв минут в десять перед тем, как другого одаренного талантом музыканта позвали на сцену петь. Этот человек играл на многоствольной тростниковой флейте — лучше, чем кто-либо из слышанных мной. Он продолжил выступление прилипчивой хвалебной песнью в миноре. Без инструмента — только чистый голос, взлетавший и опадавший, как пение дудочек, на которых он играл до этого.

Я был рад обнаружить, что искусство здешних музыкантов подтверждает слухи. Но беспокойство мое росло пропорционально радости. Мастерству место только рядом с мастерством. Если бы я не решил заранее играть «Песнь о сэре Савиене Тралиарде», эти выступления убедили бы меня.

Затем наступил следующий перерыв в пять или десять минут. Я понял, что Станчион нарочно создает паузы, чтобы дать публике возможность походить и поговорить между песнями. Этот человек знал свое дело. Я подумал, не играл ли он когда-нибудь в труппе.

Потом была первая попытка вечера: Станчион вывел на сцену и представил публике бородача лет тридцати. Он играл на флейте, и играл отменно. Две коротенькие песни из тех, что он исполнил, я знал, а третья была незнакомой. Всего он играл около двадцати минут, и я заметил только одну маленькую ошибку.

После аплодисментов флейтист остался на сцене, а Станчион отправился бродить среди публики, собирая мнения. Мальчик-слуга принес флейтисту стакан воды.

Наконец Станчион снова вышел на сцену. Зал утих, когда владелец заведения подошел к флейтисту и торжественно пожал ему руку. Лицо музыканта слегка вытянулось, Но он выдавил болезненную улыбку и кивнул публике. Станчион проводил его со сцены и поднес ему высокую кружку с каким-то напитком.

Следующей показывала свой талант девушка — золотоволосая и богато одетая. После того как Станчион представил ее, она запела голосом столь ясным и чистым, что я ненадолго позабыл о своих тревогах и совершенно погрузился в ее песню. На несколько благословенных мгновений я забыл себя и мог только слушать.

Но ее выступление закончилось слишком быстро, оставив нежность в моей груди и легкое покалывание в глазах. Симмон тихонько шмыгнул носом и стыдливо вытер лицо.

Потом девушка спела вторую песню, аккомпанируя себе на полуарфе. Я пристально наблюдал за ней, и, должен признать, не только из-за ее музыкальных способностей. Ее волосы золотились, как спелая пшеница. Со своего места в десяти метрах от сцены я видел прозрачную синеву ее глаз. Гладкие руки с маленькими изящными кистями быстро порхали по струнам. А то, как она держала арфу между коленями заставляло меня думать о… ну, о том, о чем каждый пятнадцатилетний мальчишка думает постоянно.

Голос певицы звучал столь же прекрасно, как и в первой песне, — так, чтобы вызывать сердечную боль. Но, к сожалению, ее игра не могла тягаться с голосом. В середине второй песни она взяла несколько неверных нот, запнулась, но потом, выправившись, закончила выступление.

На этот раз Станчион ходил по залу дольше. Он прошел по всем трем этажам «Эолиана», поговорил с каждым — молодым и старым, музыкантом и нет.

Я заметил, как Амброз поймал взгляд девушки на сцене и послал ей улыбку, которая мне казалась отвратительной, а женщинам — очаровательной. Затем, отлепившись от девушки, взгляд его переполз к нашему столику, и глаза наши встретились. Его улыбочка поблекла, и долгую минуту мы просто смотрели друг на друга, не меняясь в лице. Ни один из нас не улыбнулся насмешливо и не произнес губами какое-нибудь пустое оскорбленьице. Но за эту минуту тлеющая вражда снова вспыхнула. Не могу точно сказать, кто первым отвел взгляд.

Примерно через пятнадцать минут собирания мнений Станчион снова взобрался на сцену. Он подошел к золотоволосой девушке и пожал ей руку, как и предыдущему музыканту. Лицо ее омрачилось — так же, как и у того. Станчион свел ее со сцены и поднес ей какой-то напиток — я предположил, что это здесь обычное утешение.

Сразу же после этой неудачи вышел другой даровитый музыкант, игравший на скрипке — великолепно, как и двое до него. Потом Станчион вывел на сцену пожилого мужчину, который вроде собирался побороться за дудочки. Однако аплодисменты, встретившие его, намекали, что он так же популярен, как любой из признанных музыкантов, игравших до него.

Я пихнул Симмона.

— Кто это? — спросил я, пока седобородый настраивал свою лиру.

— Трепе, — шепнул мне Симмон. — На самом деле, граф Трепе. Он здесь играет все время, многие годы. Великий покровитель искусств. Он давно перестал бороться за дудочки, теперь просто играет. Все его любят.

Трепе начал играть, и я тут же понял, почему он так и не получил своих дудочек. Его голос срывался и дрожал, когда он щипал струны лиры. Ритм гулял, и трудно было понять, где он берет неверную ноту. Песня, похоже, была его собственного сочинения, довольно откровенный рассказ о привычках какого-то местного дворянчика. И несмотря на недостаток классической художественной ценности, я обнаружил, что смеюсь вместе с остальной публикой.

Когда граф закончил, раздались громоподобные аплодисменты, некоторые слушатели даже колотили по столам и топали ногами. Станчион сразу поднялся на сцену и пожал графскую руку, но Трепе вовсе не выглядел огорченным. Станчион восторженно похлопал его по спине и провел к стойке.

Время пришло. Я встал и взял лютню.

Вилем похлопал меня по руке. Симмон ухмыльнулся, пытаясь скрыть, что едва не сходит с ума от дружеского беспокойства. Я молча кивнул каждому и прошел к пустому табурету Станчиона в конце стойки, где она загибалась к сцене.

В кармане я нащупал серебряный талант, толстый и тяжелый. Какая-то иррациональная часть меня хотела стиснуть его покрепче, оставить на потом. Но я знал, что через несколько дней один талант мне не поможет. С талантовыми дудочками я смогу заработать на жизнь, играя в местных трактирах. Если мне повезет привлечь внимание покровителя, я смогу получить достаточно, чтобы покрыть свой долг Деви и оплатить обучение. Так что я должен был пойти на этот риск.

Станчион просеменил к своему месту за стойкой.

— Я пойду следующим, сэр. Если вы не возражаете.

Я надеялся, что не выгляжу таким взвинченным, каким себя чувствовал. Лютня скользила в моих вспотевших ладонях.

Он улыбнулся мне и кивнул.

— У тебя хороший глаз на публику, мальчик. Она созрела для печальной песни. Все еще планируешь сыграть «Савиена»?

Я кивнул.

Он сел и сделал глоток.

— Ну ладно, давай дадим им пару минут, чтобы перекипеть и кончить болтовню.

Снова кивнув, я прислонился к стойке, поглощенный бессмысленным беспокойством о том, над чем был не властен. Один из колков на моей лютне болтался, а у меня не было денег починить его. На сцене до сих пор не побывала ни одна одаренная женщина. Я почувствовал укол тревоги при мысли о том, что вдруг это единственный вечер, когда в «Эолиане» собрались только признанные музыканты-мужчины или женщины, которые не знают партии Алойны.

Казалось, прошло мгновение, прежде чем Станчион встал и вопросительно поднял бровь, обращаясь ко мне. Я кивнул и поднял футляр с лютней; внезапно он показался мне ужасно потертым. Мы взошли на сцену.

Как только моя нога коснулась сцены, зал утих до шепотков. В ту же минуту тревога покинула меня, выгорела под вниманием публики. У меня всегда так: перед выходом я волнуюсь и потею — на сцене я спокоен, как безветренная зимняя ночь.

Станчион убедил всех считать меня кандидатом в борьбе за приз. Его слова имели успокаивающий ритуальный привкус. Когда он указал на меня, не раздалось фамильярных аплодисментов, только выжидающая тишина. Мгновенной вспышкой я увидел себя так, как меня видела публика. Одет не так хорошо, как другие, — всего один шаг до лохмотьев. Юн, почти ребенок. Я чувствовал любопытство публики — оно располагало людей ко мне.

Я позволил ему нарастать, неторопливо открывая старый потрепанный футляр и доставая старую потрепанную лютню. Внимание публики обострилось при виде моего непритязательного инструмента. Я взял несколько коротких аккордов, коснулся колков, чуть-чуть подкрутил их. Сыграл еще несколько простых аккордов, пробуя их на вкус, прислушиваясь, — и удовлетворенно кивнул.

Огни, горящие на сцене, делали остальной зал едва различимым. Мне казалось, на меня смотрит тысяча глаз. Симмон и Вилем, Станчион у стойки, Деоч у двери. Я почувствовал легкое покалывание в желудке, когда увидел Амброза, наблюдающего за мной: он походил на уголь, готовый вспыхнуть.

Я отвернулся от него и увидел бородача в красном, графа Трепе, пожилую пару, держащуюся за руки, прелестную темноглазую девушку…

Моя публика. Я улыбнулся им. Улыбка сделала их еще чуть ближе ко мне, и я запел:



Замрите! Сядьте! Ибо этой песни
Искать вы тщетно будете чудесней.
Достигли совершенств игра и пенье
В сем Иллиена мастерском творенье
О жизни Савиена и Алойны —
Той девы, кою пожелал он в жены.



Я позволил волне шепотков пробежать по толпе. Те, кто знал эту песню, тихо удивленно воскликнули, а незнающие спрашивали соседей, о чем шум.

Я опустил пальцы на струны и снова обратил внимание на себя. Зал утих, и я начал играть.

Музыка лилась из меня легко, лютня звучала как второй голос. Мои пальцы запорхали быстрее, и лютня подхватила и третий голос. Я пел горделивую мощную партию Савиена Тралиарда, величайшего из амир. Публика дышала вместе с музыкой, как трава под ветром. Я пел за сэра Савиена и чувствовал, как слушатели начинают любить и бояться меня.

Я так привык репетировать эту песню в одиночку, что чуть не забыл удвоить третий припев. Но в последний момент, со вспышкой холодного пота, я вспомнил. На этот раз я пел, глядя на публику, надеясь, что в конце концов услышу голос, отвечающий мне.

Я дошел до конца припева перед первым куплетом Алойны. Я жестко взял первый аккорд и подождал, пока звук его начнет утихать, так и не вызвав голоса из публики. Я спокойно посмотрел на них, ожидая. С каждой секундой все большее облегчение мешалось во мне со все большим разочарованием.

Затем на сцену выплыл голос, мягкий, как касание перышка, поющий…



О Савиен, откуда знать Ты мог,
Когда ко мне прийти?
О Савиен, ты помнишь ли
Как наши дни беспечно шли?
Смогло ли сердце удержать
То, что так живо в памяти?



Она пела за Алойну, я за Савиена. На припевах ее голос вился вокруг моего, сплетаясь и сливаясь с ним. Часть меня жаждала высмотреть ее среди публики, найти лицо женщины, с которой я пою. Один раз я попытался, но мои пальцы запнулись, пока я искал лицо, которое могло бы подойти прохладному лунному голосу, вторившему мне. Отвлекшись, я взял неверную ноту, и в музыке возник сбой.

Маленькая ошибка. Я стиснул зубы и сосредоточился на игре, отбросив любопытство, и даже склонил голову, чтобы смотреть на пальцы, не позволяя им соскользнуть и промахнуться.

И мы пели! Ее голос — как горящее серебро, мой — как ответное эхо. Савиен выводил веские мощные строки, похожие на ветви древнего, словно камень, дуба. Алойна звучала как соловей, стремительно кружащий близ этих горделивых ветвей.

Теперь я смутно ощущал публику и так же смутно — пот на теле. Я так глубоко ушел в музыку, что не могу сказать, где она закончилась и началась моя кровь.

Но музыка остановилась. За два куплета до конца песни наступил конец. Я взял первый аккорд куплета Савиена и услышал резкий звук, выдернувший меня из музыки, как рыбу из омута.

Порвалась струна. Она отскочила из-под самой головки грифа и ударила меня по тыльной стороне руки, оставив тонкую яркую полоску крови.

Я тупо смотрел на нее. Она не могла порваться. Ни одна из струн еще не износилась так, чтобы порваться. Но это случилось, и последние ноты песни угасали в тишине — а я почувствовал, что публика зашевелилась. Они начали пробуждаться ото сна наяву, который я соткал для них из нитей песни.

В тишине я почувствовал, как все разваливается, публика пробуждается, не досмотрев сна, вся моя работа разрушена, потеряна зря. И все равно во мне, внутри, горела песня. Эта песня!

Не думая, что делаю, я снова поставил пальцы на струны и ушел глубоко в себя. В те былые годы, когда мозоли на моих пальцах были тверже камня, а музыка лилась легко, как дыхание. Назад, в то время, когда я играл звук «ветра, играющего листком» на лютне с шестью струнами.

И я начал играть. Медленно, а потом все быстрее мои руки вспоминали. Я собирал разбегающиеся нити песни и осторожно сплетал их вновь — в то, чем они были секундой раньше.

Это не было совершенным. Ни одну песню, столь сложную, как «Сэр Савиен», невозможно сыграть идеально на шести струнах вместо семи. Но она была целой, и под мою игру публика вздохнула, поерзала и вновь подпала под действие чар, сплетенных мной для нее.

Я едва осознавал, что вокруг есть люди, а через минуту и вовсе позабыл о них. Мои руки плясали, потом бежали, потом слились со струнами в одно расплывчатое пятно, когда я изо всех сил старался удержать два голоса лютни, поющие вместе с моим собственным. Потом, даже глядя на руки, я забыл о них; я забыл про все, кроме песни.

Припев — и снова вступила Алойна. Для меня она была не живым человеком и даже не голосом — она была частью песни, пылающей песни, которая вырывалась из меня.

А потом песня закончилась. Поднять голову и оглядеть зал было все равно что вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха. Я пришел в себя и обнаружил, что рука моя кровоточит, а сам я весь мокрый от пота. Затем окончание песни ударило меня, как кулак в грудь, — так всегда случалось, где и когда бы я ни слушал ее.

Я спрятал лицо в ладонях и зарыдал. Не из-за порвавшейся струны и возможности провала. Не из-за крови и пораненной руки. Я даже не оплакивал того мальчика, который учился играть на шестиструнной лютне в лесу годы назад. Я плакал о сэре Савиене и Алойне, о любви утраченной и обретенной — и вновь утраченной; я плакал над жестокой судьбой и человеческой глупостью. На какое-то время я утонул в своем горе и не ведал ничего вокруг.

Глава 55

ГРОМ И ПЛАМЯ

Я пребывал в скорби по Савиену и Алойне всего несколько секунд. Понимая, что я все еще на сцене, я взял себя в руки и выпрямился на стуле, чтобы взглянуть на мою публику. Мою молчаливую публику.

Музыка иначе звучит для того, кто ее играет. Это проклятие музыкантов. Пока я смотрел на зал, сымпровизированный конец песни начал блекнуть в моей памяти. Затем пришло сомнение: что, если песня не стала снова целой, как казалось мне? Что, если мой финал не донес ужасную трагедию ни до кого, кроме меня? Что, если мои слезы показались всего лишь реакцией ребенка на собственный провал?

Потом, все еще ожидая, я услышал, как от людей струится тишина. Публика была тиха, напряжена и плотно сжата, словно песня обожгла их сильнее пламени. Каждый держался за свое раненое сердце, стискивая боль, как величайшую драгоценность.

И вдруг пробежал шепоток высвобожденных и сдерживаемых рыданий. Вздох слез. Шорох тел, медленно выходящих из оцепенения.

И аплодисменты. Рев — как стена огня, как гром после молнии.

Глава 56

ПОКРОВИТЕЛИ, ДЕВЫ И МЕДЕГЛИН

Я менял струну на лютне — прекрасный способ отвлечься, пока Станчион собирает мнения по залу. Мои руки привычно снимали порванную струну, но сам я чуть с ума не сходил от беспокойства. Теперь, когда аплодисменты стихли, вернулись мучительные сомнения. Достаточно ли одной этой песни, чтобы доказать мое мастерство? Что, если публика реагировала на мощь самой песни, а не на мое исполнение? Что с импровизированным финалом? Вдруг музыка казалась цельной только мне…

Сняв порванную струну, я рассеянно оглядел ее, и все мои мысли смешались в кучу.

Струна не была изношена или плоха, как я думал. Оборванный конец оказался ровным, словно его перерезали ножом или перекусили щипцами.

С минуту я просто тупо смотрел на нее. Мою лютню испортили? Невозможно. Я никогда не выпускал ее из виду. Кроме того, я проверил струны, уходя из Университета, и еще раз перед выходом на сцену. Но что же тогда?

Мысли кругами носились в моей голове, когда я заметил, что толпа притихла. Я вовремя поднял глаза, увидел Станчиона, делающего последний шаг на сцену, и поспешно встал ему навстречу.

Его лицо было довольным, но совершенно непроницаемым. Пока Станчион шел ко мне через сцену, мой желудок успел завязаться узлом, поскольку хозяин «Эолиана» протягивал мне руку точно так же, как предыдущим двум музыкантам, ожидавшим награды.

Я выдавил из себя самую лучезарную улыбку и протянул руку в ответ. Я, сын своего отца и прирожденный актер, собирался принять отказ со всем достоинством эдема руэ. Земля треснет и поглотит это роскошное напыщенное заведение, прежде чем я выкажу хотя бы тень отчаяния.

А где-то за мной наблюдает Амброз. Земля может поглотить «Эолиан», Имре и целое Сентийское море, прежде чем я подарю ему хоть крупицу удовольствия.

Поэтому я широко улыбнулся и пожал руку Станчиона — и тут что-то вдавилось мне в ладонь. Глянув вниз, я увидел блеск серебра: талантовые дудочки.

Вероятно, на мое лицо было приятно посмотреть. Я поднял взгляд на Станчиона. Он подмигнул мне, его глаза искрились весельем.

Я повернулся и поднял дудочки выше, чтобы их увидели все. «Эолиан» опять взревел, и рев этот прозвучал приветствием и признанием.



— Ты должен мне пообещать, — серьезно сказал красноглазый Симмон, — что никогда не будешь играть эту песню, не предупредив меня заранее. Никогда.

— А что, так плохо получилось? — Я немного безумно улыбнулся ему.

— Нет! — Симмон почти выкрикнул это. — Она… Я никогда… — Он попытался сдержаться, секунду молчал, а затем уронил голову и безнадежно зарыдал, закрыв лицо руками.

Вилем покровительственно обнял Симмона, и тот, не стыдясь, припал к его плечу.

— У нашего Симмона нежное сердце, — сказал Вилем мягко. — Наверное, он хотел сказать, что ему очень понравилось.

Я заметил, что уголки глаз Вилема тоже немного покраснели. Я положил ладонь на спину Симмона.

— В первый раз, как я ее услышал, она поразила меня так же, — честно сказал я ему. — Мои родители исполняли ее на празднике Середины Зимы, когда мне было девять, и я часа на два после этого совсем расклеился. Им пришлось убрать мою роль в «Свинопасе и соловушке», потому что я был совершенно не в форме, чтобы выступать.

Симмон кивнул и сделал жест, подразумевающий, что он в порядке, но не стоит ожидать от него разговоров в ближайшее время, так что мне лучше заняться чем-нибудь другим.

Я посмотрел на Вилема.

— Я и забыл, что на некоторых людей эта песня так действует, — запинаясь, пробормотал я.

— Рекомендую скаттен. — Вилем перешел прямо к делу. — Косорез, если вы настаиваете на этой вульгарщине. Но я, кажется, припоминаю, что ты обещал нас сплавить на косорезе до дому, если получишь дудочки. Может быть, зря, потому что я случайно надел свои свинцовые выпивальные башмаки.

За моей спиной хохотнул Станчион:

— А это, видимо, два друга-некастрата?

Симмон был так удивлен, что его назвали некастратом, что почти сразу пришел в себя и вытер нос рукавом.

— Вилем, Симмон, это Станчион.

Симмон кивнул. Вилем изобразил небольшой чопорный поклон.

— Станчион, вы можете провести нас к бару? Я обещал их попоить.

— На, — поправил Вилем. — Напоить.

— Простите, напоить. — Я подчеркнул приставку. — Меня бы здесь не было, если бы не они.

— А! — ухмыльнулся Станчион. — Покровители, я правильно понимаю?



Кружка победителя оказалась такой же, как и утешительная. Она ждала меня, когда Станчиону наконец удалось провести нас через толпу к местам у стойки. Он даже настоял на том, чтобы купить скаттен Симмону и Вилему, сказав, что покровители тоже имеют некоторое право на трофеи победителя. Я сердечно поблагодарил его от имени моего быстро пустеющего кошелька.

Пока мы ждали, когда принесут их выпивку, я попытался из любопытства заглянуть в свою кружку и обнаружил, что, пока она стоит на стойке, мне для этого потребуется встать на табурет.

— Медеглин, — проинформировал Станчион. — Попробуй, а поблагодарить меня можешь и потом. Там, откуда я родом, говорят, что человек из гроба встанет — только бы отведать его.

Я приподнял воображаемую шляпу.

— К вашим услугам.

— К вашим и вашей семьи, — вежливо ответил он.

Я сделал глоток из высокой кружки, чтобы дать себе возможность собраться с мыслями, — и нечто чудесное произошло у меня во рту. Холодный поток меда, гвоздика, кардамон, корица, давленый виноград, печеное яблоко, сладкая груша и чистая колодезная вода — это все, что я могу сказать о медеглине. Если вы его не пробовали, тогда жаль, что я не могу описать его в совершенстве. Если пробовали — я вам не нужен, вы и так не забудете, каков он.

Я с облегчением увидел, что косорез принесли в стаканчиках весьма умеренного размера — и еще один для Станчиона. Если бы мои друзья получили по целой кружке черного вина, мне бы понадобилась тачка, чтобы отвезти их на ту сторону реки.

— За Савиена! — предложил Вилем.

— Вот это правильно! — сказал Станчион, поднимая свой стакан.

— Савиен… — умудрился выговорить Симмон; его голос звучал как подавленное рыдание.

— …и Алойна, — добавил я, с трудом маневрируя здоровенной кружкой, чтобы чокнуться с ними.

Станчион выпил свой скаттен с небрежностью, заставившей мои глаза заслезиться.

— Итак, — сказал он. — Прежде чем покинуть тебя на милость и лесть поклонников, хочу спросить. Где ты этому научился? Я имею в виду, играть без струны.

Я подумал секунду.

— Вы хотите коротко или длинно?

— Пока давай коротко.

Я улыбнулся.

— Ну, в таком случае я просто этим занимался. — Я сделал небрежный жест, словно отгоняя что-то, — Следы моей непрожитой юности.

Станчион бросил на меня долгий заинтересованный взгляд.

— Хорошо, длинную версию я послушаю в следующий раз. — Он глубоко вздохнул и оглядел зал, его золотая серьга закачалась и блеснула. — Иду мешаться с толпой. Не дам им наброситься на тебя всем сразу.

Я усмехнулся с облегчением:

— Спасибо, сэр.

Он покачал головой и махнул человеку за стойкой. Тот тут же вручил ему кружку.

— Чуть раньше «сэр» был хорош и уместен. Но сейчас — «Станчион». — Он оглянулся на меня, я улыбнулся и кивнул. — А как называть тебя?

— Квоут, — сказал я. — Просто Квоут.

— За Просто Квоута! — поднял стакан Вилем позади меня.

— И Алойну, — добавил Симмон и тихонько заплакал в сгиб локтя.



Граф Трепе подошел ко мне одним из первых. Вблизи он оказался меньше ростом и старше. Но глаза его горели, он говорил о моей песне с восторженным смехом.

— А потом она порвалась! — восклицал он, буйно жестикулируя. — И все, о чем я мог думать: «Не сейчас! Только не перед финалом!» Но я увидел кровь на твоей руке, и внутри у меня все перевернулось. Ты посмотрел на нас, потом на струны, а вокруг становилось все тише и тише. Потом ты снова поставил пальцы на струны, и я подумал: «Храбрый мальчик. Слишком храбрый. Он не знает, что не сможет спасти испорченную песню на испорченной лютне». Но ты смог!

Он рассмеялся, словно я славно подшутил над всем миром, и тут же изобразил ногами чечетку.

Симмон, переставший плакать и уже плывущий к блаженному опьянению, засмеялся вместе с графом. Вилем, казалось, не зная, чего ожидать от этого человека, серьезно наблюдал за ним.

— Ты как-нибудь должен сыграть у меня дома, — сказал Трепе и быстро поднял руку. — Мы не будем говорить об этом сейчас — не стану отнимать ваш вечер. — Он улыбнулся. — Но прежде чем я уйду, я должен задать тебе один последний вопрос. Сколько лет провел Савиен у амир?

Мне не надо было раздумывать над этим.

— Шесть. Три года доказывал, что он достоин быть с ними, и три тренировался, учился.

— Шесть кажется тебе хорошим числом?

Я не понимал, к чему он ведет.

— Шесть — не совсем удачное число, — уклончиво ответил я. — Если бы я искал счастливое число, я бы увеличил до семи. — Я пожал плечами. — Или спустился до трех.

Трепе обдумал это, постукивая по подбородку.

— Ты прав. Но шесть лет с амир означают, что он вернулся к Алойне на седьмой год.

Он запустил руку в карман и вытащил оттуда пригоршню монет по меньшей мере трех разных стран. Он отобрал из кучки семь талантов и впихнул их в мою удивленную руку.

— Мой господин, — забормотал я, — я не могу взять ваши деньги.

Меня удивили не сами деньги, а количество.

Трепе смешался:

— А почему нет?

Я открыл рот и — редкий случай — на секунду лишился дара речи.

Трепе хмыкнул и закрыл мою ладонь над монетами.

— Это не плата за игру. Ну, конечно, и она, но в большей мере это для того, чтобы ты продолжал тренироваться, становиться лучше. На благо музыки. — Он пожал плечами. — Понимаешь, лаврам нужен дождь, чтобы расти. Я слишком мало могу сделать для этого. Но я могу прикрыть от дождя головы нескольких музыкантов, правда? — Робкая улыбка выползла на его лицо. — Так что о лаврах позаботится бог и намочит их.

А я позабочусь о музыкантах и буду их прятать от дождя. А уж когда свести вас вместе, решат умы лучшие, чем мой.

Я молчал целую минуту.

— Думаю, вы куда мудрее, чем считаете себя.

— Ну, — сказал Трепе, пытаясь скрыть удовольствие, — лучше не будем об этом рассказывать, а то люди начнут ожидать от меня великих дел и дум.

Он повернулся, и толпа быстро поглотила его.

Я сунул семь талантов в карман и почувствовал, как огромная тяжесть свалилась с моих плеч. Это было как отмена казни. Возможно, буквально — потому что я не имел ни малейшего представления, как Деви может принудить меня заплатить долг. Впервые за два месяца я вздохнул свободно. Прекрасное ощущение.

После того как Трепе покинул нас, подошел один из одаренных музыкантов с комплиментами. Его сменил сильдийский ростовщик, который пожал мне руку и предложил купить мне выпивку.

Потом подошел дворянин невысокого ранга, еще один музыкант и очаровательная юная леди — я подумал, что она может быть моей Алойной, пока не услышал ее голос. Девушка оказалась дочерью местного ростовщика; мы немного поболтали, потом она ушла. Я едва успел вспомнить о манерах и поцеловал ей руку на прощание.

Через некоторое время все люди слились в одно лицо. Они подходили один за другим, чтобы поздравить меня, похвалить, пожать руку, дать совет, позавидовать и повосхищаться. Хотя Станчион держал слово и умудрялся не давать им навалиться на меня всем скопом, скоро я уже не мог отличить одного от другого. Медеглин тоже способствовал этому.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я додумался поискать глазами Амброза. Оглядев зал, я пихнул Симмона локтем, и он с трудом оторвался от игры шимами, которой они с Вилемом занимались.

— А где наш лучший друг? — спросил я.

Симмон тупо посмотрел на меня, и я понял, что он уже не способен уловить сарказм в моих словах.

— Амброз, — пояснил я. — Где Амброз?

— Уполз, — заявил Вилем чуть ли не воинственно. — Как только ты закончил играть. Еще до того, как получил дудочки.

— Он знал. Он знал, — восторженно пропел Симмон. — Он знал, что ты их получишь, и не мог вынести такого зрелища.

— Выглядел неважно, когда уходил, — с тихим злорадством отметил Вилем. — Бледный весь был и дрожат. Как будто выяснил, что кто-то всю НОЧЬ мочился в его вино.

— Может быть, кто-то и мочился, — сказал Симмон с необычной для себя злобой. — Я бы с удовольствием.

— Дрожал? — переспросил я.