— Lord Byron, Manfred



Голос по ветру летел

Скорбь отныне твой удел;

Ночь лишит тебя прохлады,

И спокойствия отрады;

Но едва из темноты

Встанет солнце над землей,

Будешь ночи жаждать ты.

— Лорд Байрон, Манфред



В лицо ему ударили оглушающие порывы ветра. Они отбрасывали его назад, отвертывая губы, в обнажающем зубы зверином оскале ― и он возблагодарил бога, что очки все еще были на нем ― но между порывами воздух был тих, словно стоячая вода, и сквозь собственное натужное дыхание он услышал, что пара голов принялась теперь за него. ― Пьянствовал в баре, пока я трахалась с другим мужиком. Не прервался, даже когда я сгорала живьем! ― окликнула его одна из голов.

Затем заговорила другая, но в этот миг снова налетел ветер, толкая его назад, и он так и не узнал, кто это был. Может быть его брат? Или снова Джулия, но в этот раз сшитая на заказ под завладевшее им отчаяние?

Когда дующий в лицо ветер внезапно утих, он вытянул вперед руку и сумел схватить запястье Джозефины. Затем он широко расставил ноги, словно якорь цепляясь за густой воздух, и изо всех сил потащил, пока не почувствовал, что легкие горят, словно в них впиваются мотки колючей проволоки, но ничего не произошло. Несколько призрачных конечностей срослись вместе в своего рода эктоплазменный трос. За тем из стебля проросла голова, яростно кривляясь и подмигивая ― Ты все еще должен мне мою смерть, ― прошипела она. ― Я достал тебе паспорт, и ты обещал!

Кроуфорд дернул снова, и, хотя усилие всхлипом вырвалось из его груди, он услышал треск разрываемых конечностей. ― Бей их, ― выдохнул он Джозефине.

Джозефина взглянула на него, и в ее уцелевшем глазу мелькнуло на миг понимание; а затем она начала исступленно пинать бормочущие головы, посылая челюстные кости и пальцы медленно разлетаться через багряный свет. Она никак не могла остановиться, и пинала их, даже когда освободилась, так что Кроуфорду пришлось несколько раз дернуть ее за руку, чтобы привлечь ее внимание.

― Прекрати, черт тебя подери, ― крикнул он, ― Поплыли отсюда!

Но ее очки разбились, и она ничего не видела вокруг, за исключением кратких мгновений, когда воцарялась тишина, так что ему пришлось тащить ее за собой. Несколько раз они опускались вниз, и Кроуфорду приходилось отталкиваться от земли, а затем он снова тащил их туда, где остался стоять Байрон. Из ее пустой глазницы сочилась кровь, оставляя в кильватере[180] шлейф крошечных кровяных сфер, которые устремлялись к земле, словно оседающие в масле капли уксуса.

Воздух начал редеть, а небо светлело, снова становясь из оранжевого привычно голубым. Перед ними снова начала вырастать полупрозрачная фигура Джулии, и Кроуфорду пришло в голову, что так и должно было быть. Очевидно, и Фантом и сфинкс существовали лишь при определенной скорости течения времени, при которой они становились видимыми. Они проявлялись или исчезали, когда наблюдатель приближался или удалялся от определенной точки временного спектра.

Это как смотреть в телескоп, подумал он ― расположенные вблизи предметы расплываются неясными очертаниями, становясь невидимыми, когда ты отводишь фокус все дальше, а затем возникают вновь, по мере того как масштаб возвращается к привычному. И этот призрак живет лишь чуть-чуть в стороне от привычного хода вещей… в отличие от сфинкса, который был едва различим, несмотря на то, что время замедлилось настолько, что свет стал темно-красным, и мне едва хватало сил вдохнуть воздух в легкие.

Глаза призрака пылали ненавистью. Он стоял между ними и спуском с вершины ― им пришлось бы пройти сквозь него, чтобы спуститься.

Сдерживаемое из последних сил отвращение к самому себе выросло стократ, но теперь он знал, что это было не его отвращение, и пытался его побороть.

― Снова призрак Августы, ― сказал Байрон, прекращая грести и опускаясь на каменную поверхность.

― Нет, это не она, ― устало выдохнул Кроуфорд. Его легкие были совершенно измучены и готовы застыть навечно. ― Я вижу в нем… мою мертвую жену, и одному богу известно, кого видит наша… безумная спутница. Все эти призраки не настоящие. Тот, что прикидывался моей женой, сказал, что это я убил ее, а настоящий призрак моей жены, ― с этими словами он повернулся и посмотрел в изборожденное кровавыми подтеками лицо Джозефины, ― знает, что это не правда.

Байрон взглянул на него, с отчаянной надеждой. ― Правда? Тогда может быть Августа все еще жива? Если это не…

Кроуфорд кивнул и против желания вдохнул. ― Этот призрак, и те червеобразные существа, что почти добрались до этой проклятой девчонки, просто отражают нас, наше… чувство вины и страхи. И при этом невыносимо их выпячивают. Замок сфинкса… ― он остановился, подыскивая слова… ― охраняют кривые зеркала. Байрон, казалось, почти ему поверил ― а затем призрачная женщина заговорила снова.

― Я рада, что умерла и теперь, наконец, свободна от тебя, ― сказало существо, что казалось Кроуфорду Джулией. Ты меня растоптал, искромсал меня словно шелковый гобелен, из которого ты вознамерился сшить себе приятное облачение, а затем передумал и выбросил на помойку. Ты никогда не понимал меня. Ты никогда никого не понимал. И поэтому всегда будешь один. Затем ее лицо переменилось, и Кроуфорд увидел собственные черты, холодно улыбающиеся с призрачного лица. ― Это единственное, что тебя заботит.

Затем внезапно это снова была Джулия, но Джулия, какой он видел ее в последний раз ― окровавленной и бесформенной грудой, с торчащими наружу зазубренными костями  ― все еще каким-то образом стоящая прямо и взирающая на него пустыми вывалившимися глазами.

― Ну что, тебе достаточно? ― прокаркал бездонно зияющий рот. ― Или тебе еще что-то нужно от людей, которых ты якобы любишь? Позади фигуры Кроуфорд видел волны, разбивающиеся о скалы и языки пламени, с ревом вырывающиеся из-под крыши.

Байрон, по-видимому, тоже увидел что-то такое, так как его лицо внезапно стало мертвенно бледным. ― Если возможно даже такое, ― прошептал он, по-видимому обращаясь Кроуфорду, ― Бога и впрямь может не быть ― и тогда мы сами вольны выбирать свое наказание. Он побрел через редеющий воздух, в сторону от призрака и безопасного пути вниз, к скалистому уступу, нависающему над отвесным обрывом.

Он обернулся и с непонятным выражением посмотрел на Кроуфорда. ― Не так уж это и сложно, умереть, ― сказал он и нырнул в пустоту.

Следующим, что осознал Кроуфорд, было то, что он плывет вслед за Байроном, и он затуманено понимал, что поддается психически ломающему его полю горы, но также спасается бегством от невыносимой усталости, ужаса и боли, тяжким грузом навалившихся на его плечи. Он достиг не таких уж и широких границ себялюбия и теперь беспрекословно принимал на веру все, что сказал призрак.

Если я единственный, кого я люблю, отстраненно подумал он, тогда я потребую этого и от себя ― и, когда мое тело превратится в разбитый, выбеленный солнцем скелет, застрявший на дне какого-нибудь Альпийского ущелья, я наконец-то освобожусь ото всех, освобожусь от Майкла Кроуфорда… и может быть, хотя бы так смогу оплатить неоплатную груду долгов перед братом и женами.

Издав бессловесный вскрик, он очертя голову прыгнул вниз, вслед за Байроном.

Самоубийственный порыв исчез в тот же миг, как он оказался в воздухе.

Сквозь зажмуренные от страха глаза он увидел долину Лючина[181] раскинувшуюся под ним в оранжевом свете, неровный пик Клайне-Шайдег справа и Шильтхорн[182] далеко впереди по ту сторону долины, и спину Байрона, милосердно заслоняющую облака, клубящиеся внизу. Он, без сомнения, падал… но затем кто-то сграбастал его сзади и потащил назад, через все еще густой воздух.

Безотчетно он потянулся вниз и ухватил Байрона за воротник, а второй рукой начал молотить по воздуху. Затем Байрон поплыл самостоятельно, и теперь уже скорее он тащил за собой Кроуфорда.

Взглянув наверх, он увидел фигуру в платье, очерченную на фоне неба, и понял, что это Джозефина схватила его и тащит обратно. Она решительно и энергично плыла вверх, толкаясь ногами и свободной рукой, но воздух быстро редел и все их усилия лишь помогали им оставаться на месте, в то время как свет уже становился желтым.

― Нам не дотянуть наверх, ― выдохнул Кроуфорд плывущим сверху товарищам по несчастью. ― Двигайтесь к склону ― хотя бы будем возле скалы, когда сила тяжести вернется.

Байрон и Джозефина согласно кивнули. Они расцепились и остервенело заработали руками, направляясь к покрытому снегом каменному уступу слева и немного ниже от них.

― Цельтесь выше! ― крикнул Байрон.

Они были все еще в добрых четырех ярдах от края уступа, когда небо стало вновь голубым, и они внезапно полетели сквозь не оказывающий сопротивления воздух… но при этом они все еще продолжали по инерции двигаться вперед, и, вместо того, чтобы полететь прямо вниз, с искрами из глаз обрушились по параболе на вожделенный уступ.

Голова Кроуфорда с тошнотворным треском врезалась в каменную стену. Но сквозь застилающее глаза полуобморочное состояние он увидел, как Джозефина скользит к краю уступа, и в последнюю секунду успел ухватить ее мокрые волосы. Он, конечно, не смог бы ее удержать, но задержал на миг ее скольжение, и этого оказалось достаточно, чтобы она подобрала ноги и сумела отползти от края обрыва.

Байрон сидел слева от Кроуфорда, массируя колено и морщась от боли. ― Как видите, я уже был готов предстать пред творцом, ― сказал он. ― Приземлился прямо на колени. Но, несмотря на шутливый тон, его лицо было бледным как грязный снег, и он избегал их взглядов.

Кроуфорд с опаской заглянул через край и вздрогнул, увидев окутанную облаками бездонную пропасть, в которую они чуть не упали, а затем посмотрел на Джозефину.

В вернувшем былую яркость свете она выглядела ужасно ― на месте левого глаза зияла окровавленная дыра, из которой по лицу тянулись засохшие полосы крови. Волосы слиплись комками, а рука, была словно прострелена насквозь. Не понятно было, сможет ли она вообще выжить.

― Спасибо, ― хрипло выдохнул он. ― Ты спасла… его и меня, обоих.

Она взирала на него широко раскрытым уцелевшим глазом. В этот миг она напоминала дикое животное, угодившее в капкан, тяжело раненое, но все еще опасное ― он подался назад и покрепче вцепился в скалу, прикидывая, успеет ли столкнуть ее в пропасть, если она бросится на него ― но затем, казалось что-то щелкнуло в ее голове, и она обнажила запятнанные кровью зубы, что в этих далеко не заурядных обстоятельствах вполне могло сойти за теплую улыбку.

― Майкл! ― сказала она. ― Ты просто негодяй. Я тебя ищу по всей Европе. И где же, скажите на милость, я тебя нахожу, на самой что ни на есть вершине Альп! Глаз крутанулся к Байрону. ― Здравствуйте, я жена мистера Кроуфорда, Джулия.

Байрон устало кивнул. ― Приятно познакомиться, ― произнес он едва слышным шепотом. ― Кто это, мистер Кроуфорд?

― Это я, мое настоящее имя, ― сказал Кроуфорд. Он подобрал под себя ноги, хотя от этого похолодело внутри, и, припадая к земле и цепляясь за стену, огляделся по сторонам. Нам нужно скорее спускаться ― ее глазу срочно нужна медицинская помощь… да и мы тоже не в лучшей форме.

С правой стороны уступа скала была не особо крутой и имела достаточно выступов и трещин, чтобы обеспечить опору рукам и ногам, но он не знал, куда их может привести это восхождение. Да к тому же, вряд ли хоть у кого-нибудь из них достанет сейчас для этого сил. Слева уступ сужался и больше наклонялся к обрыву, хотя было похоже, что он тянулся вокруг горы на некоторое расстояние. Ни один из путей не внушал оптимизма.

― Думаю, стоит покричать, ― сказал он. Может быть, Хобхаус сумеет спустить нам веревку.

Кроуфорд и Байрон, сменяя друг друга, начали взывать о помощи, и через каких-нибудь несколько минут помощь пришла. Вскоре по склону, извиваясь словно змея, рывками спустилась веревка, и, хотя она повисла в нескольких ярдах вправо от того места, где они находились, подъем до нее обещал быть слишком сложным. «А уж когда мы до нее доберемся, ― подумал Кроуфорд, ― проблем и вовсе не будет ― никой силе не удастся оторвать от нее мои пальцы».

Он обернулся к смотрящему через плечо Байрону. ― Думаю, девушка пойдет первой. Мы можем обвязать веревку вокруг нее. Не знаю, как ей удалось продержаться в сознании так долго, и, безусловно… Он запнулся, так как взглянул мимо Байрона и увидел, что Джозефина исчезла. ― Боже мой, она что упала?

Байрон дернул головой влево. ― Нет, ― сказал он, спустя мгновение. ― Смотри, здесь кровь и следы, с этой стороны. Она ушла этим путем.

― Джозефина, ― крикнул Кроуфорд. Затем, бросив испуганный взгляд на вершину, ― Джулия! Ответа не было.

Байрон присоединился, и они еще несколько раз позвали ее, так, впрочем, ничего и не добившись, только заставив нервничать Хобхауса, который окликал их сверху, призывая дышать глубоко и избегать смотреть вниз.

В конце концов, они бросили безнадежные попытки докричаться и позволили втянуть себя наверх, где дожидались остальные. Хобхаус изводился от беспокойства, и, нахмурившись, потребовал, чтобы ему немедленно объяснили, какого черта там произошло. В качестве первого объяснения Байрон скатал и запустил в него снежком.

Байрон рассказал им только, что они вместе с женою Айкмэна свалились с вершины, и что теперь она раненая была где-то на уступе внизу, но проводник не поверил даже этому. Он настаивал, что высоко в горах с туристами такое случается что ни день. Да что там с туристами, иногда и с бывалыми альпинистами приключается. Вдруг, ни с того ни с сего, они начинают видеть воображаемых людей, часто людей из их прошлого. И тогда эти бедняги садятся и просто ждут до скончания времен, пока их нагонят эти воображаемые остальные.

В защиту своих слов он указал на то, в каком очевидном смятении находились Байрон и Кроуфорд, и обратил внимание на сильный удар, который пришелся Кроуфорду по голове. И уже в качестве самого убедительного доказательства заметил, что прошло лишь несколько минут, после того как Байрон и Кроуфорд исчезли на вершине. А потом они услышали снизу крики о помощи. Этой одноглазой жене пришлось бы появиться в тот самый миг, когда Байрон и Кроуфорд исчезли из поля зрения остальных ― чтобы успеть скатиться вместе с ними на уступ, с которого их подняли ― а затем бесследно исчезнуть.

А после того, как группа туристов спустилась с горы, так и не встретив по пути никаких следов Джозефины или того, что она здесь проходила, даже Кроуфорд был готов признать, что проводник может быть прав. «В конце концов, ― сказал он себе, оглядываясь на оставшийся позади горный пик, ― у тебя недавно был жар. На вершине Венгерн побывало уже много людей, и ни один из них не встретил там ни плотного воздуха и замедления времени, ни толкающих на самоубийство призраков, ни сфинкса».

Байрон отрекся от всего, что сказал и попросил Хобхауса и слуг позабыть об этом. Когда чуть позже его конь и мул Кроуфорда глубоко увязли в холодной вязкой болотной жиже, которую все остальные миновали без труда, он только рассмеялся. ― Только не пытайся, ― окликнул он Кроуфорда, когда они брели через чавкающую грязь, а слуги тянули в поводу их животных, ― уверить меня, что это горы не хотят отпускать нас обратно.

Кроуфорд, с трудом выдергивающий ноги из холодной трясины, зябко повел плечами. ― Когда я буду в чем-либо уверен, ― ответил он, ― я дам тебе знать.



* * *



Солнце уже клонилось к горизонту, когда Джозефина достигла тропы и направилась по ней вниз, к деревне Венгерн.

Сейчас она едва ли была кем-то.

Когда она снова добралась до того места, где дорога расширялась и обступившие ее со всех сторон деревья источали в темноте свои пьянящие ароматы, она услышала едва различимое пение, пробивающееся сквозь мерный шелест ветвей, и поняла, что ночные создания пробуждаются вместе с угасанием дня.

Какая-то ее часть знала, что ночной гость больше не властен над ней и ему снова понадобится ее приглашение, чтобы прийти к ней.

Она спрашивала себя, придет ли он снова, и если придет, сможет ли она устоять.

Она повязала пустую глазницу тканью, а рука теперь лишь немного сочилась кровью ― раны, конечно, могли загноиться, но вряд ли были способны убить ее этой ночью.

В этот миг, свободная от ненависти, страхов и ограничений из которых состояли ее личности, она с незнакомым ей наслаждением вдыхала воздух, напоенный сосновым ароматом и снежной влагой, и ее окровавленные щеки судорожно сжались в некое изношенное подобие блаженной улыбки, проступающей на устах мирно спящего ребенка.



* * *



На следующий день отряд Байрона продолжил двигаться на восток, пересек гору Клайне-Шайдег и направился дальше через покрытую зеленью долину между Шварцхорн и Веттерхорн[183] к Рейхенбахскому водопаду[184], где они сделали привал, чтобы дать отдохнуть лошадям и мулам, а затем, сделав петлю, повернули обратно к западу к городу Бриенц[185], расположившемуся на северном побережье одноименного озера.

Они остановились в гостинице, и, хотя внизу играли на скрипке, пели и танцевали вальсы, Байрон и Кроуфорд рано удалились в свои комнаты. Владевшее ими в последнее время возбуждение начало отступать, и организм брал свое. Этой ночью Кроуфорд спал без снов.



* * *



В этот раз все спали дольше обычного, но уже в девять следующего утра Хобхаус, Байрон, Кроуфорд и пара слуг восседали на борту лодки, плывущей через озеро Бриенц, в то время как лошадей доставляли в обход вдоль северного побережья. В лодке, которую нанял Байрон, гребцами были исключительно женщины, что настолько поразило Байрона, что он настоял, чтобы ему тоже выделили весло возле самой миловидной девушки, сидящей спереди.

Кроуфорд расположился на носу длинного узкого суденышка, наблюдая отражения позолоченной осенней листвы, проплывающие по обеим сторонам лодки. Время от времени он поднимал взгляд, но всегда смотрел вправо, где проплывали крытые шифером крыши селения Обберид[186], теснящегося у северного побережья, а за ними, далеко позади, протянулись через голубое небо заснеженные пики Хогант и Гемен-Альп[187]. Он избегал смотреть влево, так как над пейзажем в той стороне господствовала возносящаяся к облакам широкоплечая громада Юнгфрау, и солнечный свет, отражающийся от ее заснеженной вершины, вселял в сердце неясную тревогу, словно гора следила за ним нестерпимо ярко блистающими глазами.

Лето ушло, прихватив с собой череду событий и мест ― но с тех пор как они взобрались на Венгерн, ему казалось, что все это приключилось кем-то другим, с кем-то, кого он знал и жалел ужасно давно. Он помнил рассказ Шелли о том, как он вырезал заключенную в нем сестру, и чувствовал, словно только что сделал нечто подобное.

«Может быть, ― с улыбкой подумал он, ― Джозефина вытянула лишь часть меня из той пропасти, в которую я прыгнул ― может быть, какая-нибудь часть Майкла Кроуфорда полетела вниз, в скрытое за облаками ущелье».

Озерное течение прибило лодку к северному берегу, почти под тень нависающих над ним сосновых ветвей, и, когда маленький кораблик обогнул невысокий лесистый мыс, Кроуфорд увидел нескольких мужчин, бегущих по берегу прочь от большого валуна, расположившегося на мелководье. Позади валуна, похоже, курился какой-то дымок. Один из мужчин глянул на лодку, а затем нерешительно остановился. ― Frauen! ― прокричал он своим товарищам, ― im boot!

― Он сказал в лодке женщины, ― перевел Хобхаус, который сидел, развалившись на скамье возле кормы.

Байрон поднял весло из воды и, прищурившись, посмотрел на бегущих. ― Конечно здесь женщины, ― сказал он. ― Он что, думал, мы будем грести сами?

Кроуфорд указал на весло Байрона. ― Ну, ты ведь гребешь. Он снова посмотрел вперед. Лодка неслась прямо к валуну, позади которого определенно что-то дымилось.

Мужчины на берегу махали руками и что-то настойчиво кричали людям в лодке.

Кроуфорд не понял, что они кричат, но Байрон и женщины похоже поняли ― они начали яростно налегать на весла, стараясь отвести лодку как можно дальше от берега. Им удалось резко взять в сторону, когда валун вдруг превратился в облако летящих каменных осколков, и огласивший окрестности взрыв налетел на них и окутал лодку облаком мелких колючих брызг. Осколки камня шрапнелью врезались в борта лодки, вырывая из них щепки. Когда Кроуфорд оттер рукавом брызги с лица, он увидел дым, курящийся над покрытой зыбью и пеной отмелью, где раньше стоял валун. Он взглянул налево и увидел круги, разбегающиеся по озеру, там, где осколки камня все еще прыгали по поверхности воды. С расстояния на них невозмутимо взирала Юнгфрау.

Байрон и Хобхаус вскочили и выкрикивали яростные проклятия, пока бегущие по берегу мужчины не скрылись в лесу.

― Дьявол их разбери! ― сказал Байрон, садясь обратно и вытаскивая носовой платок из кармана. ― Никто не пострадал? Чистое везение ― эти идиоты запросто могли нас угробить.

Женщины возбужденно переговаривались между собой, но они, казалось, уже оправились от испуга, и вскоре весла заскрипели снова.

― А я думаю, это было невезение, из-за того, что они увидели тебя на веслах, ― сказал Кроуфорд. ― Из этого они заключили, что мы плывем одни, без сопровождения невиновных местных.

Хобхаус застонал. ― Тебе все же следовало бы писать романы, Айкмэн! Почему всем врачам Байрона просто таки необходимо испытывать пристрастие к таким… нездоровым выдумкам? Да это же просто беспечная деревенщина, пытающаяся таким образом расчистить отмель и не желающая при этом палец о палец ударить! Если они действительно хотели нас убить, почему бы им просто нас не застрелить? Или, если уж им непременно хотелось нас взорвать, почему бы просто не бросить в нас бомбу? К чему все эти сложности с огромным чертовым валуном, который нужно сначала стащить к воде, а затем еще взорвать именно в тот момент, когда мы будем поблизости?

― Может быть потому, что это был камень, ― сказал Кроуфорд. ― То есть, я хочу сказать, именно потому, что это был камень. У существ, которые охраняют своих подопечных, которые могут… э-э, скажем, отбросить тень, чтобы помешать им выпить отравленное брэнди, ― с этими словами он взглянул на Байрона, ― может не доставать сил, чтобы остановить или отвести в сторону осколки одного из разумных камней, одного из до сих пор живущих. Может быть, они не могут мешать другим членам семьи. Ну что, это здоровая выдумка?

― О, да, просто превосходная, ― беспокойно поерзав, сказал Хобхаус. ― Снимаю перед вами шляпу, старина. Мне кажется, будет нелишним немного вздремнуть ― что ни говори, вчерашний вечер выдался напряженным…

― Помолчи минуту, Хобби, ― подался вперед Байрон. ― Продолжайте Айкмэн. Предположим это единственный способ, с помощью которого они могут убить кого-то с такими защитниками. Но зачем им все это? Если бы кто-то хотел помешать нам подняться в горы, это одно дело; но зачем пытаться убить нас теперь, когда мы вернулись? Мы больше не представляем для них угрозы. Теперь, когда мы никак не связаны с этими существами.

Против его желания взгляд Кроуфорда вернулся к Юнгфрау. ― Может быть, это не совсем так, ― тихо ответил он.

Байрон тряхнул головой и снова поднял весло. ― Вздор, я не верю в это ― и не собираюсь верить, так и знай. Не хотел бы я вещать как приходской священник[188], но думаю, я все же понимаю в этих материях побольше, чем ты….

Кроуфорд был напуган, и это сделало его несдержанным. ― Скорее уж как бывший катетер[189].

Байрон выдавил из себя скупой смешок, но глаза его заблестели от ярости. ― Хобхаус прав, ― сказал он. ― Мне совершенно не везет с докторами. Он вернулся на свое место возле хорошенькой девушки и начал оживленно беседовать с ней по-немецки.

Хобхаус бросил на Кроуфорда веселый и одновременно сочувствующий взгляд. ―  Думаю, ты только что потерял работу, ― сказал он.

Кроуфорд сел и перегнулся через планшир, волоча пальцы четырехпалой руки по холодной воде. ― Надеюсь, я потерял нечто большее, ― ответил он.



* * *



Солнечный свет начал пробиваться внутрь через западное окно, и Мэри Годвин отложила перо, потянулась в кресле и выглянула в окно на фасады домов, сады и котов разгуливающих по изгородям вдоль Абби Черчьярд Лэйн[190].

Их, не вписывающаяся в традиционные рамки условностей семья ― она сама, Шелли, их почти одиннадцатимесячный сын Вильям и все более заметно беременная Клэр ― вернулась обратно в Англию немногим более трех месяцев назад; и часто, особенно в подобные часы, когда она сидела и переписывала свой роман, она поднимала взгляд и с испугом встречала на горизонте вырастающие позади Бристольского залива приземистые Уэльские горы, вместо заснеженных величественных пиков Альп.

Шелли заметно беспокоился во время переправы из Гавра[191] в Лондон, хотя это было ничем не примечательное путешествие ― единственное неудобство возникло, когда Лондонский таможенник взялся просматривать каждую страницу рукописи Байрона с третьей песнью паломничества Чайльда Гарольда, очевидно полагая, что Шелли пытается контрабандой ввезти в страну кружева, спрятанные между листами бумаги. Шелли взялся доставить рукопись Лондонскому издателю Байрона и не хотел, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Мэри помахала страницей своей рукописи в воздухе, чтобы высушить чернила. Похоже, она единственная, кого захватила задача, предложенная Байроном в тот дождливый вечер, почти шесть месяцев назад, когда она, Клэр, Полидори, Шелли и Байрон сидели в большой комнате наверху на вилле Диодати на берегу озера Леман, в тот самый вечер, когда с Шелли случился тот нервный припадок и он выбежал из комнаты.

― Я думаю, каждый из нас должен написать по страшной истории, ― сказал Байрон, когда Шелли вернулся и неловкий момент миновал. ― Посмотрим, что получится вылепить из этой «глиняной особы», которая повсюду преследует нашего бедного Шелли.

Вскоре после этого ей приснился кошмар ― над ее кроватью кто-то стоял, и сначала она подумала, что это был Шелли, так как этот кто-то был весьма на него похож; но это был кто-то другой, и, когда она в ужасе вскочила с кровати, существо исчезло.

Это видение легло в основу романа. Главным героем стал студент факультета естественных наук, который собрал человека из безжизненных частей, а затем с помощью научных средств сумел наделить его противоестественной жизнью.

Шелли увлекся этим рассказом и уговорил ее превратить его в роман. С его подачи, она включила в роман многие случаи из его жизни. Так история превратилась почти в биографию Шелли и летописала его страхи перед неким его двойником, ужасным близнецом, который повсюду его преследовал и намеревался убить всех, кого он любил.

Шелли даже подсказал ей имя главного героя, немецкое слово, означающее что-то вроде «камень, чья дорожная пошлина оплачена заранее». Она хотела дать ему какое-нибудь более близкое английскому уху имя, но для Шелли это казалось важным, так что она покорно назвала главного героя Франкенштейн[192].

Действие романа разворачивалось в Швейцарии, в тех местах, где они жили вместе с Перси, а убитого монстром маленького брата главного героя, звали Вильям, как и сына Мэри и Шелли. Сферами науки, привлеченными для оживления монстра, были те, в которых неплохо разбирался Шелли. Даже книгами, которые читал монстр, были те, которые он сам читал в то время.

Под впечатлением от рассказа Шелли о том, как он ранил чудовище, вторгшееся в его дом в Шотландии в 1831, она написала эпизод, где монстр злобно смотрит сквозь окно гостиницы на своего создателя, который позднее безуспешно пытается его застрелить. Хотя тут Шелли внезапно проявил нерешительность и заставил ее опустить некоторые детали. Она не должна описывать существо, в которое стрелял Шелли ― Мэри помнила набросок, который он сделал по памяти той ночью в Швейцарии, рисунок, что так напугал Клэр и Полидори ― также ей почему-то не следовало упоминать о том, что Шелли потянул в боку мышцу во время той схватки, от чего под ребрами у него остался шрам.

Она надеялась, что роман опубликуют. Как бы то ни было, книга, казалось, уже исполнила свое главное предназначение, помогла вытащить на свет и развеять нелепые страхи Шелли. Он теперь был гораздо спокойнее, чем когда они вернулись в Англию, а ее роман был закончен. Временами казалось, что ей каким-то образом один за другим удалось извлечь страхи из головы Шелли и запереть их в романе.

И Шелли, очевидно, было без них много лучше. ― Может быть она осталась там, с Айкмэном, ― пробормотал он недавно, перед тем как заснуть, и у Мэри сложилось стойкое ощущение, что это «она» относилось существу, которого он боялся.

Мэри надеялась, что худшее уже позади, и что вскоре они купят дом, в котором вырастут их дети.

Она услышала, как в соседней комнате Шелли отложил книгу и зевнул. ― Мэри, ― позвал он, ― где то письмо от Хукема?

Мэри положила лист бумаги и поднялась. Вопрос заставил ее слегка нахмуриться, так как хотя Хукем был издателем Шелли, письмо от него было, скорее всего, ответом на сделанный Шелли месяц назад запрос, в котором он справлялся о своей жене Харриет. Мэри была непреклонна в том, чтобы Шелли расторг брак с Харриет и женился на ней, и надеялась, что женщина не довела себя и двоих детей до такого состояния, когда Шелли придется прийти им на помощь.

― Оно на каминной полке, Перси, ― осторожно сказала она. Вскоре она услышала треск вскрываемого конверта и подумала, не следует ли ей войти в гостиную и выжидательно постоять рядом, пока он читает, но затем решила, что, пожалуй, не следует выказывать беспокойство.

Она надеялась, что новости, какими бы они не были, не затащат Шелли обратно в Лондон ― этот город всегда оказывал на него дурное влияние. Только вчера он вернулся из поездки в загородный дом некоего Ли Ханта, умеренно революционного поэта и редактора, и этот визит воскресил почти забытые страхи Шелли перед его сверхъестественными врагами ― так как он встретил там молодого поэта, который, по его словам, был «несомненно, отмечен вниманием тех же самых допотопных демонов» от которых, по всей видимости, пытался убежать Шелли.

― Это читается в его взгляде, ― сказал ей Шелли, ― и еще отчетливей скользит в его стихах. И это ужасно скверно, так как он самый скромный и приветливый человек из всех, с кем мне доводилось встречаться, и лишь полтора месяца назад отпраздновал свой двадцать первый день рожденья. В нем нет ни притворства, ни развращенности, что обычно свойственны неффам. Я посоветовал ему не торопиться с публикацией его стихов; думаю, этот совет его обидел, но каждый год, что он сможет избегать внимания… определенных кругов общества… будет для него благословением.

Мэри попыталась вспомнить, как звали того молодого поэта. Она вспомнила, что Хант дал ему прозвище, к огромному недовольству Шелли, «Джанкитс»[193].

Джон Китс, вот как его звали.

Она услышала, как Шелли сдавленно вскрикнул в соседней комнате, и, вбежав, увидела его растянувшимся на кушетке, с письмом, зажатым в руке.

― Что случилось Перси, ― поспешно спросила она.

― Харриет мертва, ― прошептал он.

― Мертва? Ненавидя его в этот миг, Мэри предприняла решительную попытку разделить его боль. ― Она была больна? А что с детьми?

― Она не была больна, ― сказал Шелли, и губы его разошлись, обнажая зубы. Он поднялся, подошел к каминной полке и поднял закопченный осколок стекла, который лежал здесь с тех пор, как они ходили смотреть на случившееся недавно солнечное затмение. ― Она была убита ― как и обещала мне ее убийца… почти четыре года назад, в Шотландии. Будь все проклято, я ничего не смог сделать ― совсем ничего ― чтобы ее защитить.

― Ее убийца женщина? ― спросила Мэри. Она раздумывала как бы потактичнее забрать у него осколок стекла, но это последнее утверждение ее потрясло.

― Или мужчина, если тебе угодно, ― раздраженно ответил Шелли. ― Я, ― он не сумел закончить, и на мгновение Мэри показалась, что скорее бешеная ярость, а не скорбь, сдавила его горло. ― И она была беременна, когда обнаружили ее тело!

Мэри не доставило особого удовольствия услышать это, так как Шелли расстался с Харриет больше года назад. ― Ну, ― отважилась она, ― ты всегда говорил, что она была слабохарактерной…

Шелли в изумлении посмотрел на нее. ― Что? О-о, ты, наверное, хочешь сказать, что она мне изменила. Ты так ничего и не поняла, верно? Мэри, она вне всяких сомнений думала, что это был я. Ты должна понять, ведь ты тогда тоже думала, что это я стоял над кроватью… Он покачал головой и сдавил зажатый в кулаке осколок стекла.

Внезапно Мэри стало страшно, что она понимает. Она вспомнила его непонятные страхи, и они вдруг перестали казаться таким уж нелепыми. ― Перси, ты хочешь сказать, что ― это существо, которого ты боишься…

Шелли ее не слушал. ― Ее тело было найдено плавающим в Серпантин Лэйк[194] в Гайд-Парке. Серпантин! Ей обязательно нужна была… эта чертова… насмешка? Неужели она ― он, оно ― в самом деле думает, что я не пойму, кто это сделал, без этого… намека.

Из его кулака заструилась кровь, но Мэри и думать забыла о том, чтобы забрать у него осколок стекла. ― Возможно, ― неуверенно выдавила она, оседая в кресло, ― будет лучше, если ты расскажешь мне больше об этом твоем… доппельгангере[195].



* * *



Этим же днем Шелли снова уехал в Лондон, а спустя два дня пришло письмо, в котором Шелли предложил ей руку и сердце; через два дня, тринадцатого декабря, они обвенчались, но радость Мэри была несколько омрачена подозрением, что он женился на ней главным образом, чтобы получить законное опекунство над двумя детьми от его брака с Харриет.



Мэри Шелли



Две недели спустя Клэр родила ребенка Байрона. Это была девочка, которую Клэр окрестила Аллегрой. После этого, в конце февраля, они всем семейством переехали в дом в маленьком городке Марлоу, в тридцати милях к западу от Лондона.

Здесь страхи Мэри начали понемногу угасать. Шелли не удалось получить опекунство над детьми Харриет, но сын Мэри и дочка Клэр, слава богу, были здоровы, и вскоре Мэри обнаружила, что беременна снова. В сентябре у нее родилась девочка, и они назвали ее Клара.

Даже Шелли, похоже, начал приходить в норму. Он держал ялик на берегу Темзы, всего лишь в трех минутах ходьбы от дома, и часто совершал прогулки на лодке вверх и вниз по реке, хотя все так же упорно отказывался учиться плавать.

Лишь в его произведениях временами прорывались былые страхи. Он написал ряд поэм, но большую часть года посвятил написанию длинной политической поэмы, которую он вначале назвал Лаон и Цитна, но затем переименовал в Возмущение Ислама. Мэри внимательно читала все его стихи ― она была немного встревожена поэмой названной «Сон Марианны», в которой город, стоящий меж горных пирамид, уничтожен огнем, и мраморные статуи ненадолго оживают ― но в Возмущении Ислама была только одна строфа, которая вызвала у нее неподдельное беспокойство:



… Являлся многим

Повсюду их подобный тени призрак;

Живым кошмаром он меж ними шел,

Пока они священным ужасом объяты,

В пучину смерти не бросались сами …[196]



 

ИНТЕРЛЮДИЯ 1[197]: Лето, 1818



Я желаю тебе доброй ночи с венецианским благословением,

«Benedetto te, e la terra che ti fara!» ― будь благословен,

и земля, из которой ты вышел, будет! ― разве не прелестно?

Ты бы нашел это еще более прелестным, если бы услышал

это, как услышал я двумя часами ранее, из уст венецианской девушки,

с огромными черными глазами, лицом подобной Фаустине, и фигурой

Юноны ― величественной словно Пифия[198], с таинственно

мерцающими глазами и темным водопадом волос, сияющих в лунном свете ―

одной из тех женщин, которые могут быть кем угодно.

—Лорд Байрон, 19 Сентября 1818



Когда он больше не мог выносить церемонию, Перси Шелли покинул круг людей и отошел в сторону; в несколько длинных шагов он проследовал за своей тенью на вершину низкого холма, где согнутая ветром старая олива, казалось, указывала обратно на юг через недвижимую воду лагуны, в сторону Венеции. Шелли повернулся, пристально вглядываясь в том направлении, и в неравномерно сияющей полосе раскинувшегося там города ему чудилось, повсюду преобладали церкви, от Романской колокольни Сан Пьетро ди Кастелло[199] на востоке, до низких стен Мадонна дель Орто[200] на западной оконечности.

«Сад Девы Марии», ― мысленно перевел он последнюю фразу. Месяц назад Байрон сказал ему, что эта церковь была посвящена Святому Кристофору, до тех пор, пока в 1377 году в прилегающем саду не нашли грубую статую, которая по общему признанию была Пресвятой Девой. Ни Байрон, ни Шелли не испытывали никакого желания посетить это место.

В течение нескольких минут Шелли ковырял занозы и волдыри, которыми его левая ладонь обзавелась перед рассветом этим утром; затем он устремил взгляд обратно к подножию холма, навстречу кучке людей.

Мэри и Клэр стояли поодаль, возле цветов, которые доставил английский консул, и даже отсюда Шелли видел, что Клэр с беспокойством смотрит на Мэри, которая невидящим взглядом уставилась в землю.

Он понимал, что вскоре им придется покинуть Венецию. Байрону было бы благоразумнее уехать тоже… но он этого конечно же не сделает ― только не теперь, когда вместе с ним эта Маргарита Когни, и он только начал писать лучшую поэму в своей жизни.

Сегодня была пятница, и Шелли пришло на ум, что следующей ночью исполнится пять недель с тех пор, как они с Клэр прибыли в Венецию, чтобы встретиться с ребенком Клэр ― Аллегре было теперь девятнадцать месяцев, из которых последние четыре она провела в Венеции с Байроном, своим отцом. Клэр отчаянно хотела увидеть дочку, и Шелли согласился ей помочь. Он как раз подыскивал предлог, чтобы посетить Байрона, повод, который будет выглядеть благовидно для любого из прислужников Австрийского правительства Италии, которые, вполне может статься, следят за сумасбродным английским лордом.



* * *



Их гондола прибыла в город с материка. Они, должно быть, двигались близко к этому острову, хотя из-за темноты и грозы они так этого и не увидели. И хотя цепочки огней там, где раскинулась Венеция, были почти невидимы сквозь ливень, хлеставший за испещренным дождевыми полосами окном гондолы, вода была также спокойна, как и сегодня, так как протяженные острова Лидо[201] на западе защищали лагуну от бушующей Адриатики.

Потащив из ладони длинную занозу, он кисло ухмыльнулся. «Лагуна всегда невозмутима, ― подумал он. ― Даже несмотря на то, что город больше ритуально не обручен с морем, море, очевидно, все еще питает… нежные чувства к этому месту».

Они прибыли в гостиницу в полночь, и еще до того, как они успели удалиться в свои комнаты, толстая хозяйка гостиницы, прознавшая, что они англичане, сочла своим долгом поведать им о их диком соотечественнике, к тому же лорде, который проживает во дворце на Канал Гранде[202] посреди зверинца из собак, обезьян и лошадей, и всех шлюх, которых гондольеры успели к нему переправить.

Клэр побледнела, вообразив свою малолетнюю дочку посреди этого вертепа, и Шелли некоторое время казалось, что придется послать за лауданумом, чтобы уложить ее в постель. Наконец она отправилась спать ― но, прежде чем лечь самому, Шелли долго стоял у окна, наблюдая за темными клубящимися облаками.

Он знал Клэр столько же, сколько и Мэри, познакомились они, к слову говоря, за два года до того, как Клэр прибыла в Лондон в возрасте восемнадцати, чтобы соблазнить печально известного Лорда Байрона; он тогда помог ей в ее начинании, так как безотчетно не считал женщин своей собственностью… хотя Клэр вряд ли могла называться его женщиной. Шелли всегда находил ее привлекательной, и часто во время их путешествий делил кровать вместе с нею и Мэри, но он до сих пор даже не пытался за ней ухаживать.

Этому вроде бы не было никаких препятствий ― он, Мэри и Клэр имели соглашение по поводу неестественных законов, навязанных людям близнецами-угнетателями Церковью и Государством, касательно супружества и моногамии. К тому же теперь, в возрасте двадцати, Клэр казалась ему еще прекраснее ― одна лишь мысль о том, как она заснула возле него в гондоле, черные локоны ее волос рассыпались по его плечу, а мягкая теплая грудь прижалась к его руке, заставила сердце снова учащенно забиться и почти уговорила его на цыпочках прокрасться в ее комнату.

Хотя он и был идеалистом, он достаточно хорошо разбирался в женщинах и знал, что ее не придется ни к чему принуждать.

Но это определенно сделало бы его положение еще более тяжелым. Жизненный опыт сделал ее трезвомыслящей, но она не смогла бы удержаться от того, чтобы принять такую ― любовную связь? ― как обещание сделать все возможное, чтобы вернуть обратно ее дочь Аллегру, а он совсем не был уверен, что сможет повернуть разговор с Байроном в это русло.

Становилось поздно. Запах стоялой воды начал просачиваться в коридор сквозь неясный силуэт окна, и он подумал, что каналы ― когда все гондолы и лодки бакалейщиков удалились на ночь и больше не возбуждали на воде яркую зыбь, столь любимую художниками и туристами ― испускали это полуночное свидетельство их почтенного возраста.

Это его отрезвило, и он тихо проследовал в свою комнату.



* * *



На следующий день после полудня Шелли плыл один в низкой открытой гондоле, направляясь к дворцу, который занимал Байрон. Он чувствовал неловкость, так как не известил Байрона о своем приезде, к тому же ему было хорошо известно, что Байрон не выносит Клэр и однажды даже сказал, что если она когда-нибудь прибудет в Венецию, он соберет вещи и уедет.

Шторм, бушевавший прошлым вечером, унесло прочь, оставив пронзительно синеющее небо позади украшенных колоннами и балконами, выложенных из зеленого и розового камня дворцов, что высокой стеной возвышались над широким водным путем, и Шелли щурился от солнечного света, тонкими иглами отражавшегося от позолоченной отделки и блестящих черных корпусов гондол, что словно тонкие кабриолеты выстроились в ряд перед фасадами византийских зданий.

Множество узких суденышек было пришвартовано к полосатым столбам, которые возвышались из воды в нескольких ярдах от стен дворца, и Шелли несколько раз заметил деревянные головы ― mazzes[203] ― что венчали столбы; один раз он даже был достаточно близко, чтобы заметить, как блеснула шляпка гвоздя в одном из грубо вырезанных лиц. Шелли доводилось слышать, что mazzes олицетворяли теперь сопротивление Австрийским правителям Италии. «Габсбургам все еще оказывается сопротивление», ― подумал он.

Гондола проплыла под богато украшенным крытым мостом, именуемым Риальто[204], и вскоре после этого гондольер начал править к арендуемому Байроном дворцу, приближающемуся по левую сторону.

Палаццо Мочениго[205] был в действительности несколькими большими постройками, которые когда-то были объединены одним длинным, неоклассическим фасадом серого камня. Никого не было видно на балконах или в громадных тройных окнах дворца, пока гондола скользила по воде к нему навстречу, и, когда гондольер, налегая на весло[206], доставил их под тень огромного здания и умело остановил покачивающееся судно возле покрытых мутными лужами каменных ступеней, Шелли так никого и не увидел в полумраке, скрывающем арочные своды первого этажа.

Он сошел на берег, расплатился с гондольером и постоял, устремляя свой взгляд над широким руслом канала, откуда он только что приплыл. Затем, одновременно, только что отчалившая гондола блеснула вдали отраженной золотой вспышкой, а в двери на причале позади него громко лязгнул отворяемый засов.

Дверь отворил английский слуга Байрона, Флетчер, который знал Шелли как частого гостя на вилле Диодати в Швейцарии; его хозяин, сказал он Шелли, только что проснулся и сейчас принимал ванну, но, безусловно, будет рад его увидеть, когда закончит. Он пошире отворил дверь, приглашая Шелли войти.

Первый этаж дворца был сырым и необжитым. Здесь пахло морем и «ароматами» несущимися из множества внушительного размера клеток, составленных у дальней стены. Обойдя вокруг пары бесполезных в данном месте карет, вынырнувших из полумрака, Флетчер повел его к уходящей вверх мраморной лестнице, и в солнечных лучах, косо пробивающихся сверху, Шелли разглядел сидящих в клетках животных… обезьян, птиц и лис. Он подумал, что если бы захватил с собой Клэр, она бы тут же устроила спектакль с поиском Аллегры в этих клетках.

Наверху, на втором этаже, Флетчер оставил его в просторной бильярдной и пошел доложить о нем Байрону. Не успел Шелли прислониться к бильярдному столу, как в комнату забрела маленькая девочка, появившись с той стороны, куда удалился Флетчер.

Шелли сразу же узнал Аллегру, хотя она заметно подросла за прошедшие четыре месяца, и у нее начинали проявляться темные волосы Байрона и его пристальный взгляд ― и когда он взял несколько бильярдных шаров со стола и, улыбаясь, присел на корточки и катнул ей их один за другим по изношенному ковру, она улыбнулась в ответ, очевидно узнав своего старого товарища по играм. Нескольких минут они увлеченно катали друг другу шары.

Клэр родила ее, когда они снова жили в Англии, как раз когда отечество начало давить на Шелли: всего лишь за месяц до ее рождения он узнал о самоубийстве Харриет, его первой жены; а за два года до этого его первый ребенок от Мэри умер сотрясаемый непонятными судорогами близ Лондона. Новорожденная Аллегра на какое-то время стала для него более близкой, чем Мэри или Клэр, а потом он утратил ее на последние четыре месяца.

― Шелли! ― донесся обрадованный голос из соседней комнаты, и когда он поднял взгляд, он увидел Байрона, спешащего ему навстречу из сводчатого прохода ведущего вглубь дома. Байрон был одет в яркий шелковый халат, а брошь прикрывавшая горло и кольца на пальцах искрились драгоценными камнями.

Шелли поднялся, не позволяя удивлению проступить в ответной улыбке ― так как Байрон прибавил в весе за два года прошедшие с тех пор, как Шелли видел его в Швейцарии, а его волосы стали длиннее и в них поблескивала седина. Он выглядел, подумал Шелли, словно стареющий денди[207], навёрстывающий в пышных нарядах все то, что оставил в юности.

Байрон, казалось, видел его насквозь. ― Ты бы видел меня в прошлом году, ― радостно сказал он, ― до того как я встретил эту девушку Когни, теперь она моя ― эмм… экономка, и скажу тебе быстро сгоняет с меня лишний вес. Он заглянул за спину Шелли. ― Клэр надеюсь не с тобой?

― Нет, нет! ― заверил его Шелли. ― Я просто…

В это миг в проходе появилась высокая женщина, и Шелли запнулся. Женщина с подозрением уставилась на него, и он моргнул и отступил назад, но спустя мгновение она, по-видимому, составила о нем благоприятное впечатление и улыбнулась.

― А вот и Маргарита, ― немного неуверенно сказал Байрон. Он повернулся к ней и на беглом венецианском итальянском объяснил, что Шелли его друг и что на него не надо спускать собак или выбрасывать его в канал.

Она кивнула и сказала Шелли, ― Benedetto te, e la terra che ti fara.

― Э-э…, ― сказал Шелли, grazie[208]. Он украдкой взглянул на нее и пожалел, что занавески на высоких окнах у дальней стены комнаты были задернуты.

Маленькая Аллегра стояла теперь возле его ноги, вцепившись так сильно, что причиняла ему боль, и спустя мгновение он посмотрел вниз и заметил, как широко распахнуты ее глаза, и как она бледна.

Ее хватка ослабла, когда Маргарита повернулась и снова исчезла в глубинах дома.

― А где Мэри? ― спросил Байрон. ― Вас всех прибило к этому берегу? Последнее, что я слышал, вы гостили на курорте, недалеко от Ливорно.

― Мэри все еще там. Нет, я прибыл сюда поговорить с тобой о… ― он погладил темные локоны Аллегры… ― о наших детях. Ты написал мне, что…

Байрон вскинул пухлую руку. ― Э-э, ― сказал он, ― подожди. Он повернулся и подошел к занавешенному окну, и когда он повернулся обратно, Шелли увидел, что он хмурится и грызет костяшки пальцев. ― Я помню что написал. Не думаю, что все еще верю ― вернее все еще нахожу несколько занятным, так как вообще-то я никогда не верил ― все то, о чем я писал. Ты уничтожил письмо, как я просил?

― Да, конечно. Собственно, я здесь только потому, что ты запретил тебе об этом писать. Впрочем, не важно, веришь ты в это или нет, моя дочь Клара больна, и если эти армянские…

― Тс! ― прервал его Байрон, настороженно глянув в сторону прохода. Шелли показалось, что в его взгляде мелькнуло не только раздражение, но и легкий испуг. Улыбка, которой он одарил Шелли мгновение спустя, казалась натянутой. ― У меня на Лидо конюшня с лошадьми, и я часто выбираюсь на верховую прогулку после обеда. Не желаешь составить компанию?

― Конечно, ― помедлив мгновенье, ответил Шелли. ― Захватим Аллегру?

― Нет, ― раздраженно ответил Байрон. ― Она… ей здесь нечего бояться.

Шелли снова взглянул на Аллегру; она выглядела несчастной, но не чересчур. ― Как скажешь, ― ответил он.



* * *



Теплый утренний ветерок дул с материка, и на залитой солнцем вершине холма латинское песнопение священника казалось Шелли низким прерывистым рокотом, словно гудение пчел на далеком лугу.

Мэри смотрела на него вверх по склону, и даже с этого расстояния он видел гнев, проступающий в ее взгляде.

«Только не вини меня, ― несчастно подумал он. ― Я сделал все что мог, чтобы этого избежать, все, разве что не пожертвовал жизнью».

«Хотя, думаю, надо было. Думаю, надо. Но все же, я сделал очень много ― столько, что даже ты, женщина, написавшая Франкенштейна, вряд ли можешь себе все это представить и во все поверить».



* * *



Большой канал раздался в стороны, после того как слился с более широким каналом делла Джудекка[209], и, когда по правому борту поплыли величественные купола церкви Санта Мария делла Салюте[210], заслоняя от глаз океанские просторы, Байрон приказал гондольеру причалить к левому берегу, посреди шеренги гондол, пришвартованных перед Пьяцетта[211]. Похожий на клинок нос гондолы глухо ударился в каменную ступень причала, вспугнув стаю голубей, которые с шумом вспорхнули в залитое солнечным светом небо.

Дворец Дожей[212] угрожающе высился справа от Шелли. Два его нижних этажа с готическими колоннами создавали впечатление, что венецианский квартал поднялся из морской пучины, и теперь скрытые некогда под водой могучие каменные сваи беззащитно белели на воздухе.

Байрон велел гондольеру подождать, и, когда они выбрались на причал и поднялись по полудюжине каменных ступеней, он повел Шелли дальше, через выщербленную мощеную мозаикой площадь. Шелли придержал шаг, изумленно рассматривая белые изваяния на верхушках двух стофутовых колонн, обращенных к воде, но Байрон лишь сердито заворчал и захромал дальше.



Пьяцца Сан Марко ― гравюра 17 века



― Я… думал, мы собирались в Лидо, ― осмелился вставить Шелли, когда они были на полпути к квадратной башне, что стояла по ту сторону пьяццы[213] напротив Базилики[214] святого Марка. ― Что мы здесь…

― Вся эта затея ― чистейшее безумие, ― оборвал его Байрон, ― но мне нужно убедиться, что безумие это возможно. Я жил здесь неподалеку, когда впервые прибыл в Венецию ― здесь есть человек, которого мы должны повидать.

Несмотря на хромоту Байрона, Шелли пришлось ускорить шаг, чтобы от него не отстать. ― С чего ей быть невозможной? Я хочу сказать, что изменилось? Уверен, австрийцы не будут…

― Молчи! ― Байрон напряженно оглянулся назад; затем продолжил сердитым шепотом, ― Они будут и притом скоро, судя по тому, что я слышал.

Шелли хорошо изучил вспыльчивый характер своего друга и покорно ждал, когда тот заговорит снова. Почти минуту они шли в молчании мимо колонн украшающих западную стену дворца.

― Пару лет назад, ― уже более спокойно продолжил Байрон, ― из Швейцарии на юг… перевозили… одного старика… это было трудное и дорогостоящее предприятие… Этот старик ― австриец, своего рода древний патриарх, который запросто может приказать все что хочет. Он уже немыслимо стар и исполнен решимости прожить еще дольше. Он покосился на Шелли. ― Как это ни странно, думаю, я видел фургон, в котором его перевозили. Мы встретили его, когда путешествовали по Альпам два года назад. В нем был короб похожий на гроб, из которого текла ледяная вода.

― Ледяная вода, ― осторожно повторил Шелли. ― Зачем им пона…

Байрон сделал быстрое движение украшенной перстнями рукой. ― Это не важно. Ему нужно было попасть сюда. Возможно, это было главной причиной, по которой австрийцы захватили Италию, а потом положили конец ежегодному ритуальному венчанию Венеции с морем… в любом случае, сейчас не время это обсуждать. Подожди, пока мы окажемся на Лидо, и между нами и этим местом будет лагуна.

На крыше Либрерия Веккья[215] слева от них было установлено несколько одинаковых стоячих стягов, которые полоскали и хлопали на ветру и отбрасывали беспорядочные тени на залитую солнечным светом мостовую. Шелли не имел никакого понятия, что означала тройка символов, изображенная на каждом из них ― верхний символ походил на указывающую вниз воронью лапу, затем шла вертикальная линия, а за ней ― воронья лапа, указывающая вверх, причем у этой недоставало среднего пальца, что делало ее похожей на заглавную буква Y. На концах линий в толстой бумаге были проколоты отверстия, словно знаки были отметинами чьих-то когтистых лап.







― Что означают эти символы, ― спросил он Байрона, указывая на стяги.

Байрон взглянул на знамена. ― Не знаю. Мне говорили, последние четыре года они постоянно появляются то здесь то там.

― С тех пор как здесь объявились австрийцы, ― кивнул Шелли.

― Четыре точки, затем две, затем три… и они выглядят словно следы. Кто ходит сначала на четырех точках, затем на двух, затем на трех?

Байрон остановился и посмотрел на стяги, и в глазах его сверкнула безумная догадка. Он начал было говорить, затем безнадежно мотнул головой и ускорил шаг.

Шелли последовал за ним, сожалея, что не может остановиться и не спеша рассмотреть здания окружающие широкую площадь. Он с изумлением задирал взгляд кверху, туда, где за высоченными колоннами простирались далекие резные своды базилики, украшенные громадными золочеными картинами. Байрон, между тем, даже не пытался сбавить шаг. Шелли бросил прощальный взгляд на яркую блестящую лазурью и золотом башню с часами и отблески, играющие на бронзовых статуях, установленных на ее верхней площадке. А затем Байрон завел его за угол базилики.

Позади церкви обнаружилась маленькая площадь, и Байрон провел их на ту сторону, а затем свернул в одну из узеньких улочек между зданиями, примыкающими к площади с северной стороны.

Внезапно все великолепие осталось позади. В ширину улочка едва достигала шести футов, и беспорядочно расположенные над головой трубы дымоходов, балконы и открытые ставни погружали ее в глубокий полумрак, за исключением тех мест, где светились тусклые огоньки ламп, зажженных в витринах лавочек, что ютились в готических арочных проходах первого этажа. Шелли казалось, что здесь можно найти все, что угодно, просто следуя за своим носом, так отчетливо витали здесь ароматы фруктовых лавок, запахи нагретых металлов и винных магазинчиков. Но торговцы, не взирая ни на что, наперебой выкрикивали достоинства своих товаров, наводняя улицу неумолчным гамом, и Шелли почувствовал подступающую головную боль.

Чуть погодя, среди этой какофонии он начал различать повторяющийся металлический звон и, взглянув в сторону, увидел, что Байрон методично бросает монету о проплывающие мимо колонны. Шелли уже собирался попросить его прекратить, когда откуда-то, словно чертик из табакерки, возник оборванный мальчишка и что-то безнадежно отрывисто сказал по-итальянски.

Байрон дал ему монету и что-то пророкотал в ответ, затем он повернулся, сделал несколько шагов назад и, прихрамывая, скользнул через арку в крошечный внутренний дворик. Вверх поднималась закрученная железная лестница. Растения в горшках, растущие на ее ступенях, воздвигали непроходимые лиственные джунгли, поглощающие пробивающиеся сюда редкие солнечные лучи. Тем не менее, Шелли удалось разглядеть толпу оборванных мужчин, стоящих возле дальней стены.

Здесь тоже слышался металлический перезвон ― мужчины бросали монеты о стену, стараясь, чтобы их монета легла как можно ближе к стене, победитель забирал себе все, что лежало на полу.[216]

Чуть погодя один из них, толстый старик, вне сомнений в подпитии, протиснулся через толпу и начал собирать скопившиеся у стены деньги, в то время как остальные, изрыгая проклятья, принялись рыться в карманах в поисках завалящей монетки.

Тут они заметили Шелли и Байрона, и уже собирались ускользнуть, но толстяк поднял взгляд, а затем резко напомнил своим приятелям, что азартная игра была легальна «in questo fuoco» ― Шелли был озадачен этой фразой, которая, казалось, означала «в этом фокусе».

Байрон спросил старика о чем-то, что-то вроде «глаз еще не восстановлен»?

Толстяк взмахнул рукой и покачал головой ― Нет, еще нет.

Байрон настаивал, что хочет знать точно, так что старику придется проверить это прямо сейчас.

Пьяный старик вскинул руки и начал было взывать ко всем святым угодникам, но Байрон пересек крошечный дворик и дал ему денег. После этого, хотя и с почти театральной неохотой, толстяк уступил.