Баталов Алексей
Бунин Иван Алексеевич
В своей жизни я бы поправил все - и с самого начала (интервью)
Золотое дно
АЛЕКСЕЙ БАТАЛОВ
Иван Бунин
\"В своей жизни я бы поправил все - и с самого начала\"
Золотое дно
В четверг Алексею Баталову исполнилось семьдесят пять. У него надо взять интервью, но он не поднимает трубку: домашний телефон бодро отвечает \"hallo\", металлический голос просит говорить после бипа и отключается. На просьбы перезвонить Баталов не откликается, и корреспондент \"Известий\" отправляется во ВГИК - юбиляр заведует кафедрой актерского мастерства, может быть, его удастся поймать на рабочем месте?
Предыстория
I
Баталова ждут к двенадцати, но он появляется к трем. При этом он не поднимался по лестнице: завкафедрой материализуется прямо возле своего кабинета, за спинами поджидающей его съемочной группы телевидения. Он мил и доброжелателен, но интервью давать не собирается: \"Котик, ко мне приходят каждый день, и я всем отказываю. Юбилей юбилеем, но работать-то нужно\".
Тишина - и запустение. Не оскудение, а запустение...
В результате мы договариваемся на завтра: \"Я снимаюсь для ВГИКа...\"
Не спеша бегут лошади среди зеленых холмистых полей; ласково веет навстречу ветер, и убаюкивающе звенят трели жаворонков, сливаясь с однообразным топотом копыт. Вот с одного из косогоров еще раз показалась далеко на горизонте низким синеющим силуэтом станция. Но, обернувшись через минуту, я уже не вижу ее. Теперь вокруг тарантаса - только пары, хлеба и лощинки с дубовым кустарником...
Кивок в сторону мальчика с бородой:
- Ну, что новенького, Корней? - спрашиваю я кучера, молодого загорелого мужика с умными, слегка прищуренными глазами.
- А вот, кстати, и режиссер. Съемка у нас в три? Так ты, милый, к трем и подходи. Найдешь четвертый павильон (направо, налево и опять направо), а в нем - меня. Там будет время, мы и потолкуем.
- Новенького? - сдержанно отвечает Корней, не оборачиваясь. - Нового у нас ничего нету.
Три часа, ВГИК, четвертый павильон. Баталова ждут молодой человек с бородкой, директор картины, вооруженный старой кинокамерой оператор и еще человек шесть. Они собираются снимать \"Летопись ВГИКа\", но Баталова нет.
- Значит, живете по-старому?
По коридорам бегают хорошенькие вгиковские студентки, студенты фехтуют на швабрах, у дверей кафедры актерского мастерства переминается съемочная группа с канала \"Культура\". А Баталова нет: говорят, что он не собирался приезжать раньше четырех-пяти часов. Его пальто и сумка на месте, но это ничего не значит. У Константина Сергеевича Станиславского для таких случаев имелось специальное пальто.
- Это правильно. Плохо живем...
Баталов материализуется за спинами телевизионных людей и проходит в комнату, потирая руки и осторожно жалуясь на московские пробки.
Не много нового узнаю я и в имении сестры, где я всегда делаю остановку на пути к Родникам. Кажется, что еще год тому назад усадьба не была так ветха. Полы и потолки в зале еще немного покосились и потемнели, ветви запущенного палисадника лезут в окна, тесовые крыши служб серебрятся и дают кое-где трещины... А по двору, держа в поводу худого стригуна, запряженного в водовозку, еле бредет полуслепой и глухой Антипушка, и рассохшиеся колеса водовозки порою так неистово взвизгивают, что больно слушать.
- Ох уж эти машины, ох, машины...
- Так плохи, говоришь, дела? - спрашиваю я сестру, которая задумчиво смотрит куда-то вдаль, на косогоры за лугами и речкой.
Внезапно он начинает тревожиться: \"А вы меня не о ВГИКе собираетесь спрашивать? Тогда надо позвать декана, я ведь ничего не знаю. Ни сколько у нас учится студентов, ни...\"
- Совсем, совсем плохи! - поспешно, как будто даже с удовольствием подтверждает сестра. - Будь капитал, еще, может быть, можно было бы поправиться. Ведь земля-то сущее золотое дно. Но банк, банк!
Нет, его будут спрашивать о другом.
- Зато тишина-то какая! - говорю я.
Перед кафедрой актерского мастерства появился усталый, обремененный годами, популярностью и ненужным ему юбилеем человек, но во время съемок Баталов расцветает. Причина этого: корреспондент канала \"Культура\" маленькая блондинка Полина Ермолаева. Нервно охорашивающаяся журналистка и юбиляр выходят во вгиковский коридор, за плечами у сбросившего лет сорок Баталова разворачивается огромный, сияющий павлиний хвост.
- Уж этого хоть отбавляй! - с угрюмой иронией соглашается племянник-студент. - Действительно, тишина, и прескверная, черт ее дери, тишина! Вроде высыхающего пруда. Издали - хоть картину пиши. А подойди затхлостью понесет, ибо воды-то в нем на вершок, а тины - на две сажени, и караси все подохли... Дно-то, действительно, золотое, только до него сам черт не докопается!
- Вы говорите, что я никогда не играл подонков? А герой \"Дамы с собачкой\" Дмитрий Дмитриевич Гуров? Человек провожает в школу дочку и, не проверив, есть ли у девочки обед, отправляется в гостиницу и кувыркается в постели с бабой. Потом он приходит домой, к жене, на деньги которой живет, и рассказывает, как устал на службе. А толстовский Федя Протасов? Этот молодец стал жить с цыганкой и усадил беременную жену на скамью подсудимых!
II
Баталов заводится и сыплет парадоксами: разговор изящно перепрыгивает на папу римского, \"престарелого горнолыжника\", отчеканившего к собственному юбилею золотую монету со своим изображением (а как же евангельский завет \"отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу\"). Тут к нему подходит корреспондент \"Известий\". Юбиляр его не узнает и на всякий случай снова стареет.
- Так мы с тобой договаривались? Но у меня сейчас съемки для ВГИКа. А впрочем, это ничего: там будет время, мы и потолкуем... Вот только как найти четвертый павильон?
Дорога вьется сперва по перелескам. Потом пропадает в большом кологривовском заказе. В прежнее время она далеко обходила его; теперь ездит прямо, по двору усадьбы, раскинувшейся по бокам лесного оврага своим одичавшим садом и кирпичными службами. Как только в лес врывается громыхание бубенчиков, из усадьбы отвечает ему угрюмый лай овчарок, ведущих свой род от тех свирепых псов, что сторожили когда-то не менее свирепую и угрюмую жизнь старика Кологривова. Пока тарантас, сопровождаемый лаем, с грохотом катится по мостикам через овраги, смотрю на груды кирпичей, оставшихся от сгоревшего дома и потонувших в бурьяне, и думаю о том, что сделал бы старик Кологривов, если бы увидел нахалов, скачущих по двору его усадьбы! В детстве я слыхал про него поистине ужасы. Одна из любовниц пыталась опоить его какими-то колдовскими травами, - он заточил ее своим судом в монастырь. Когда объявили волю, он \"тронулся\", как говорили, \"в отделку\" и с тех пор почти никогда не показывался из дому. Медленно разоряясь, он по ночам, дрожа от страха, что его убьют, сидел в шапочке с мощей угодника и громко читал заговоры, псалмы и покаянные молитвы собственного сочинения. Осенью однажды его нашли в молельной мертвым...
- Направо, налево и опять направо.
- Не знаешь, не продали еще? - спрашиваю я Корнея.
- Молодец. Но сначала зайдем в сортир.
- Продали, - отвечает он. - И продали-то, говорят, за трынку! Живет тут приказчик от наследников, а ему что ж? Не свое доброе. Без хозяина, известно, и товар - сирота. А земля тут - прямо золотое дно!
- Хороша?
И пошли в сортир.
- Аршин чернозему. А лес-то!
По дороге корреспондент вытащил диктофон.
Правда, славный лес. Горько и свежо пахнет березами, весело отдается под развесистыми ветвями громыхание бубенчиков, птицы сладко звенят в зеленых чащах... На полянах, густо заросших высокой травой и цветами, просторно стоят столетние березы по две, три на одном корню. Предвечерний золотистый свет наполняет их тенистые вершины. Внизу, между белыми стволами, он блестит яркими длинными лучами, а по опушке бежит навстречу тарантасу стальными просветами. Просветы эти трепещут, сливаются, становятся все шире... И вот опять мы в поле, опять веет сладким ароматом зацветающей ржи, и пристяжные на бегу хватают пучки сочных стеблей...
От сортира до курилки
- А вон и Батурино, - насмешливо говорит Корней.
И я уже понимаю его.
- Алексей Владимирович, все вас очень любят. Нет отбоя от телеканалов, о газетчиках я и не говорю...
- Что, и тут плохо?
- Без этого людям искусства плохо. Оставшись без внимания, они болеют - или умирают. Я знал таких, я не шучу. Но что до меня, то я нисколько не обольщаюсь. Все дело в будущих выборах.
- Да уж молодые-то уехали. А старуха дом продает. Добилась до последнего.
- ?!
- А как бы заглянуть туда?
- Да-да, не поднимай брови. Впереди выборы, и в телевизоре должно быть как можно больше известных людей.
- Да скажите, что, мол, дом себе для Родников присматриваю...
- Чем же ваш юбилей может быть полезен выборам?
III
- Еще одним праздником на телеэкране...
В Батурине - это большая деревня, но уж известно, что такое \"барская\" деревня! - в Батурине тихо. Скучно лоснится на солнце мелкий длинный пруд желтой глинистой водой; баба возле навозной плотины лениво бьет вальком по мокрому серому холсту... С плотины дорога поднимается в гору мимо батуринского сада. Сад еще до сих пор густ и живописен, и, как на идиллическом пейзаже, стоит за ним серый большой дом под бурой, ржавой крышей. Но усадьба, усадьба! Целая поэма запустения! От варка остались только стены, от людской избы раскрытый остов без окон, и всюду, к самым порогам, подступили лопухи и глухая крапива. А на \"черном\" крыльце стоит и в страхе глядит на меня слезящимися глазами какая-то старуха. Поняв из моих неловких объяснений, что я хочу посмотреть дом, она спешит предупредить барыню.
Они уже шли в павильон номер четыре.
- Я доложу-с, доложу-с, - бормочет она, скрываясь в темных сенях.
Там Баталова ждал мальчик с бородой и старая телекамера. На сделанном из куска картона столе лежал надкусанный бутерброд. Баталова усадили в высокое кресло, режиссер спросил его о том, как он работал со своим телом, когда был молодым актером.
Больно, должно быть, Батуриной выходить после таких докладов! И правда, когда через несколько минут отворяется дверь, я вижу растерянное, старческое лицо, виноватую улыбку голубых кротких глаз... Делаем вид, что мы очень рады друг другу, что этот осмотр дома - вещь самая обыденная, и Батурина любезным жестом приглашает войти, а другой дрожащей рукой старается застегнуть ворот своей темной кофточки из дешевенького нового ситцу.
И он начал отвечать, но вскоре выяснилось, что вопрос - лишь повод, а на самом деле юбиляра интересует другое. Алексей Баталов рассказывал о случайности актерской профессии: режиссеры его заметили, потому что он был похож на киногероев пятидесятых годов: такой же тип лица и глаза голубые... Здесь сломалась кинокамера, и Баталов вышел покурить, захватив с собой корреспондента. Тот вынул диктофон - и покраснел. Происходящее напоминало бесконечный журналистский конвейер: за сегодняшний день Баталова уже несколько раз спросили об одном и том же.
Впрочем, одно исключение было - еще никто не говорил с ним о семье.
Бормоча что-то притворное, я вхожу в переднюю... О, да это совсем ночлежка! Темно, душно, стены закопчены дымом махорки, которую курит бывший староста Батуриных, Дрон, не покинувший усадьбу и доныне... Направо - дверь в его каморку, прямо - комната старух, скудно освещенная окном с двойными рамами, с радужными от старости стеклами...
- Алексей Владимирович, расскажите о своей мхатовской родословной.
- Я живу во времени, где все смешалось, все совпало: мой дядя, знаменитый Николай Баталов, тетя Леля, Ольга Николаевна Андровская, родители, тоже бывшие артистами исчезнувшего, старого МХАТа... У мамы и папы была комнатка во дворе Художественного театра, где складывали декорации - на них, в буквальном смысле слова, я и вырос.
- Мы ведь в пристройке-с теперь живем, - виновато поясняет Батурина. Ведь знаете, какие года-то пошли, да и теплее тут зимою...
Говорили, что я променял МХАТ на кино. Это не так: я остался вполне мхатовским человеком. Видишь значок? (Баталов показывает на свой лацкан значка там нет.) Это моего отца значок. На нем должно быть отцовское имя, но здесь написано не Владимир Баталов, а Аталов. Мхатовский актер зарабатывал свое имя, это был актерский образ. Баталов мог быть только один - Николай Баталов, тот, кто играет Фигаро и Ваську Окорока в \"Бронепоезде\", а не какой-то седьмой солдат.
- Но, может быть, я беспокою вас?
Они все потеряли имена. Сын Лужского стал Калужским. Жена дяди Николая должна была быть Баталовой, а стала Андровской. Между нами говоря, она и не Андровская. Там бог знает что делалось.
- Вы ведь и Станицыну сродни?
Старуха трясет головой и смотрит недоумевающе и вопросительно.
- Он тоже мой дядя. Станицын был женат на моей тетке, актрисе МХАТ. В семье было две девочки и два мальчика: Муся и Зина, Володя и Николай. Один стал Аталовым, другой остался Баталовым, третья назвалась Веревкиной.... А четвертая вообще хрен знает как.
- Не беспокою ли я вас? - говорю я громче.
- Потом вашим отчимом стал Виктор Ардов, замечательный писатель-юморист, один из самых остроумных людей своего времени...
Расслышав, Батурина поспешно улыбается.
- Я же маленький был, котик, когда родители расставались, мне едва исполнилось три года. Я не ощутил разрыва. И потом: родители давно знали Ардова, папа продолжал к нам приходить - нормальные отношения сохранялись до самого конца... К тому же Витя был совершенно замечательный, добрый и милый человек. Он страдал пороком сердца, желтый билет, как говорится, \"на голове\", но как только началась война, пошел во фронтовые корреспонденты. Родительский развод для меня стал переездом из мхатовского двора в маленькую квартирку на Ордынке.
Она находилась в первом в Москве, сейчас снесенном, доме писателей: там жили Ильф и Петров, Мате Залка, Мандельштам. Эту квартирку мама и Витя разыграли в карты с Шостаковичем - им выдали талончики, а кто где будет жить, решила партия в шестьдесят шесть. Карты они любили: бывало, уйдет последний гость часа в два-три ночи, мама с Ардовым перекинутся в шестьдесят шесть - и спать...
- Нет-с, нет-с, - отвечает она с ласковой снисходительностью. Пожалуйте-с.
Подожди - давай посмотрим, что там делается.
И отворяет дверь в коридор...
Камеру починили, Баталов вновь уселся перед оператором. На этот раз его спросили о том, как он пришел во ВГИК: оказывается, дело было в Чапаеве. Борис Андреевич Бабочкин набрал курс и умер. Тогда курс достался Баталову. На этот раз камера ломается минут через пятнадцать.
Кто-то тихо шепчет: \"Он хоть сидит смирно, другой бы давно пустил в нас матом\". Баталов разводит руками и встает: \"Такая техника и должна быть во ВГИКе - студенту надо уметь преодолевать трудности\". Он выходит в коридор, одновременно прикуривая сигарету и беря корреспондента за пуговицу: \"Хорошие ребята, но неопытные, работать с железом еще не умеют\". Звонит мобильный телефон:
Еще мрачнее в этих пустых комнатах! Первая, в которую я заглядываю из коридора, была когда-то кабинетом, а теперь превращена в кладовую: там ларь с солью, кадушка с пшеном, какие-то бутыли, позеленевшие подсвечники... В следующей, бывшей спальне, возвышается пустая и огромная, как саркофаг, кровать... И старуха отстает от меня и скрывается в кладовой, якобы чем-то озабоченная. А я медленно прохожу в большой гулкий зал, где в углах свалены книги, пыльные акварельные портреты, ножки столов... Галка вдруг срывается с криво висящего над ломберным столиком зеркала и на лету ныряет в разбитое окно... Вздрогнув от неожиданности, я отступаю к стеклянной двери на рассохшийся балкон, с трудом отворяю ее - и прикрываю глаза от низкого яркого солнца. Какой вечер! Как все цветет и зеленеет, обновляясь каждую весну, как сладостно журчат в густом вишеннике, перепутанном с сиренью и шиповником, кроткие горлинки, верные друзья погибающих помещичьих гнезд!
- Да, я все еще снимаюсь. Какие деньги? Это нужно ВГИКу - если бы мне платили, я послал бы всех к черту еще час назад...
... Ну что, милый, на чем мы остановились?
IV
Мы остановились на доме.
Об Анне Ахматовой и валенке Станиславского
Вечер в поле встречает нас целым архипелагом пышных золотисто-лиловых облаков на западе, необыкновенной нежностью и ясностью далей.
- Ардов был человеком феноменальной доброты, наш дом был открыт для людей. Поэтому и Ахматова у нас жила: могла поселиться у любого из своих московских друзей и поклонников (а их было много), а останавливалась у нас. Она жила в той маленькой комнате, что считалась моей: шесть квадратных метров, меньше двух шагов вправо и влево. Когда я ложился, то доставал ногами до противоположной стены.
- Дядя, дай серничка! - кричит один из мальчишек, стерегущих на парах лошадей, и, вскочив с межи, бегом догоняет тарантас.
И отдыхать она всегда ездила с мамой. Анна Андреевна умерла, когда они жили в подмосковном санатории. Ей должны были сделать укол, и она попросила маму выйти за дверь - ведь это так некрасиво... Через минуту ее не стало.
Но Корней суров и задумчив. Он с наслаждением вытягивает мальчишку кнутом и сдержанно покрикивает на лошадей.
- Вы пришли во МХАТ в пятидесятые годы. Театр Станиславского и Немировича-Данченко закончился, Ефремов еще не пришел, МХАТ стал театром детей и внуков звезд - и они не всегда были так талантливы, как вы...
\"О чем он думает?\" - думаю я, глядя на его выгоревший на солнце картуз.
- А я во МХАТе вообще на побегушках был, я ничего сыграть и не успел. Ушел из театра на самом интересном месте - когда предложили ввестись в \"Трех сестер\" на роль Тузенбаха.
- Было ощущение, что из театра улетает жизнь?
И Корней слегка повертывается на облучке и, следя задумчивым взглядом за мелькающими подковами пристяжной, начинает говорить...
- Нет - ведь еще были живы те, кто помнил Станиславского. Во МХАТе работали Москвин, Тарханов, Ливанов... Ольга Леонардовна Книппер-Чехова была жива. Качалов был жив.
На одной из притолок еще висел валенок, прибитый ради здоровья Станиславского: он гримировался в маленькой нише, и на сцену надо было подниматься по узенькой лесенке-боковушечке. Станиславский был огромного роста: войдет в образ, зазернится - и врежется в притолоку. Тогда на нее приделали валенок.
- Всем не мед, - говорит он. - Не одним господам... Хрестьянский банк, мол, помогает! Да нет, в долг-то не проживешь! Купят мужики сто-двести десятин, - конечно, компанией, не сообразясь с силой, и запутляются, и норовят слопать друг друга. А пойдут свары - дело и совсем изгадится, и хоть на перемет с обрывком лезь!
Молодые актеры получали во МХАТе восемьсот сорок дореформенных рублей - и это было очень хорошо. Но уже появилось кино; о нем мечтали решительно все. Причина была той же, по которой сегодня все хотят вылезти в телевизор: о тебе мгновенно узнавало огромное количество людей. Кстати говоря, из Школы-студии МХАТ тогда отчисляли за киносъемки.
- Однако, - говорю я, - крупных-то господ осталось три-четыре на уезд, значит, расходится земля по народу.
Во МХАТе даже ведущие артисты годами сидели без ролей - для себя я такого не хотел. Поэтому я был абсолютно счастлив, когда позвали в кино.
- По городским купчишкам да лавошникам, - поправляет Корней. - По ним, а не по народу... И опять же земля без настоящего хозяина остается: им ведь только бы купить, благо дешево, а жить-то они ведь тут не станут! Ну, вот их-то, чертей, и зажать бы в тесном месте!
Я принес завтруппой заявление об уходе, и он от ужаса начал бегать по кабинету, а я, по его словам, на какое-то мгновение лишился чувств. Уезжая из Москвы, я терял не только МХАТ - пропадала московская прописка. Нынче хотя бы можно ночевать на вокзалах, а тогда с этим было строго.
- Следовало бы?
Но все мои мхатовские родственники меня поддержали. Никто не говорил: опомнись, ты рискуешь, держись за первый театр страны. И я оставил Москву и уехал в Ленинград к Иосифу Хейфицу. После я снимался у других режиссеров, но Хейфиц сделал из меня актера, как папа Карло - Буратино. Взял одно полено из груды и вырезал из него Баталова - без Хейфица меня в моем нынешнем качестве бы не было.
В Ленинграде у меня началась очень счастливая жизнь. Я состоял в штате \"Ленфильма\", снимался, учился на режиссера. Там я встретил самых лучших своих друзей, там случились самые захватывающие из моих профессиональных приключений.
Но Корней отводит глаза в сторону.
Моим дипломным фильмом была \"Шинель\", потом ее выпустили в прокат. Весь наш бюджет уложился бы в два часа съемок на Невском. Вообрази, сколько стоит перекрыть движение на Невском проспекте, запустить на него лошадей, поставить освещение, сделать снег! Мы стояли перед катастрофой, - и тогда Невский был сделан из фанеры и палочек и набит на задние ворота здания \"Ленфильма\". Никому из зрителей и в голову не пришло, что это бутафория. Но без неприятностей все же не обошлось: по узкому ленфильмовскому двору разъезжали пароконные сани, лошадь понесла и кого-то придавила...
- Попоить пора, - говорит он деловым тоном.
Давай-ка заглянем в павильон: мне кажется, там уже все наладили.
О грустном
- На Воргле попоим.
На самом деле до этого было далеко.
Мизансцена интервью изменилась: наведавшись в павильон номер четыре, Баталов не стал уходить в курилку. Он сидит в высоком, похожем на трон кресле, вокруг, на прозрачных лесках, болтаются элементы художественного оформления - кадры из его ранних фильмов. Перед ним все еще не починенная кинокамера, сбоку от него - журналистская рука с диктофоном. Баталов перешел на шепот: он не хочет говорить на публику, и поэтому диктофон переехал под самый нос юбиляра.
- Ну, на Воргле, так на Воргле... Эй, не рано!
- У вас есть роли, есть ВГИК, есть семья. Ради чего стоит жить?
- Ради обретения собственного \"я\" - это единственное, что спасает в трудную минуту. Ради тех, кто помог тебе себя найти, - нынешний я равен сумме тех, кто меня сделал.
Свежеет, и блеск вечера меркнет. Меланхолично засинели поля, далеко-далеко на горизонте уходит за черту земли огромным мутно-малиновым шаром солнце. И что-то старорусское есть в этой печальной картине, в этой синеющей дали с мутно-малиновым щитом. Вот он еще более потускнел, вот от него остался только сегмент, потом - дрожащая огневая полоска... Быстро падает синеватый сумрак летней ночи, точно кто незримо сеет его; в лужках уже холодно, как в погребе, и резко пахнет росистой зеленью - только изредка повевает откуда-то теплом... В сумраке мелькают придорожные лозинки, и на них, нахохлившись, спят вороны... А на востоке медленно показывается большая голова бледного месяца.
Когда я получил право снимать, Хейфиц мне сказал: \"В твоем столе должно лежать три готовых сценария, и тогда один из трех получится\". Надо работать и быть готовым ко всему: сегодня у тебя есть большие роли, ты играешь и снимаешь, завтра о тебе забывают. Но если ты кем-то стал, тебя ничего не погубит: в трудное время, когда не было съемок, в моей жизни появилось радио. Вокруг меня собрались люди, погибавшие без работы, - и нам удалось сделать нечто, выделявшееся из общего ряда. А уж работали мы не за страх, а за совесть, в отведенные нам часы не укладывались.
- Ваши радиоспектакли - \"Ромео и Джульетта\", \"Поединок\", \"Казаки\" были классикой жанра. По ним учились работать радиорежиссеры, их изучали театроведы. А потом художественное радио исчезло, вымерло как мамонты, и его заменили музыкальные и информационные программы...
Как печальны кажутся в это время темные деревушки, мертвую тишину которых будит звук рессор и бубенчиков! Как глуха и пустынна кажется старая большая дорога, давно забытая и неезженая! Слава богу, хоть месяц всходит! Все веселее...
- В моих \"Ромео и Джульетте\" не было ни одной авторской ремарки. Место действия - парк, площадь, улицу - изображал звук: журчанье воды, воркованье голубей. Во время любовной сцены я положил на актрису ее партнера: голос лежащего человека звучит совсем по- другому. А после \"Поединка\" едва не уволили моего редактора. В спектакле был занят Тихонов, и начальство вознегодовало. Как же так, Штирлиц - наше все, и вдруг он говорит голосом пьяницы-офицера, что армия спилась, а жизнь наша пропала и пошла под откос. Передачу снять нельзя - она в сетке. И тогда взялись за редакторов.
V
Больше так работать никогда не будут: наверное, художественное радио уже и не нужно... Что ж, все должно идти как идет. Если изобретена цветная пленка, то не надо обливаться слезами о черно-белом кино. В немом кинематографе работал фигуративный актер - вместо того чтобы говорить, он должен был передавать свои чувства ногами и руками, глазами, губами... Носом. Потом кино заговорило - и стало болтливым, потерялась вся эстетика прежнего кинематографа. Но бороться с этим нельзя - можно только печалиться. Да и это глупо: стоит ли страдать из-за того, что в твоем детстве закаты были другими?
- Что бы вы изменили в своей жизни?
Воргол - нежилой хутор покойной тетки, степная деревушка на месте снесенной дедовской усадьбы и большого села, три четверти которого ушло в Сибирь, на новые места. Дорога долго идет под изволок; когда уже становится совсем светло от месяца, тарантас шибко подкатывает по густой росистой траве к одинокому флигелю на скате котловины среди косогоров. Звон бубенчиков замирает, и нас охватывает гробовое молчание.
- Я бы поправил все - и с самого начала. Чем дальше, тем больше я понимаю, как виноват перед мамой и отцом, все острее помню, как часто их обижал, как не делал то, что обязан был сделать. А я и на кладбище-то бываю безобразно редко...
- Уж и глухо же тут! - говорит Корней, слезая с козел, и голос его странно звучит возле пустых стен. - Посидите тут на крылечке, а я лошадей попою и овсеца им кину.
И медленно отводит громыхающих бубенчиками лошадей под гору к колодцу. А я поднимаюсь на деревянное крыльцо флигеля и сажусь на ступеньку...
Мне хочется исправить, переозвучить многие из моих фильмов. Нынче никому не интересно, я ли их так сделал или же меня вынудило начальство. В ленте \"Игрок\", снятой по Достоевскому, француженка говорит генералу, бросившему на ее постель сто тысяч рублей: \"Ты настоящий русский!\" Реплику вырезали: настоящий русский - это Гагарин.
Но жутко здесь, в этой котловине, со всех сторон замкнутой холмами, спускающимися к пересохшему руслу Воргла, и бледно освещенной неверным месячным светом! Пустой широкий двор переходит в мужицкий выгон, а за выгоном чернеет семь приземистых избушек, глубоко затаивших в себя свою ночную жизнь...
- Вы часто говорите, что не хотите больше сниматься. А вам предлагают?
- Корней, - говорю я, как только Корней показывается с лошадьми из-под горы, - надо ехать! Поедем шажком, а уж покормим дома.
- Предлагают. А когда фильмы выходят, я благодарю Бога за то, что отказался. Роли-то бывают хорошими - другое дело, чем они оборачиваются на экране. Это ты, а рядом с тобой стоит нечто, оно может тебя испачкать. Работая с Хейфицем или Роммом, я прекрасно понимал, о чем у нас идет речь. Я знал, что мы работаем не за страх, а за совесть и есть смысл тратить на это жизнь. Но стоит ли садиться в эту лодку со случайными, ненужными тебе людьми?
Корней останавливается.
- Значит, вы не хотите участвовать в сегодняшней жизни?
- Ай соскучились?
- Да, до некоторой степени. Я не участвую в суете, тусовках и праздниках. Но что такое сегодняшняя жизнь? В ней есть и Петр Фоменко, и Анатолий Васильев... А также то, что плавает сверху.
- Соскучился. Ну его к черту... Едем.
- Что же вас кормит?
- Это еще милость, - говорит Корней насмешливо. - Вы бы осенью али зимой заехали!
- Раньше я преподавал за границей: со мной имели дело больше двадцати американских университетов. Когда я шел на первый свой зарубежный мастер-класс, у меня ноги ходуном ходили. Я мало ездил, никогда не интересовался языками - и вдруг попадаю в богатейший университет, настоящее миллионерское место. Но все прошло хорошо: мы ставили Ахматову, и студентам было интересно. Да и меня все это радовало.
- И как вы только живете тут!
Сейчас мне уже тяжело ездить. Новым кормильцем стал телевизионный цикл \"Прогулки по Москве\". Он идет три года, и я очень доволен: я люблю эту работу, к тому же она позволяет заработать...
Корней завертывает цигарку, глядя в землю, и долго молчит. Потом сдержанно отвечает:
И тут починили кинокамеру.
- Живем пока...
Баталов начал прощаться, корреспондент засуетился:
- То есть как \"пока\"? А потом-то что ж?
- Алексей Владимирович, мы о стольком не поговорили!
- Потом - что Бог даст. Все что-нибудь да будет...
- Ну что тебе еще сказать? Я женат вторым браком, моя жена цыганка, раньше она была цирковой наездницей. Мы познакомились в Ленинграде, когда жили в одной гостинице, а поженились только через пять лет. Я странный человек, и такие вещи быстро не делаю. У меня дочка-инвалид - она не может пошевелиться и все время сидит в кресле...
- Что же?
Ты думаешь, об этом надо рассказывать во время юбилея?
- Да что-нибудь будет... Не век же тут сидеть, чертям оборки вить! Разойдется народ по другим местам, либо еще как...
Корреспондент так не думал.
- А как?
Снова закрутилась кинокамера, Баталов опять заговорил о своей работе во ВГИКе. Было восемь вечера, предъюбилейный конвейер продолжал работать.
Штрихи к портрету
Михаил АРДОВ: \"Алексей с детства был устремлен в актерство\"
При свете месяца ясно видно лицо Корнея, но, опуская голову, он сдвигает брови и отводит глаза в сторону.
Священник Михаил Ардов знает артиста Баталова лучше многих: они приходятся друг другу близкой родней и вместе выросли. Перед юбилеем корреспондент \"Известий\" расспросил отца Михаила о том, каким был Алексей Баталов в те далекие времена, когда о нем еще никто не слышал.
- На сколько лет вы моложе Алексея Владимировича?
- Как иначе-то?
- Он старше меня на девять лет. Алексей мой единоутробный брат: у нас одна мать и разные отцы.
- Там видно будет, - отвечает Корней уже совсем хмуро. - Поедемте, барин, не рано!
- Старший брат должен опекать, заботиться, чему-то учить...
И молча лезет на козлы.
- Все это было. Но он всегда был занят: сперва пропадал в школе, потом в институте. К тому же Алексей с детства был устремлен в свое актерство, а я им никогда не увлекался.
Брат все время кого-то изображал: в шестнадцать-семнадцать лет он очень смешно и похоже показывал Вертинского: это было весело, изобретательно и запомнилось на всю жизнь.
- Вы учились в одной школе?
- Наша школа находилась между домом правительства и домом писателей в Лаврушинском переулке. Нравы там были особые: какой-то мальчик из дома правительства однажды принес револьвер и стрелял в школьном сортире. Таких учеников было довольно много.
- Какие гости преобладали в вашем доме: люди театра, литераторы?..
- Из театральных людей в доме присутствовали подруги матери. Но литераторов было гораздо больше: многие приходили к Ахматовой (к примеру, Пастернак), к отцу захаживал Зощенко.
- Что происходит в доме, когда в нем живет Ахматова?
- На моей памяти это делится на два периода. После постановления ЦК о журналах \"Звезда\" и \"Ленинград\" к ней захаживали только близкие друзья: Эмма Григорьевна Герштейн, Мария Сергеевна Петровых, Лидия Корнеевна Чуковская, Николай Иванович Харджиев, Надежда Яковлевна Мандельштам... А когда умер Сталин и началась хрущевская \"оттепель\", круг гостей начал расширяться, и тут уже случалось то, что Пастернак назвал \"столкновением поездов на станции Ахматовка\". В день к ней приходило по семь-восемь человек, причем у Анны Андреевны могли встретиться неприятные друг другу люди, к примеру начальники и вольнодумцы.
- Поражает сама возможность столкнуться на кухне с Ахматовой, одетой в халат...
- В халате она не ходила и на кухне появлялась не часто. У нас тогда были домработницы, завтракала и обедала она в столовой. А одевалась Анна Андреевна своеобразно - у нее были шелковые платья (я называл их \"подрясниками\"), сверху она носила японское кимоно. Выглядело это очень эффектно.
- Каков был стиль дома? Ваш отец писал очень смешные книги, а юмористы, как правило, люди суровые и необщительные...
- Его характер опровергает это правило: отец был веселым и общительным, широко образованным человеком. Они с Ахматовой часто говорили на очень существенные и важные темы. Поэт Ярослав Смеляков (он никогда не бывал особенно трезвым) однажды спросил отца: \"О чем с тобой может говорить Ахматова?\"
Отец ответил: \"А как ты можешь понимать, о чем вообще говорят интеллигентные люди?\"
- Розыгрыши и шутки в доме были приняты?
- Как-то мы с братом оформили домашний сортир в виде красного уголка. Разложили там политические брошюры, провели радио и написали лозунги:
\"Превратим наши сортиры в глас политпросветсатиры!\"
Долго это не просуществовало - и Ахматова, и Ардов сказали, что дело слишком опасное.
Как-то к нам позвонил человек и, перепутав имя, попросил к телефону Анну Аркадьевну. Я понял, кого он имеет в виду, но ответил по существу: \"Она уехала к Вронскому\". И тут же пожалел об этом - надо было выдержать паузу и сказать: \"Она отправилась на железную дорогу\".
- Пятидесятые годы были совершенно особым временем в жизни московской молодежи: канареечные пиджаки, широкие галстуки с драконами... Алексей Владимирович имел отношение к стилягам, первым советским денди?
- Меня это коснулось в большей степени. А ему уже было около тридцати, он работал во МХАТе. Брат был серьезным человеком и не пижонил.
- Семья тревожилась, когда Алексей Владимирович собрался в Ленинград?
- Там ему дали комнату, потом и квартиру. А где бы он жил в Москве? У нас было тесно, когда приезжала Ахматова, его комнату занимала она. Иногда брат жил в квартире своей первой жены, Иры, но это было не слишком удобно.
Но он продолжал бывать в Москве, мы ездили в Питер... Отрезанным ломтем Алексей не стал.