— Но тебя же здесь нет. Откуда ты знаешь?

Милый друг Павел Иванович! Представьте себе, что я вчера в своем дневнике писал почти то же, что вы пишете; и потому не нужно вам говорить, что это мне близко сердцу. Я пишу, с другой стороны, как должен писать старик, а вы, как молодой человек. Попрошу Машу списать вам это,¹ а сам хоть еще что-нибудь напишу. Во 1-х, о книге Ballou. Я очень рад, что она на вас произвела такое же впечатление, как на меня — восторга, желания общения с ним, выражения ему своей благодарности и любви, что я и исполнил.² И вы, пожалуйста, не оставляйте своего намерения и напишите ему. Еще чувство, к[оторое] я испытал при этом чтении — это б[ыло] чувство недоумения: каким образом эти мысли, самые важные для людей, мысли, которые восторжествуют неизбежно и сделаются общими, каким образом такие мысли, так сильно выраженные, напечатанные, изданные, так замолчены, что ни Гаррисон сын,³ к[оторого] я спрашивал, ни все те америк[анцы], которых я видел (человек 10, и всё люди религиозные), даже не слыхали ничего про это и не знают имени Ballou. Совершенно то же, что в первые времена христианства, образ[ованные] римл[яне] 50 лет после и не слыхали. Только тогда была одна ступень, а теперь другая. И кажется мне, что наше участие в деле будет состоять в том, чтоб уже сделать невозможным замалчиванье. Помогай бог.

⁴ Международный посредник.⁵ Вот Черт[кова] прогонят заграницу, и будет международный посредник. —

— Не надо так говорить. Я уехал, потому что мне здесь лучше, а не сбежал из Англии. Ясно?

Ну, пока прощайте, целую вас и всех собравшихся.

Поняв, что продолжение этого разговора только разозлит ее еще больше, Люси бросила трубку.

Дэн немедленно перезвонил, но Люси не стала отвечать. Он повторил попытку, но Люси упрямо нажимала красную кнопку.

Любящий вас Л. Т.

Она обхватила голову руками, пытаясь собраться с мыслями, и сидела, не слыша звонка, пока детская рука не дотронулась до ее плеча.

— Нам уже можно заходить в класс, мисс?

Не знаю, пошлю ли вам выписку из дневника, хотя М[аша] списала ее. Не пошлю, п[отому] ч[то] это слишком задушевное, не сложившееся еще вполне, не выразившееся душевное движение. Ход его нарушится. Но в связи с тем, что вы пишете, скажу вам другое, что прежде приходило мне в голову: понятия бесконечности пространства и времени сами в себе содержат противоречия и не укладываются в человеческом уме, а они есть, без них нельзя думать. Но ведь это противоречие происходит только оттого, что мы думаем о том, о чем нам вовсе не нужно думать, для забавы думаем. Нам о времени и пространстве думать совсем не нужно. Нам нужно думать только о своей жизни; и в жизни думать только о том, как быть совершенным, как Отец. Что если бы мы представили себе не то, что мы счастливы, но что мы совершенны, что мы совершенно довольны собой: ведь это было бы нечто ужасное. Ведь одно это предположение уничтожает всякое понятие о добре. Стало быть, как бы мы ни шли вперед совершенствуясь, необходимо, чтобы впереди нам открывалось бы бесконечное поле совершенства. Без бесконечности совершенствования не было бы жизни. Стало быть, бесконечность, когда мы думаем о том, о чем следует думать, не только не противоречива, но необходима. Без нее нет понятия жизни. Живем же мы и мыслим в пространстве и времени, а потому нам и необходимо мыслить пространство и время бесконечными.





До чего дошел прогресс

Впервые опубликовано в Б, III, изд. 1-е, стр. 110—112. Датируется на основании записи в Дневнике Толстого 1 ноября (см. т. 50).

Когда Натан довез их до дома Бернадетт, та настояла, чтобы Артур зашел выпить кофе. Все, чего Артур сейчас хотел, — это добраться домой, позвонить врачу и записаться на прививку от столбняка. Оказаться в уютной тиши родного дома, подальше от безумия последних дней. Артур ужасно соскучился по своим бежевым обоям, по альпийской горке, по Фредерике, которую пора было поливать. Еще он хотел позвонить Люси и обстоятельно рассказать ей о своей поездке; сообщения на голосовую почту давались Артуру тяжело.

Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 27 октября 1889 г., к которому Бирюков приложил выписку из своего дневника.



Артур сидел на диване и слушал, как Бернадетт во весь голос распевает на кухне какую-то незнакомую ему песню. Он потрогал свое предплечье — оно отозвалось жгучей болью. Но Артур тем не менее улыбнулся, вспомнив тигренка Элайджу, свернувшегося клубком в корзине рядом с плитой. И подумал, что диковато он, наверное, сейчас выглядит со своим прогрызенным чемоданом и в этих синих брюках.

¹ При письме Толстого приложена выписка из его Дневника 31 октября, переписанная М. Л. Толстой, с поправками автора. Начало: «По этому самому»; конец: «помоги мне бог» (см. т. 50).

Артур оказался в доме Бернадетт впервые. Разукрашено здесь было все, что только можно разукрасить. Стены — ярко-желтые, плинтусы и двери — темно-зеленые. Роскошные бархатные занавески в красный и лиловый цветочек. Каждый сантиметр ровного пространства был уставлен всевозможными украшениями — фарфоровыми девочками с собачками в обнимку, расписными стеклянными вазами с шелковыми искусственными цветами, сувенирами из отпуска. В сравнении с его собственным домом, в котором царил стерильный порядок, как в прозекторской, это место казалось уютным, обжитым. Мириам тоже была чистюлей. Любая вещь, оказавшаяся «не там», — даже если это была свежая газета — отправлялась на надлежащее место. «Присядь уже, отдохни», — всегда говорил Артур, когда возвращался с работы, а Мириам все что-то чистила, стирала, гладила.

² См. письмо № 391.

«За меня это никто не сделает, — обычно отвечала она. — Чистота — лучшая красота».

³ Вендель Гаррисон (1844—1907), сын американского общественного деятеля, борца за отмену рабства, Уильяма Ллойда Гаррисона.

Артур усаживался, а Мириам продолжала суетиться по дому. Когда ее не стало, Артур стал все делать так, как делала она. Поднял, так сказать, упавшее знамя.

⁴ Абзац редактора.

Вошел Натан.

— Ого, — сказал он, увидев брюки Артура, — здрасте, Эм Си Хаммер.

⁵ Об организации «Международного Посредника», ставящего целью издание книг для народа на русском, французском, немецком и английском языках, Толстой писал В. Г. Черткову 29 марта 1888 г. (см. т. 86, № 189). Организация эта осуществлена не была.

Он плюхнулся на стул, руки закинул за спинку, а ноги закрутил узлом. Примерно раз в десять секунд Натан шумно шмыгал носом и вытирал его рукавом.

Артур не знал, что сказать. Он понятия не имел, кто такой Эм Си Хаммер, если вообще речь шла о человеке. Он вспомнил, что Бернадетт просила его поговорить с сыном по-мужски. Артур поднатужился и нашел тему:

* 452. В. В. Майнову.

— Как прошли поиски университета?

Натан пожал плечами:

1889 г. Ноября 1. Я. П.

— Норм.



— Какое-то место тебе понравилось?

И вновь в ответ — поднятые плечи.

Владимир Владимирович!

Артур присмотрелся к фотографиям в рамках, стоявшим на каминной полке. Одну из них украшала надпись: «Лучшей маме в мире!» На ней маленький Натан, Бернадетт и Карл держали в руках здоровенную рыбину и улыбались в объектив. Внимание Артура привлекла фотография Карла. Он был на пляже с бокалом красного вина в руке.

— Чем занимался твой отец?

Очень радуюсь выраженному вами желанию работать общее дело Христово; но не берусь указать вам какое-либо определенное дело, во 1-х, п[отому], ч[то] не знаю вас, ни вашего возраста, ни образования, ни положения, а во 2-х, п[отому], ч[то] работу эту указывает каждому человеку его внутренний голос, т. е. совесть. В 3-х, и главное, п[отому], ч[то] богу, по моему понятию, не нужно от нас никакого дела, так, к[ак] не нужно и никаких жертв — богу нужно одно: то, чтобы мы соблюли и возростили тот талант, ту божественную сущность, к[оторая] поручена нам как дитя няне, к[оторая] дана нам, разумея под этим талантом не какое-либо увеличение умственное или образования, а увеличение только нашей любви к богу и его твари. Так что человек, исполняющий это дело божие, всегда неизбежно исполняет и всё остальное и будет, сам не зная того, многообразно полезен всем людям.

Натан поерзал в кресле.

Любящий вас Л. Толстой.

Он был инженером. По-моему, чинил лифты. Всякие там провода, кабели…



— Это то, что ты хотел бы изучать в университете?

Датируется на основании записи в Дневнике Толстого 1 ноября (см. т. 50).

— Не совсем.

В письме от 25 октября 1889 г. В. В. Майнов просил Толстого сообщить ему, чем он мог бы быть полезен для людей.

— А что?

453. Т. Л. Толстой.

— Буду поступать на английскую филологию. Мама считает, это хороший вариант.

1889 г. Ноября 1. Я. П.

— А сам что думаешь?



— Да не знаю.

Артур принялся болтать обо всем подряд в надежде наткнуться на тему, которая может заинтересовать Натана. Он сообщил ему, что в прежние времена полагалось, чтобы сын шел по стопам отца. Отец Артура был слесарем, и это предопределило его выбор.

— Раньше слово «карьера» было не в ходу. Мы говорили — «работа» или «дело». Мне пришлось походить в учениках. Два года я просто стоял рядом со слесарем и наблюдал, а платили за это гроши. Хороший человек, Стэнли Ширинг его звали. Никогда не жалел времени, чтобы объяснить мне, что и как. Мне кажется, сейчас все не так, никому нет дела до молодежи. Молодые теперь сразу пускаются в вольное плавание — идут в университет, а потом сами пробиваются. Похоже, времена меняются. Мы тогда и женились намного раньше. Но я к тому времени уже получил профессию и мог приносить в дом приличные деньги. А на зарплату ученика или стипендию было, конечно, не прожить.

Письма твои всё так же хороши, милая Таня. Ты как будто выражаешь сомнение в их достоинствах. Немножко последние похуже, менее обстоятельны, да и как д[ядя] Костя¹ говорит: «натуры» много. Но я шучу. Я радовался на все описания, особенно ночью лунной в Римской кампаньи. — Неаполь слишком хорош, приторен; но Флоренция верно понравится, как и мне, скромностью и приятностью. В мое время она было стала портиться, — была столицей. Но все-таки мне было там всегда хорошо. Писать тебе, пожалуй, уже не придется после этого письма. — У нас очень хорошо и, кажется, не одному мне, но всем и мамà, как ты видишь из письма, и Маше, несмотря или вследствие того, что она ходит за Сашей в карантине, и малышам, к[оторые] очень милы под влиянием нас и Новик[ова],² учителя, очень оригинального, умного, и доброго, и ласкового к детям человека. Только бы бог избавил от гостей и темных и светлых. Я кое-что пишу — отрывочные мысли³ — но длинного ничего не затеваю, хотя и желаю. Целая куча получена Harper’s⁴ с прекрасными иллюстрациями и ничтожным, как кажется, текстом. Зато я продолжаю получать прекрасные американские издания World’s advance thought.⁵ Это спиритический журнал; М. Гельбиг должна бы его знать. Ты так описала Гельб[иг], что я ее полюбил, а, главное, за то, что тебя они любят или делают как бы любят. Да и за что не любить вам, да и всем людям, друг друга. Мне всё чаще и чаще благочестивые размышления приходят, именно в этой форме: так недолго тут жить, и так не особенно-то привлекательна эта жизнь, несмотря даже на красоту Неаполя, что не стоит того делать дурное, а, главное, разрывать столь свойственные, радостные (единственно радостные) любовные отношения. Непременно надо улыбаться душою не переставая, а этого невозможно делать, как только вообразить себе, что сердишься или не любишь кого-то. Ты что-то подобное раз написала, и это мне б[ыло] радостно. Да только ты не в Риме или в вилле, где тебе все льстят, выучись, а в своей комнате, у колодца, где дымит или стучит. А стоит только, чтоб в душе улыбалось, и у колодца будет не хуже Рима. Я улыбаюсь, думая о тебе. Ну, до свиданья, милая, целую тебя.

Все время, пока Артур говорил, Натан что-то набирал в телефоне.

Л. Т.

Бернадетт принесла три чашки кофе.



— Как вам беседуется? Я не стану мешать.

Впервые опубликовано в «Современных записках», Париж 1928, стр. 197—198. Датируется на основании записи в Дневнике Толстого 1 ноября (см. т. 50).

Артур беспомощно проводил Бернадетт взглядом. Ну что у него может быть общего с этим подростком? Такие темы, как работа или высшее образование, парня явно не интересовали. В отчаянии он поинтересовался:

Письма T. Л. Толстой, на которые отвечает Толстой, неизвестны.

— А кто вообще такой этот Эм Си Хаммер? Натан поднял глаза.



— В восьмидесятых был в Америке такой рэпер. Носил штаны-мешки с низкой талией — вот как те, что на вас. Он теперь то ли святой, то ли проповедник. — Натан набрал что-то в телефоне и показал Артуру.

На экране был виден чернокожий человек в темных очках и необъятных серебристых штанах.

¹ Константин Александрович Иславин (1827—1903). См. т. 83.

— Ага, — сказал Артур, — так ты любишь музыку?

² Алексей Митрофанович Новиков (1864—1927), в 1889 г. студент, учитель Андрея и Михаила Львовичей Толстых; позднее врач, доцент и ассистент проф. Снегирева; автор статьи «Л. Н. Толстой и И. И. Раевский» — «Международный толстовский альманах, составленный П. Сергеенко», М. 1909.

Натан кивнул.

— В основном рок. Но и всякое древнее, вроде «Битлз», тоже.

³ Толстой в то время возобновил работу над статьей об искусстве, начатую в марте 1889 г., решив писать «каждый день сначала», независимо от написанного прежде.

— Где-то у меня, кажется, завалялся альбом «Битлз». Если хочешь, можешь его забрать. Это, правда, винил. К нему нужен проигрыватель.

— У мамы есть проигрыватель на чердаке. А как называется альбом?

⁴ «Harper’s new monthly magazine», нью-йоркский журнал.

— По-моему, Rubber Soul.

⁵ «The world’s advance thought and the universal republic» — американский журнал, орган спиритов, издававшийся в Портлэнде Л. Малори.

Натан кивнул.

* 454. Н. А. Зиновьеву.

— Я его скачал, но стоит послушать на виниле. Вот не думал, что вам нравятся «Битлз».

— Они нравились больше Мириам, чем мне. Она была фанатом Джона Леннона. А я всегда предпочитал Пола Маккартни.

1889 г. Ноября 1. Я. П.

— Ну да, их все любили. Но самый крутой все равно был Джордж Харрисон.



Артур осторожно пододвинулся к Натану:

Многоуважаемый Николай Алексеевич,

— А ты не мог бы кое-что посмотреть там, в телефоне? Там ведь все есть?

Податель сего очень оригинальный и жалкий проситель.

— Вроде того.

Надеюсь, что вы простите меня за то, что утруждаю вас, и поможете ему. Он приговорен к церковному покаянию (ему 17 лет; на вид же он дитя) за покушение на самоубийство; но приговорен он в своем родном приходе, где ему не при чем жить, а жил он в лавке у дворника в другом приходе. Так вот он и просит, чтобы его перевели в этот другой приход — именно из Лопатковского в Кочаковский.

— Мне надо узнать одну вещь.

Не будете ли вы так добры попросить об этом архиерея.¹ —

— Да не проблема.

Прошу передать мой привет вашему семейству.

— Я ищу одного французского писателя. Его зовут Франсуа де Шофан. Мне надо узнать, где он живет.

— Элементарно, — сказал Натан, набирая имя.

У нас, у Саши, болезнь, которую жена определила скарлатиной, и Маша отделилась с ней в карантин.

Артур посмотрел на экран. Там он увидел изображение белого двухэтажного особняка, украшенного лепниной. Выглядит шикарно. Под фотографией стоял лондонский адрес.

Ваш Л. Толстой.

— Ты думаешь, это реальный адрес?

Натан продолжил поиски.

Он сын крестьянина, умершего, сельца Гайкова, Крапивенского уезда; имя его: Алексей Шмакин.

— Это его единственный адрес. Если только он не вернулся во Францию. То есть на самом деле он родом из Бельгии. Его семья перебралась в Ниццу, когда он был ребенком.

— Это все ты узнал из телефона?



— Кое-что я знал и так. Мы проходили де Шофана в школе. Он один из самых заметных романистов шестидесятых. «Наша история» считается классикой. Вы о нем слышали?

Датируется содержанием и записью в Дневнике Толстого 1 ноября (см. т. 50).

— Да, слышал. — Артур вспомнил рассказ Кейт о том, как де Шофан украл сюжет у Грейстока, и задумался: что же должен представлять собой человек, способный на такой поступок?

Натан забрал у Артура телефон.

Николай Алексеевич Зиновьев (1839—1917) — в 1887—1893 гг. тульский губернатор, позднее сенатор, член Государственного совета.

— У вас мобильный с собой? Могу послать вам ссылку с адресом.



— Лучше я его запишу. — Артур отыскал в чемодане ручку и обрывок бумаги. — Можешь мне продиктовать? А то зрение у меня не очень.

¹ В то время тульским архиереем был Никандр (Николай Иванович Покровский, 1816—1893).

Натан скорчил рожу, но адрес Артуру продиктовал.

— На вас правда тигр напал? — спросил он после того, как Артур спрятал бумажку с адресом в карман.

* 455. Неизвестному.

Артур кивнул, расстегнул пуговицу на рукаве и продемонстрировал свои раны. Повязка, наложенная Кейт, едва держалась. Засохшая кровь оставила на предплечье ржавые потеки. Глаза Натана расширились, но тут он, видимо, вспомнил, что крутые парни эмоции не показывают, и вновь изобразил безучастность.

Тут опять появилась Бернадетт, на этот раз она принесла слойки с джемом.

1889 г. Ноября 5. Я. П.

— Я их сделала, пока вы болтали. Рецепт простой: берешь слоеное тесто, режешь на квадраты, кладешь в середину джем и ставишь в духовку. Пять минут, и все готово. Ешьте, пока теплые.



Натан и Артур одновременно потянулись к тарелке со слойками.

— Мы с Натаном думаем посетить Манчестер на следующей неделе, — сообщила Бернадетт, усаживаясь на диван рядом с Артуром. — Если вы не против нового путешествия, то мы вас приглашаем с собой. Я слышала, что Манчестер — очень живой город. И английскую литературу в тамошнем университете читают отлично.

Я чувствую, что вы много перестрадали нравственно, и мне хотелось понять вас, но с одной стороны вы были расстроены, с другой я не сумел достаточно добро обратиться с вами; и я только догадывался, но не понял то, что происходит в вас.

Артур взял чашку с кофе, который успел остыть.

Я пережил тот же переворот, который описываете в своем письме, и знаю, что после того совершенного изменения, которое происходит внутри, кажется, что необходимо должно произойти соответствующее изменение и внешней жизни. Но это несправедливо. Внутренняя перемена делает то, что человек относится иначе к внешнему, так что те же внешние условия получают совершенно другое значение.

— Я, собственно, собирался в Лондон, — ответил он. — Хочу там посмотреть дом одного писателя. Думаю, моя жена в свое время имела к нему какое-то отношение.

Заслонявшая глаза Натана густая челка не позволяла увидеть, поднялись ли удивленно его брови, но Артур подумал, что это не исключено.

Со мной, по крайней мере, было это. Мне хотелось всё изменить; но оказалось, что изменить всего я не мог, именно на основании тех самых основ, во имя которых я хотел изменить, т. е. я хотел устроить себе такую жизнь, в которой я мог бы любовно служить людям, но для этого я должен был нарушить любовные отношения, прежде установившиеся, и заменить их ненавистью. И кончилось тем, что я не изменил свою внешнюю жизнь, но мое отношение к этой жизни невольно изменилось, вследствие моей внутренней перемены. И вот прошло несколько лет, и я увидал, что то, что мне так хотелось изменить, — незачем изменять. Желал бы очень, чтобы вы испытали то же самое.



Главное же, не знаю, говорил ли я вам про это, — это то, чтобы понимать то, что сказано (М[ат]ф[ей], XXV), что и я, и вы (и не говорите, что между мною и вами есть разница), жизнь наша не дана нам для нашего увеселения или радости, а мы рабы, орудия, органы бога, которым предназначено делать его дело (а дело, кажущееся незаметным, которое вы сделаете, может быть в тысячу раз важнее громких дел нам известных), и, ежели мы делаем это дело, нам хорошо, где бы ни были, в каких бы условиях ни были, больные или здоровые, старые или молодые. Дело же его есть одно: возрастить порученный мне талант, божественную искру, возращать же его нельзя иначе, как любя ближних и служа им, как и сказано в конце той же главы.



Отрывок письма, печатается по копии. Дата копии.

Лондон

456—457. В. Г. Черткову от 7 и 7? ноября 1889 г.

Лондон Артура удивил и даже привел в восторг. Он ожидал увидеть серый, безликий город с нависающими над головой зданиями, заполненный утратившими все надежды и мечты офисными работниками, будто сошедшими с картин Мунка. А Лондон оказался живым и энергичным — вообще-то такой Артур всегда представлял себе заграницу.



В городе было жарко и душно. Все вокруг двигалось — калейдоскоп красок и силуэтов. Гудели такси, со свистом проносились мимо велосипеды, с важным видом прогуливались голуби… Люди кричали и разговаривали на языках, которых Артур никогда не слышал. Ему казалось, будто он стоит, никем не замечаемый, в центре карусели, а она крутится вокруг него.

Как ни странно, Артура ничто не выводило из себя, даже прохожие, толкавшие его и бежавшие дальше, не извинившись. Он не принадлежал к этому странному миру. Артур чувствовал себя здесь гостем, который в любой момент может вернуться в свою уютную жизнь. Это придавало ему отваги.

* 458. Е. И. Попову.

Артур сошел с поезда на вокзале Кингс-Кросс и решил идти пешком, пока хватит сил. Если верить купленной на вокзале карте, расстояние предстояло преодолеть небольшое.

1889 г. Ноября 1—10. Я. П.

Артур решил, что в обычных брюках ему в поезде, да и в Лондоне, будет жарко, поэтому выстирал, выгладил и надел синие брюки, отданные ему Кейт Грейсток. Бернадетт вручила ему купон на скидку в магазине «Мир туриста» в Скарборо. Артур решился на вылазку за пределы своей деревни и приобрел в магазине темно-синий нейлоновый рюкзак со множеством карманов, фляжкой и компасом, а также пару спортивных сандалий — не особо элегантных, зато ногам не будет жарко.



Больную лодыжку он плотно забинтовал и проблем при ходьбе не испытывал. На лондонских улицах его синие штаны никого не смущали: рядом с Артуром шла девушка с розовыми волосами и мужчина с дырками в ушах такого размера, что в них можно было просунуть банку из-под кока-колы. Еще он видел пуделя с фиолетовой кисточкой на хвосте и человека, который ехал на моноцикле, беседуя с кем-то по мобильному.

Я веду довольно правильную жизнь. Утром пишу, всё переделываю, дополняю то, что при вас писал.¹ Я и прежде говорил и чувствую справедливость, что надо говорить не «скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается», а наоборот — «скоро дело делается, а не скоро сказка сказывается». Я решил давно, что так как мне остается жить недолго, а кажется, что нужно еще кое-что сказать, чего, по всем вероятиям, я не успею сказать самым наилучшим образом, то надо оставить авторское кокетство, а писать, как напишется, но вот никак не могу. Так по утрам пишу, а после обеда работаю в лесу. За сапожную работу, которая даже очень нужна, никак не могу взяться. Еще занятие — это переписка, чтение и общение с людьми, которые приходят и приезжают.

Тут Артур вспомнил, что не разговаривал с Люси с тех пор, как, сидя в машине Бернадетт, пытался сбивчиво рассказать ей о своих приключениях. В Лондон он отправился всего через сутки после своего возвращения из имения Грейсток. И за это время дважды звонил Люси, но попадал на автоответчик. То ли она была занята, либо не хотела с ним общаться.



Артур продолжал свой поход, впитывая в себя окружающие виды и звуки, но вскоре понял, что чем дальше он идет, тем сильнее его охватывают печаль и раскаяние.

Отрывок письма, печатается по копии. Цитата из него впервые опубликована в ПТС, II, № 376. Датируется на основании упоминания о пребывании Попова в Ясной Поляне («при вас писал» — Попов был у Толстого 18—22 октября) и отметки о письме Попова в Дневнике Толстого 27 октября (см. т. 50).

Когда Мириам предложила отметить тридцатилетие их свадьбы в Лондоне — сходить в театр и, может быть, пообедать в Ковент-Гардене, — Артур рассмеялся. Зачем нам Лондон? — спросил он. Грязный, вонючий, слишком суматошный и слишком большой. Тот же Манчестер или Ньюкасл, только побольше. На каждом углу попрошайки и карманники. Обед в Ковент-Гардене или где-нибудь еще будет стоить целое состояние.

Письмо Е. И. Попова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

«Просто пришло в голову», — беззаботно ответила Мириам. Ее, казалось, совершенно не расстроило то, что Артур не раздумывая отверг ее предложение.



Сейчас он жалел об этом. После того как дети выросли, им надо было больше путешествовать вместе, видеть новые места. Надо было делать то, что хотелось, получать новые впечатления; Артур особенно остро понимал это сейчас, когда узнал, что до их встречи жизнь у Мириам была ярче и полнее. А он ограничивал ее, навязывал ей свои порядки.

¹ Статью об искусстве.

459. В. Г. Черткову от 10 ноября 1889 г.

Спустя месяц после того разговора Артур забронировал на несколько дней номер в курортном отеле в Скарборо — куда более приличном месте, чем Лондон. Он доплатил за более просторный номер, на столе стояло шоколадное печенье. В годовщину свадьбы он повел Мириам в театр на пьесу Алана Эйкборна, которая ей очень понравилась, а потом они купили себе чипсов и гуляли по набережной, закутавшись в шарфы, потому что было ветрено.



Это была идиллия. Для него, во всяком случае. Но не было ли это разочарованием для Мириам? Вспоминала ли она де Шофана, когда предлагала поездку в Лондон? Надеялась ли увидеть своего бывшего возлюбленного?

* 460. В. П. Золотареву.

Для Артура ревность была непривычным чувством. Ужасно было ощущать, как она вгрызается в него, выворачивает его наизнанку, издевается над ним. Зря он смеялся над Мириам. Она была права. А он — нет.

1889 г. Ноября 10. Я. П.



В этот день Артур выполнил всю туристическую программу, сделал то, что давным-давно должен был сделать вместе с Мириам. Он поглазел на все лондонские достопримечательности — здание парламента, Биг-Бен, колесо обозрения на южном берегу Темзы, — и это было здорово. Прокатился на двухэтажном туристическом автобусе и прошелся по городу пешком. В крови играл адреналин. Артуру казалось, что город принял его. Он ожидал, что знакомство будет пугающим, а оно оказалось радостным.

Письмо ваше, дорогой Василий Петрович, всё лежит передо мной неотвеченное. Это одно из тех писем, на к[оторые] мне хочется ответить, но не чувствуешь себя всегда готовым на это. Напишу хоть несколько слов на самый главный вопрос ваш о вере в свое бессмертие. Боюсь говорить фразы, придумывать о таком важном, задушевном для всех и особенно для вас вопросе, скажу то, что я испытал и испытываю:

Он купил магнит в виде красного лондонского автобуса и карандаш, украшенный золотистой пластиковой башней замка Тауэр. Обедать сел в уличном кафе «Жемчужная королева», за шаткий столик из нержавейки, стоящий прямо на мостовой. К нему, не спрашивая разрешения, подсел какой-то мужчина. На нем был серый в полоску костюм, из нагрудного кармана виднелся уголок розового платка. Лицо у мужчины было красное, как будто он только что бежал или на что-то разозлился. Он уселся вольготно, чуть ли не утыкаясь своими раздвинутыми коленями в ноги Артура. Артур подвинулся, стараясь смотреть строго перед собой. Но когда мужчина делал свой заказ — панини с беконом и сыром чеддер, — они все-таки встретились взглядами.

— Вы не возражаете?

Было время, что я, как прежде вы, совсем не только не верил, но не понимал возможности бессмертия. Помню, на меня находил тогда ужас при одном представлении о смерти. Потом изменилась моя жизнь, главное — мое воззрение на благо в жизни, и я перестал думать о смерти; если же и думал, то страха не было, как теперь у вас, хотя и не было уверенности в бессмертии; но потом пришло время, когда я опять стал думать о смерти, и уже без страха, а с радостью, — особенно в тяжелые, запутанные минуты. Есть в этой жизни такое состояние, при котором не видишь смерти, а видишь и сознаешь только жизнь вечную. Как бы в тунеле есть такое положение, в котором видишь свет, — это положение по направлению тунеля. И в жизни то же, если стоишь по направлению воли бога, то видишь жизнь вечную, станешь к ней боком — и видишь мрак. Вера в бессмертие дается не рассуждением, а жизнью. — Признак того, что живешь той жизнью, к[оторая] приводит к сознанию своего бессмертия, это то, когда живешь только перед богом, можешь себя привести в общение с богом, совершенно независимо от мнений людских, когда можешь сказать себе, что то, что я делаю, я точно так же делал бы, если бы никто, никогда и не знал этого. Это-то главное я и хотел сказать: пытайтесь почаще жить только перед богом, и вы почувствуете, как утвердится ваша вера. Собственно это не вера утверждается, это только разрушается напущенное на нас ложной жизнью суеверие смерти, — человек повернется лицом к свету.

— Все в порядке, не беспокойтесь.

— Вы женаты?

— Да. — Артур машинально покрутил обручальное кольцо на пальце.

Вы видаете Попова, поблагодарите его за письмо. Я точно так же думаю, скажите ему, только с той разницей, что не говорю: «пока соединюсь с Отцом». Соединения этого не может быть — оно кончило бы жизнь, а жизнь — движение, совершенствование, увеличение блага всегда будет.

— Давно?

Передайте мою любовь Попову и Хохлову и напишите мне подробнее о себе.

— Больше сорока лет.

Любящий вас Л. Толстой.

— О господи. За убийство и то меньше дают. — Мужчина усмехнулся.



Датируется на основании записи в Дневнике Толстого 10 ноября (см. т. 50).

Артур не улыбнулся в ответ. Он не хотел разговаривать с этим человеком. Он лишь хотел спокойно выпить чашку чая, съесть сэндвич с беконом, а затем продолжить осмотр достопримечательностей — пока не наберется храбрости приступить к поискам дома де Шофана. Артур отвел взгляд от незнакомца и попытался найти официантку, которая приняла у него заказ. С тех пор прошло уже минут десять.

Василий Петрович Золотарев (р. 1866) — сын черниговского купца, в то время сочувствовавший взглядам Толстого; в 1889 г. жил под Москвой у своего брата Максима Петровича Золотарева, занимаясь сельским хозяйством. С Толстым познакомился в 1888 г. в Ясной Поляне. В письме от 7 октября спрашивал об отношении Толстого к вопросу «о бессмертии».

— Простите, приятель, — сказал мужчина, перестав ухмыляться. — Я просто пошутил. В наши дни нечасто слышишь, чтобы люди так долго жили в браке. Наверное, приятно, когда дома тебя кто-то дожидается?

461. А. Н. Дунаеву.

1889 г. Ноября 10. Я. П.

— Да, это было приятно.



— Было?

Все мы подвержены тем же периодам упадка духа, дорогой Александр Никифорович.

Артур проглотил комок в горле.

Не надо давать ходу своему чувству осуждения людей и мира, а вы даете ход не только в мыслях, но в письме. Есть средство умерять это недовольство, это страдание — как-то сжаться, как-то умственно зажмуриться. И это нужно выучиться делать.

— Моя жена умерла год назад. — Ему наконец удалось привлечь внимание официантки. Та одними губами прошептала «Простите» и тут же принесла чай.

А я так на днях б[ыл] в Туле и видел всё, что давно не видал: войска, лавки, полицию и т. п., и захотел было осердиться на всё это, как бывало, да потом опомнился. Что это всё такое? Не что иное, как кипение или закисание, движение, перемещение частиц, страдания, наслаждения, убегание от одних и погоня за другими, и всё от подлежащего закону истины и добра. Что же тут дурного? Не только нет ничего дурного, но это радостно. Ведь это творится то, чего я желаю, для чего живу здесь. Царство божие на земле. Если я знаю, во имя чего это творится, к чему это неизбежно приведет, то я не могу не радоваться, глядя на это кипенье. Ведь разве может постигнуть тщету наслаждений плоти человек, не испытавший наслаждений, и благость страданий, тоже не прошедший через них. И сами люди себя учат и других, и предки — потомков. И нет той судороги во всей этой кишащей жизни, которая бы не имела смысла и не вела бы к тому, во имя чего мне хочется осуждать эту кашу. Вот если бы кончилось это кипение, вот тогда точно ужасно было [бы] и можно отчаяться.

— Извините, пожалуйста, — сказала она. — Совсем с ног сбилась. — Ее розовое платье сползло на одно плечо, обнажив фиолетовую лямку лифчика. — Я вам принесу за это большой сэндвич.

Отчаиваешься, когда мало веры. Утверди в нас веру, говорили ученики Христу, а он рассказал им притчу о работнике, пришедшем с поля. Мне всегда ужасно нравился этот кажущийся несвязным ответ. Чтобы утвердить веру, надо работать и, работая, знать свое место. Удивительно верно. —

— Мне и маленького достаточно.

Нынче пришел ко мне мелочный разносчик, прося продать ему книжечек. Я набрал кое-что, что у меня было, и дал ему на 60 копеек.

— Но это за ту же цену. — У нее был польский акцент и тонкие, белые как мел пальцы.

Теперь же хочется запастись для него побольше книжек, и вот прошу вас помочь мне. Отберите мне, пожалуйста, у Сытина рубля на три (которые вам отдаст Соф[ья] Анд[реевна], около 20) и пришлите мне. Из посредник[овских] книг пришлите мне побольше азбук, Тихона,² жизни древн[их] хр[истиан],³ Житья Мак[ария],⁴ Златоуста,⁵ двух победителей,⁶ Марк[а] Авр[елия],⁷ Эпикт[ета], Фабиолу, Лесковских⁸ и моих. Кроме того подражанье Христу,⁹ Мучеников и еще кое-чего из крупных, хоть не хороших, но безвредных. Ну, пока прощайте, целую вас.

Любящий вас Л. Толстой.

— Очень мило с вашей стороны.

На 3 мало. Рублей на 6.



Та кивнула и сделала книксен.

Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 2, стр. 26—27. Датируется на основании записи в Дневнике Толстого 10 ноября (см. т. 50).

— Я не особенно голоден, — сказал Артур, обращаясь к своему соседу по столу. — Но мне кажется, если бы я отказался, она бы обиделась.

В письме от 7 ноября 1889 г. Дунаев писал Толстому о недовольстве своей жизнью и жизнью окружающих и о своем «бессилии в осуществлении поставленных идеалов».



Мужчина проводил глазами официантку, которая отправилась за стойку готовить кому-то горячий шоколад.

¹ В автографе: подлежащее

— Хороша, — сказал он. — Темные глаза, брюнетка. Люблю таких.

² «Житие св. Тихона Задонского и преподобного Трифона», М. 1886.

³ «Иоанн-воин. Рассказ из времен первых христиан», М. 1886.

Артур налил молоко в чай и сделал глоток. Ему было неуютно от того, как запанибрата держался с ним незнакомец, как он расставил ноги, как пялился на официантку.

⁴ [А. Аполлов], «Житие и избранные места из творений преподобного Макария Египетского», М. 1889.

— Вы не против, если я вас кое о чем спрошу? — Мужчина подался вперед. Согласия Артура он дожидаться не стал. — Я тоже думаю о том, чтобы жениться. Вы, похоже, специалист в этом деле. В смысле, у вас есть опыт. Вы наверняка всякое повидали.

⁵ «Поучения св. Иоанна Златоуста», М. 1888 (составлено Л. П. Никифоровым).

— Буду рад помочь, — осторожно ответил Артур.

⁶ «Два победителя», М. 1889 (сборник рассказов).

— Отлично. — Собеседник Артура полез в карман и достал небольшую записную книжку. — Я сюда записываю всякое-разное, что в голову приходит, — чтобы потом принять правильное решение. И на ночь эти записи перечитываю.

⁷ «Марк Аврелий. Размышления о том, что важно для самого себя», М. 1888.

⁸ Н. С. Лесков, «Христос в гостях у мужика», М. 1885 и 1886; «Совестный Данила и прекрасная Аза». Две легенды по старинному прологу, составлены Н. С. Лесковым. М. 1889.

— Женитьба — это серьезное решение.

⁹ Фома Кемпийский, «О подражании Христу», М. 1888.

— Вот и расскажите мне. Как вы поняли, что ваша жена — это то, что вам надо?

— Мы встретились, и я понял, что хочу жениться на этой женщине.

* 462. В. П. Золотареву.

— Да? Продолжайте…

1889 г. Ноября 11 и 12. Я. П.

— Когда она была рядом, мне больше никто не был нужен. Я никогда не думал, нужен ли мне кто-то другой, потому что, кроме нее, никого не существовало. С ней все было легко и просто — и мне это нравилось. Когда мы встретились, мне было двадцать шесть, ей — на год меньше. Мы держались за руки, гуляли и целовались. Я думал о ней постоянно. Ни на кого другого я не смотрел. Мы поженились меньше чем через два года после первой встречи. Мне казалось, что я иду по невидимой дорожке, которая была проложена специально для меня. Были и другие пути, но меня никогда не интересовало, куда они ведут. Я шел вперед.



— Хм-м-м… Все выглядит очень просто. Завидую вам.

Вчера написал вам письмо, а нынче думал о том же.

Артур отхлебнул чаю.

Да, сравнение это для меня вполне выражает мое понимание жизни вечной. Наше положение в этой жизни — как положение удлиненного тела в трубе, в тунеле. Воля бога в том, чтобы мы шли по направлению тунеля, и как скоро мы идем по нем (как идут дети), мы, во-1-х, идем, движемся, живем и видим впереди себя бесконечный свет. Но стоит нам стать поперек, и нам нельзя уже идти, мы останавливаемся и перед собой видим мрак. (Это положение почти всех нас, вследствие соблазнов нашей жизни потерявших смысл, сознание истинной жизни, и на место ее получивших ложное сознание того, что наша плотская земная жизнь есть наша настоящая жизнь.)

— Вы не изменяли жене?

Надо повернуться — стать лицом к богу. (Иоан[н], XVII, 3.) Познать истинного бога. В этом познании жизнь вечная. — Так что и выходит то, что никто не может придти к Христу, т. е. понять, полюбить его учение так, чтобы исполнение его было радостно, как только тот, который привлечен будет к этому отцом — познанием бога, — тем светом, к[оторый] он увидит из тунеля, став в нем прямо. —

Тот, кто собирался навсегда связать свою жизнь с другим человеком, имел право задать такой вопрос.

— Не изменял.

Без текстов, без связывания своей мысли со словами евангелия, скажу так: Полюбить жертву своей плотской жизни, отречение от нее, находить счастье в этом отречении нельзя — только п[отому], ч[то] узнаешь учение Христа — только оттого, что поймешь разумом его истинность. Это недостаточно. Для того, чтобы жертвы эти перестали быть жертвами и отречение было бы благом, нужно увидать бога из своей тунели, установить общение с ним, чувствовать его и итти на его свет. Когда же это случится после остановки жизни и мрака, в к[отором] находился, когда потерял его и стал поперек, тогда это делается особенно радостным и неудержимым. — Не желайте чувствовать это, если вы не чувствуете, но дожидайтесь того, когда это придет. —

— И вы никогда не представляли себе, как это могло быть с кем-то другим? Ну, в смысле… Вот посмотришь на другую женщину и думаешь… Надеюсь, вы не сочтете мои вопросы бесцеремонными?

Л. Толстой.

Что ваш брат? И каковы ваши отношения с ним? Надеюсь, что хорошие.

Артур счел их именно такими. Этот парень явно совал нос не в свое дело, хотя ничего нездорового Артур в его вопросах не заметил — всего лишь любопытство, вполне объяснимое в его положении.



— Разумеется, я смотрел на других женщин, это естественно для человека. Но у меня не возникало желания завести роман на стороне. Я мог подумать, что вот эта женщина хорошенькая, а у той замечательная улыбка. Но я сознавал, что мог потерять, и всякий раз выбрасывал эти мысли из головы.

— Какой вы разумный человек. У меня, к сожалению, так не получается. Не умею раскладывать мысли по полочкам. Понимаете, в моей жизни есть две женщины.

Датируется на основании записей в Дневнике Толстого 11 и 12 ноября (см. т. 50).

— Ага.

* 463. П. И. Бирюкову.

— И я вроде люблю обеих. Мне тридцать пять. И я хочу поскорее жениться и завести детей.

1889 г. Ноября 13. Я. П.

— Когда мне было тридцать пять, у нас уже было двое детей.



13 ноябрь.

— Я хочу свой дом и семью. — Он наклонил голову и ткнул себя в макушку. — Я начинаю лысеть. Видите? Пора уже остепениться и гулять в парке с женой и детьми. Но я не могу выбрать. Можно я расскажу вам про обеих? Мне кажется, что вы можете дать совет.

Пишите, пишите, Поша! Это нужно, непременно нужно, и вы можете. Только просевайте хорошенько. Всё, что покажется не совсем ясным, натянутым, у вас это бывает в рассуждениях, выбрасывайте и дожидайтесь, чтоб созрело. У вас бывает часто и очень ясно и образно. Уже созревшего и вполне ясного для нас много, и это многое остается неизвестным и невыраженным. Так много злоупотребляют словом говоренным, писанным и печатным, что иногда совестно становится заниматься таким пустым и загаженным делом, а между тем это из всех практических дел несомненно самое великое. Я думал, что на меня одного подействовал так Ballou, но, вот, оказывается, что и на вас, и Чертк[ова], и Горб[унова], и Руг[ина] он подействовал так же, точно нашел новую точку опоры, когда карабкаешься в трудном месте. Можно отдохнуть и подниматься дальше. — Хохлов пугает меня. Что у него в душе? На сколько это перед людьми и на сколько перед богом? Помоги ему бог. Так пишите, Поша; а я только этого одного и желаю перед смертью, т. е. того, чтобы высказать то, что знаю о боге и его законе. — Что вы не зашли к Леве: он очень еще сыр, и ему хорошо, нужно общение с такими людьми, как вы. — Чертковым напишу; жалею, что не увидал их проездом. Напишите мне про Ругина, про его болезнь. Как мне жалко его! Мне про то, что он болен и опасен для других, писал уж Лева, про то же писала Маша Кузм[инская] из Петерб[урга]. Он, вероятно, ужасно мучается. Напишите тоже про Озмидова ваше впечатление. —

Официантка принесла заказ. Сэндвич Артура оказался размером с тарелку.

Да чем Чертков мучается? Отчего нет спокойствия душевного? Знаете, я сам часто говаривал, что надо быть счастливым, что если ты в истине, то ты будешь покоен и радостен. Нельзя так говорить. Спокойствие и радостность для нас, грешников, несущих на себе грехи и предков и современников и свои (как я — кучу целую), есть случайность счастливая. Спокойным и радостным будет только святой, и я буду стараться и стараюсь быть им; но не могу я быть спокойным и радостным, когда борюсь с грехами. И драгоценно указание евангелия, что Христос не всегда б[ыл] радостен, а страдал, внутренно мучался. Я знаю, да и вы верно тоже, что некоторые внутренние страдания, от к[оторых] б[ываешь] не радостен, а мрачен, ни за что не отдашь и не желал бы миновать. — Если растешь, если рожаешься, то не может быть легко, а муки. Всегда радостен, ненарушимо спокоен по отношению мирских внешних дел — да, но не по отношению внутренней борьбы с грехом. Стараться быть святым — да, но не радостным, а то будет притворство. И таков Ч[ертков]: он правдив и борется с грехом с напряжением. Так ли я понимаю его? Так напишите ответы на все вопросы. На днях я думал, что в обращениях в письмах и в подписях: «дорогой», «брат», «любящий» есть что-то ненатуральное, и решил оставить это.

— Годится? — спросила она.

Л. Толстой.

Артур в ответ поднял большой палец.