25.VII (7.VIII)

Во всех газетах все то же, что вчера. «…» Возвращаясь, чувствовал головокружение и так тянуло из пустого желудка, – от голода. В магазин заходил – хоть шаром покати! \"Нечего есть!\" – Это я все-таки в первый раз в жизни чувствую. Весь город голоден. А все обычно, солнце светит, люди идут. Прошел на базар – сколько торгующих вещами. На камнях, на соре, навозе – кучка овощей, картошек – 23 р«убля» ф«унт». Скрежетал зубами. \"Революционеры, республиканцы, чтоб вам адово дно пробить, дикари проклятые!\"

\"Распаковываются\", – говорит один. Да, м«ожет» б«ыть», сами ничего не знают и трусят омерзительно. Другие твердят – \"все равно уйдут, положение их отчаянное, про победы все врут, путь до Вознесенска вовсе не свободен\" и т.д.

«…»

Вечером. Опять! \"Раковский привез нынче в 6 ч. вечера требование сколь можно скорее оставить Одессу\". «…»

Какая зверская дичь! \"Невмешательство\"! Такая огромная и богатейшая страна в руках дерущихся дикарей – и никто не смирит это животное!

Какая гнусность! Все горит, хлопает дерев«янными» сандалиями, залито водой – все с утра до вечера таскают воду, с утра до вечера только и разговору, как бы промыслить, что сожрать. Наука, искусство, техника, всякая мало-мальски человеческая трудовая, что-либо творящая жизнь – все прихлопнуто, все издохло. Да, даром это не пройдет! «…»

Грабеж продолжается – гомерический. Ломбард – один ломбард – ограблен в Одессе на 38 милл. ценностями, т.е. по-теперешнему чуть не на 1/2 миллиарда!



26.VII (8.VIII)

Слышал вчера, что будут статьи, подготовл«яющие» публику к падению Венгрии. И точно, нынче «…»

Ужас подумать, что мы вот уже почти 4 месяца ровно ничего не знаем об европейских делах – и в какое время! – благодаря этому готтентотскому пленению!

Вечером. Деникин взял, по слухам, Корестовку, приближается к Знаменке, взял Черкассы, Пирятин, Лубны, Хотов, Лохвацу, весь путь от Ромодан до Ромен. Народ говорит, что немцы отбили Люстдорф. «…» У власти хватило ума отправлять по деревням труппы актеров – в какой «вероятно, \"какой-то\". – М. Г.» деревне, говорят, такая труппа вся перебита мужиками, из 30 музыкантов евреев, говорят, вернулось только 4.

Позавчера вечером, идя с Верой к Розенберг, я в первый раз в жизни увидел не на сцене, а на улице, человека с наклеенными усами и бородкой. Это так ударило по глазам, что я в ужасе остановился как пораженный молнией. Хлеб 150 р. фунт.

«Сбоку приписано:» Зажглось электричество, – топят костями.



27.VII (9.VIII)

\"Красная Венгрия пала под ударами империалистических хищников\". «…» \"Восстание кулаков\" растет, – оказывается и под Николаем «вероятно, Николаевом» началось то же, что и под Одессой, хотя, конечно, и нынче то же, что читаю уже 3 месяца буквально каждый день: \"восстание успешно ликвидируется\". С одесск«ого» фронта тоже победоносные «следует неразборчиво написанное слово», но народ говорит, что немцы опять взяли Люстдорф. «…» Сейчас опять слышна музыка – опять \"торжеств«енные» похороны героев\". из-за этого сделана какая-то дьявольская забава, от которой душу переворачивает. – Масло 275 р. фунт.



28.VII (10.VIII)

\"К оружию! Революция на Украине в опасности!\" «…» \"«…» Мы на Голгофе… Неумолимо сжимаются клещи Деникина и Петлюры…\" На фронте, однако, везде \"успехи\", все восстания успешно ликвидируются (в том числе и новые – еще новые! – на левом берегу Буга), \"красные привыкли побеждать\", \"Деникин рвет и мечет от своих последних неудач\", \"набеги остатков Петлюровщины уже совсем выдохлись\". Все напечатано в одной и той же \"Борьбе\", почти рядом! «…»

3 ч. Гулял. Второй день прохладно, серо. Скука, снова будни и безнадежность. Глядел на мертвый порт «…» На ограде лежит красноармеец, курит. Обмотки. – И желтые башмаки, какие бывают от Питонэ, Дейса – отнятые, конечно, у буржуя. «…»



29.VII (11.VIII)

Был в Театральном, чтобы решить с Орестом Григор«ьевичем» Зеленюком (?) об издании моих книг. Он занят. Видел много знакомых. Погода чуть прохладная, превосходная, солнечный день. Море удивит«ельной» синевы, прелестные облака над противополож«ным» берегом.

Туча слухов. Взята Знаменка, Александрия, вчера в 12 ч. \"взят Херсон\" – опять! \"Эвакуация должна быть завершена к 15 авг.\". «…» Поговаривают опять о Петлюре, будь он проклят «…» многому не верится, все это уже не возбуждает; но кажется, что-то есть похожее на правду. «…»

Бурный прилив слухов: взят Орел, Чернигов, Нежин, Белая Церковь, Киев! «…» Над Одессой летают аэропланы. «…»



30.VII (12.VIII)

Ничего подобного! «…» Издеваются над слухами. Да, я, м«ожет» б«ыть», прав – многое сами пускают.

\"Чрезкомснаб, Свуз\" – количество таких слов все растет!

4 ч. Был утром у Койранского [141]. Он пессимистичен. Уходя, встретил 3. «Дайте сюда ваше ухо: 15-го!» И так твердо, что сбил меня с толку.



1./14.VIII.

Дней шесть тому назад пустили слух о депеше Троцкого: \"положение на фронте улучшилось. Одессу не эвакуировать\". Затем об «этом. – М. Г.» не было ни слуху ни духу и власть открыто говорила об эвакуации. Но третьего дня депешу эту воскресили, а вчера уже сами правители совали ее в нос чуть не всякому желающему и уже говорили, что она только что получена вместе с известием, что с севера на Украину двинуто, по одной версии, 48 дивизий, – цифра вполне идиотская, – по другой двадцать дивизий, по третьей – 4 латышских полка и т.д. И цель была достигнута – буквально весь город пал духом, тем более, что частично эта \"эвакуация\" и впрямь была прекращена, – т.е. прекратили расформировывать советские» учреждения и служащим заявили диаметрально-противоположное тому, что заявляли позавчера-вчера. Соответственно с этим сильно подняли нынче тон и газеты: \"Панике нет места!\" \"Прочь малодушие!\" «…» \"передают, что Троцкий двинул с Колчаковского фронта через Гомель\", – каково! – \"войска на Украину\" «…» Все это, конечно, брехня, – известно то, что позавчера состоялось очень таинств«енное» заседание коммунистов, на котором было констатировано, что положение отчаянное, что надо уходить в подполье, оставаться по мере возможности в Одессе с целью терроризма и разложения Деникинцев, когда они придут, а вместе с тем и твердо решено сделать наглую и дерзкую мину при плохой игре, \"резко изменить настроение в городе\", – однако факт тот, что они опять остаются!

Газеты нынче цитируют слова Троцкого, где-то на днях им сказанные: \"Я бы был очень опечален, если бы мне сказали, что я плохой журналист; но когда мне говорят, что я плохой полководец, то я отвечу, что я учусь и, научившись, буду хорошим!\" «…»

В Балте \"белые звери устроили погром, душу леденящий: убито 1300 евреев, из них 500 малюток\".

Немцев восстание действительно заглохло. Нынче газеты победоносно сообщают, что многие \"селения восставших кулаков снесены красными до основания\". И точно – по городу ходят слухи о чудовищных разгромах, учиняемых красноармейцами в немецк«их» колониях. Казни в Одессе продолжаются с невероятной свирепостью. Позапрошлую ночь, говорят, расстреляли человек 60. Убивающий получает тысячу рублей за каждого убитого и его одежду. Матросы, говорят, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от безнаказанности: – теперь они часто врываются по ночам к заключенным уже без приказов «…» пьяные и убивают кого попало; недавно ворвались и кинулись убивать какую-то женщину, заключенную вместе с ребенком. Она закричала, чтобы ее пощадили ради ребенка, но матросы убили и ее, и ребенка, крикнув: \"Дадим и ребеночку твоему маслинку!\" Для потех выгоняют некоторых» заключенных во двор чрезвычайки и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно долго делая промахи.

Вчера ночью опять думал чуть не со слезами – \"какие ночи, какая луна, а ты сиди, не смей шаг сделать – почему?\" Да, дьявол не издевался бы так, попади ему в лапы!

Вечером. Слухи: взят Бобруйск, поляками. Гомель вот-вот возьмут «…» добровольцы будто бы верстах в 30-ти от Николаева. А про Херсон, кажется, соврали – теперь уж говорят, что взят будто бы только форштадт Херсона.

Нынче утром был деловой разговор с этим Зелюником, что ли. Хочет взять \"Господ«ина» из Сан-Фр«анциско»\", все рассказы этой книги за гроши. «…»

Репортер из \"Рус«ского» Слова\" – \"инспектор Искусств\" во всей России. Говорят, что сын Серафимовича вполне зверь. Сколько он убил! Отец одобряет, \"что ж, это борьба!\"



2./15.VIII.

В \"Борьбе\" передовая: \"Человечество никогда еще не было свидетелем таких грандиозных событий… в последней отчаянной схватке бьются прихвостни контрреволюции с революцией на Украине… Наша победа близка, несмотря на наши частичные неуспехи…\" и т.д. «…» \"Хищники хотят посадить на трон в Венгрии Фердинанда румынского…\" но – \"мировая революция надвигается… в Англии стачка хлебопеков и полицейских… в Гамбурге тоже забастовка…\", в Турине уличные бои, в городах Болгарии советская власть… Поляки издеваются в Вильне над социалистами… выпороли раввина Рубинштейна, известн«ого» журналиста С. Ан-ского, известн«ого» поэта Иоффе, критика Пичета, писателя Байтера… В Одессе вчера важное заседание пленума Совдепа, ораторы громили контрреволюционеров, появившихся среди рабочих в Одессе. «…» Вообще тон всех газет необыкновенно наглый, вызывающий, победоносный – решение \"резко изменить настроение Одессы\" осуществляется. Цены падают, хлеб уже 15 – 13 р. ф., холера растет, воды по-прежнему нет, весь город продолжает таскать ее из «неразборчиво написанное слово» колодцев, что есть во дворах некот«орых» домов. Буржуазии приказывают нынче явиться на учет, – после учета она вся будет отправлена на полевые работы. Угрожают, что через несколько дней будет обход домов и расстреляют \"на месте\" тех буржуев, кои на этот учет не явились. «…»

Щепкин, который недавно закрыл Университетскую церковь и отправил в чрезвычайку список тех служителей, кои подали протест против этого закрытия, на днях говорил открыто, что надо \"лампу прикрутить\", т.е. уходить в подполье, а теперь снова поднял голову.



4./17.VIII.

Вчера опять у всех уверенность, возбужденность – \"скоро, скоро!\", утверждения, что взят Херсон, Николаев. «…» Пошел слух по городу, что кто-то читал в Крымских газетах, что Колчак взял Самару, Казань (а по словам иных – и Нижний!). Вечером секретная сводка такова: Саратов обойден с с«еверо»-з«апада», взят район Глазуновки (под Орлом – и даже Орел!), взят Бахмач, поляки подошли к Гомелю, Киев обстреливается добровольцами. «…»

Нынче опять один из тех многочисл «енных» за последние месяцы дней, который хочется как-нибудь истратить поскорее на ерунду – на бритье, уборку стола, франц«узский» язык и т.д. Конечно, все время сидит где-то внутри надежда на что-то, а когда одолевает волна безнадежности и горя, ждешь, что, может быть, Бог чем-нибудь вознаградит за эту боль, но преобладающее – все же боль. Вчера зашли с Верой в архиерейск«ую» церковь – опять почти восторгом охватило пенье, поклоны друг другу священнослужителей, мир всего того, м«ожет» б«ыть», младенческого, бедного с высшей точки зрения, но все же прекрасного, что отложилось в грязной и неизменно скотск«ой» человеч«еской» жизни, мир, где «неразборчиво написанное слово» как будто кем-то всякое земное страдание, мир истовости, чистоты, пристойности… Вышли в архиерейск«ий» садик – на рейде два миноносца, а за молом 2 транспорта: опять привезли русских солдат из Фр«анции». Значит, опять \"две державы\" – Франция и \"советск«ая» власть\" честь честью сносятся, ведут дело, переговоры – и свидетельство того, что Одесса далека от освобождения.

Встретили знакомых, все: \"погодите еще судить, почем знать, м«ожет» б«ыть», это вовсе не то\" и т.д. Нынче это, конечно, в газетах подтверждается. А газета (читал только \"Борьбу\") ужасна – о как изболело сердце от этой скотской грубости! Опять свирепые угрозы – \"Красный террор, массовое уничтожение всех подлых гадин, врагов революции должно стать фактом!\" – точно этого факта еще нет! «…»



6./19.VIII.

В субботу 3-го взял в \"Днепро-Союзе\" восемь тысяч авансом за право перевести некот«орые» мои рассказы на малорусский язык. Решение этого дела зависело от Алексея Павловича Марковского, с ним я и виделся по этому поводу.

Вчера твердый слух о взятии Херсона и Николаева. Красные перед бегством из Николаева будто бы грабили город и теперь, грабя по пути, идут на Одессу – уже против большевиков. Говорят, что С. и Калиниченко бежали в 2 ч. ночи с 4 на 5 на катере. «…» Там, где обычно святцы – перечисление убийств, совершенных революционерами. Хлеб 35 р., ветчина 280 р.

Нынче проснулся оч «ень» рано. Погода превосходная.

Когда у Чрезвычайки сменяют караул, играют каждый раз Интернационал. «…»

Был 2 раза в архиерейском саду. Вид порта все поражает – мертвая страна – все в порту ободранное, ржавое, облупленное… торчат трубы давно «неразборчиво написано. – М. Г.» заводов… \"Демократия!\" Как ей-то не гадко! Лень, тунеядство. «…» Как все, кого вижу, ненавидят большевиков, только и живут жаждой их ухода! Прибывшие из Франции все дивятся дороговизне, темному, голодному городу. «…» Говорят, что много красных прибежало из-под Николаева – больные, ободранные. «…»



9./22.VIII.

В \"Борьбе\" опять – \"последнее напряжение, еще удар – и победа за нами!\" «…» Много учреждений \"свернулось\", т.е., как говорят, перевязали бумаги веревками и бросили, а служащих отпустили, не платя жалования даже за прежние месяцы; идут и разные \"реквизиции\": на складах реквизируют напр. перец, консервы. «…»

По перехвач«енному» радио белых они будто бы уже в 30-40 верстах от Одессы. Господи, да неужели это наконец будет! «…»

Погода райская, с признаками осени. От скверного питания худею, живот пучит, по ночам просыпаюсь с бьющимся сердцем, со страхом и тоской. «…»

Грабеж идет чудовищный: раздают что попало служащим-коммунистам – чай, кофе, какао, кожи, вина и т.д. Вина, впрочем, говорят, матросня и проч. товарищи почти все выпили ранее – мартель особенно. «…»

\"Я вам раньше предупреждаю\" – слышу на улице. Да, и язык уже давно сломался, и у мужиков, и у рабочих.

Летал гидроаэроплан, разбрасывал прокламации Деникина. Некоторые читали, рассказать не умеют. «…»

1920

Париж, 19 авг. 1920 г.

Прочел отрывок из дневника покойного Андреева. \"Покойного\"! Как этому поверить! Вижу его со страшной ясностью, – живого, сильного, дерзко уверенного в себе, все что-то про себя думающего, стискивающего зубы, с гривой синеватых волос, смуглого, с блеском умных, сметливых глаз, и строгих, и вместе с тем играющих тайным весельем; как легко и приятно было говорить с ним, когда он переставал мудрствовать, когда мы говорили о чем-нибудь простом, жизненном, как чувствовалось тогда, какая это талантливая натура, насколько он от природы умней своих произведений и что не по тому пути пошел он, сбитый с толку Горьким и всей этой лживой и напыщенной атмосферой, что дошла до России из Европы и что так импонировала ему, в некоторых отношениях так и не выросшему из орловского провинциализма и студенчества, из того Толстовского гимназиста, который так гениально определен был Толстым в одной черте: \"Махин был гимназист с усами…\".

1921

22 февр./7 марта, 1921 г. Париж.

Понедельник.

Газета удивила: \"На помощь!\" Бурцева, \"Спешите!\" А. Яблоновского (\"Хлеб в Крон«штадте» должен быть не позже вторника или среды!\") «…» Неужели правда это \"революция\"? «…» До сегодня я к этой \"революции\" относился тупо, недоверчиво, сегодня несколько поколебался. Но как и кем м.б. доставлено в Кронштадт» продовольствие \"не позже среды\"? Похоже опять на чушь, на русскую легкомысленность. «…»

Вечером Толстой. \"Псков взят!\". То же сказал и Брешко-Брешковский. Слава Богу, не волнуюсь. Но все-таки – вдруг все это и правда \"начало конца\"!



23 февр./8 марта.

«…» С волнением (опять!) схватился нынче за газеты. Но ничего нового. В \"падение\" Петерб. не верю. Кр. – может быть, Псков тоже, но и только. «…»

Вечером заседание в \"Общ. Деле\", – все по поводу образования \"Русского комитета национ. объединения\". Как всегда, бестолочь, говорят, говорят… «…»

Возвращался с Кузьм«иным»-Караваевым. Он, как всегда, пессимист. \"Какая там революция, какое Учр. Собр.! Это просто бунт матросни, лишенной советской властью прежней воли ездить по России и спекулировать!\"



25 февр./10 марта.

По газетам судя, что-то все-таки идет, но не радуюсь, равнодушие, недоверие (м.б. потому, что я жил ожиданием всего этого – и каким! – целых четыре года.)

«…» Американский Кр. Кр. получил депешу (вчера днем), что \"Петроград пал\". Это главное известие. «…»

Вчера до 2-х дочитал \"14 Декабря\". Взволновался, изменилось отношение к таланту Мережковского, хотя, думаю, это не он, а тема такая. «…»



28 февр./13 марта.

Дело за эти дни, кажется, не двинулось с места. Позавчера вечером у меня было собрание – заседание Правления Союза Рус. Журналистов, слушали обвинение Бурцева против Кагана-Семенова «…» Бурцев заявил, что он. Каган, был агентом Рачковского. Были А. Яблоновский, Мирский, С. Поляков, Гольдштейн, Толстой, Каган и Бурцев. – Яблоновский сообщил, что получены сведения о многих восстаниях в России, о том, что в Царицыне распято 150 коммунистов. Толстой, прибежавший от кн. Г. Е. Львова, закричал, что, по сведениям князя, у большев. не осталось ни одного города, кроме Москвы и Петерб. В общем, все уже совсем уверены: \"Начало конца\". Я сомневался.

Вчерашний день не принес ничего нового. Нигде нельзя было добиться толку даже насчет Красной Горки – чья она? «…»

Нынче проснулся, чувствуя себя особенно трезвым к Кронштадту. Что пока в самом деле случилось? Да и лозунг их: \"Да здравствуют советы!\" Вот тебе и парижское торжество, – говорили, будто там кричали: \"Да здравствует Учр. Собр.!\" – Нынче \"Новости\" опять – третий номер подряд – яростно рвут \"претендентов на власть\", монархистов. Делят, сукины дети, \"еще не убитого медведя\". «…»



1/14 марта.

«…» Прочел \"Нов. Рус. Жизнь\" (Гельсингфорс) – настроение несколько изменилось. Нет, оказывается, петерб. рабочие волновались довольно сильно. Но замечательно: главное, о чем кричали они – это \"хлеба\" и \"долой коммунистов и жидов!\" Евреи в Птб. попрятались, организовывали оборону против погрома… Были случаи пения \"Боже, Царя храни\".

У нас обедал Барятинский. Затем мы с Куприным и толстым были в Бул«онском» лесу на острове.



2/15 марта.

«…» Савинков в \"Свободе\" все распинается, что он республиканец. А далеко не демократически говорил он, когда мы сидели с ним по вечерам прошлой весной, перед его отъездом в Польшу!



1/14 Апр.

Вчера панихида по Корнилове. Как всегда, ужасно волновали молитвы, пение, плакал о России.

Савинков в Париже, был у Мережковских. Он убежден, что осенью большевикам конец. В этом убежден, по его словам, и Пилсудский, \"который как никто осведомлен о русск. делах\".



2/15 Апр.

«…» \"Полудикие народы… их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражд. жизни, легкомыслие и жестокость…\" (\"Капит. Дочка\"). Это чудесное определение очень подходит ко всему рус. народу.

\"Молодой человек! Если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких нравственных потрясений…\"

\"Те, которые замышляют у нас переворот, или молоды, или не знают нашего народа, или уже люди жестокосердые, которым и своя шейка-копейка и чужая головушка-полушка…\" (\"Кап. Дочка\") «…»



4/17 Апреля.

Опять идет снег, белый, хлопьями. Лежу со льдом, – опять кровь. Вчера приехал Манухин, мы хотели его устроить на квартире Куприных, которые уезжают в Севр. Говорит, что отношение к советской власти резко ухудшилось со стороны всех в России – он из Птб. всего полтора месяца, – убежден, что нынешним летом все кончится. Но настроение там у всех еще более подавленное, мало осталось надежд на иностр. или белую помощь.«…»

Читаю Соловьева – т. VI. «…» Беспрерывная крамола, притязание на власть бояр и еще неконченых удельных князей, обманное \"целование креста\", бегство в Литву, в Крым, чтобы поднять врагов на Москву, ненасытное честолюбие, притворное раскаяние (\"бьют тебе челом, холоп твой\") и опять обман, взаимные укоры (хотя слова все-таки были не нынешние; \"хочешь оставить благословение отца своего, гробы родительские, святое отечество…\"), походы друг на друга, беспрерывное сожжение городов, разорение их, \"опустошение дотла\" – вечные слова русской истории! – и пожары, пожары… «…»



5/18 Апр.

Карташев [142] прислал несколько номеров советских газет. Уж, кажется, на что хорошо знаю советскую прессу – и все-таки опять поражен. Да, никогда еще в мире не было ничего подобного по гнусности и остервенелости повторения одного и того же в течение четырех лет буквально изо дня в день, из часа в час! «…»



6/19 Апреля.

Уехали на дачу в Севр Куприны. Мне очень грустно, – опять кончился один из периодов нашей жизни, – и очень больно – не вышла наша близость [143]. «…»

Была Гиппиус. О Савинкове [144]: читал доклад о своей деят«ельности» у Чайковского [145], – грубое хвастовство – «я организовал 88 пунктов восстаний, в известный момент они все разом ударят…» Парижской интеллигенции грозил:

\"Мы вам покажем, болтунам!\" С языка не сходит \"мужик\" – \"все через него и для него\", \"народ не хочет генералов\". Я сказал Гиппиус: что же этот народ за ним не пошел, – ведь он не генерал? Что значит \"организовал\"? Ведь тут легко что угодно врать! А насчет \"мужика\" совсем другое говорил он мне прошлым летом! – \"Пора Михрютку в ежовые рукавицы взять!\"



8/21 Апр.

«…» Герцен все повторял, что Россия еще не жила и потому у нее все в будущем и от нее свет миру. Отсюда и все эти Блоки!



6 мая (пятница) 21 года.

Был на похоронах Кедрина [146]. Видел его в последний раз в прошлую субботу, еще думал о нем: «Да, это все люди уже прошлого времени, – заседания, речи, протесты…» Он принес нам – это было заседание Парламентского Комитета – свой проект протеста на последнее французское офиц. сообщение о Врангеле. Опять протестовать? – говорили мы с Кузьм«иным»-Карав«аевым». Да и все полагали, что это просто бесполезно. Однако он настаивал. Всем хотелось разойтись – из неловкости стали слушать. Волновался, извинялся – «это набросок» – путался, я слушал нетерпеливо и с неловкостью за него. Мог ли думать, что через неск. дней он будет в церкви?

Нынче прелестн. день, теплый – весна, волнующая, умиляющая радостью и печалью. И эти пасх«альные» напевы при погребении. Все вспоминалась молодость. Все как будто хоронил я – всю прежнюю жизнь, Россию…



6/19.VI.21. Париж.

Собачонка брешет где-то, а я: \"собачонка брешет на улице, а ее уже нет…\" Ее – Чайковской. И вроде этого весь день. А ведь я видел ее три-четыре раза за всю жизнь, и она была мне всегда неприятна. Как действует на меня смерть! А тут еще и у нас в доме кто-то умер (против Карташевых). И вот уже весь дом изменился для меня, проникся чем-то особенным, темным.

Что так быстро (тотчас же, чуть не в первый же день) восстановило меня против революции (\"мартовской\")? Кишкин, залезший в генерал-губернаторский дом, его огромный \"революционный\" бант (красный с белым розан), страстно идиотические хлопоты этой психопатки К. П. Пешковой по снаряжению поездов в Сибирь за \"борцами\", своевольство, самозванство, ложь – словом, все то, что всю жизнь ненавидел.



8/21.VI.21. Париж.

Прохладно, серо, накрапывает. Воротились из церкви – отпевали дочь Чайковского. Его, седого, семидесятилетнего, в старой визиточке, часто плакавшего и молившегося на коленях, так было жалко, что и я неск. раз плакал.

Страшна жизнь!

Сон, дикий сон! Давно ли все это было – сила, богатство, полнота жизни – и все это было наше, наш дом, Россия!

Полтава, городской сад. Екатер«инослав», Севастополь, залив. Графская пристань, блестящие морск. офицеры и матросы, длинная шлюпка в десять гребцов… Сибирь, Москва, меха, драгоценности, сиб«ирский» экспресс, монастыри, соборы, Астрахань, Баку «…» И всему конец! И все это было ведь и моя жизнь! И вот ничего, и даже посл. родных никогда не увидишь! А собственно я и не заметил как следует, как погибла моя жизнь… Впрочем, в этом-то и милость Божия…



27/10 июня.

Вчера были у \"короля жемчугов\" Розенталя. «…» Рыжий еврей. Живет «…» в чудеснейшем собств. отеле (какие гобелены, есть даже церковные вещи из какого-то древн. монастыря). Чай пили в садике, который как бы сливается с парком (Monceau). «…» Сам – приятель Пьера Милля, недавно завтракал с А. Франсом. Говорят, что прошлый год \"заработал\" 40 миллионов фр. «…»



6 авг. (н.с.) 21 г.

Dietenmuhle. Висбаден.

Сумрачно, прохладно, качание и шум деревьев. Был Кривошеин [147]. Очень неглупый человек.

В газетах все то же. \"На помощь!\" Призывы к миру \"спасти миллионы наших братьев, гибнущих от голода русских крестьян!\" А вот когда миллионами гибли в городах от того же голода не крестьяне, никто не орал. «…» И как надоела всему миру своими гнустями и несчастьями эта подлая, жадная, нелепая сволочь Русь!



12/25 авг.

Получил \"Жар-Птицу\". Пошлейшая статья [148] Алешки Толстого о Судейкине [149]. Были Кривошеины и интервьюер голландец. После обеда, как всегда, у Гиппиус, говорили о поэтах. Ей все-таки можно прочистить мозги да и вообще вкус у нее ничего себе.



7/20 авг. 1921.

Нероберг, над Висбаденом.

Юра Маклаков [150]. Его рассказы. «…»



8/21 авг.

Прогулка с Мережковскими по лесу, \"курятник\". Лунная ночь. Пение в судомойне – чисто немецкое, – как Зина и Саша когда-то в Глотове. Звезда, играющая над лесом направо, – смиренная, прелестная. Клеська, Глотово – все без возврата. Лесные долины вдали. Думал о Кавказе, – как там они полны тайны! Давно, давно не видал лунных ночей. – Луна за домом (нашим), Капелла налево, над самой дальней и высокой горой. Как непередаваема туманность над дальними долинами! Как странно, – я в Германии!



9/22 Авг.

Были с Верой в Майнце. Есть очаров«ательные» улицы. Четыре церкви (католич.) – в двух из них натолкнулись на покойников. Двери открыты – входи кто хочешь и когда хочешь. И ни души. В последней церкви посидели. Тишина такая, что вздохнешь поглубже – отзывается во всем верху. Сзади, справа вечернее солнце в окна. И гроб, покрытый черным сукном. Кто в нем, тот, кого я вовеки не видел и не увижу? Послал из Майнца стихи в \"Огни\".



21. VIII. (3.IХ.) 21

Висбаден.

Прогулка в лес. Мережковский читал свою статью по поводу письма 44 матерей. Сквозь лес воздушно-сизая гора на легком золоте заката.



26.VIII. (8.IX.)

Вчера был особенно чудесный день. Спал накануне мало, а бодрость, бойкость и уверенность ума. Прошли утром с Верой в город полем за санаторий. Город в долине грифельный, местами розоватый блеск крыш – и все в изумит, синеве, тонкой, блестящей, эфирной.

Вечером в лесу. Готические просеки. Вдали поют дети – растут в почтении к красоте и законам мира. Листва в лесу цвета гречневой шелухи.

В России едят грязь, нечистоты, топят голодных детей в речках. И опять литераторы в роли кормителей! Эти прокормят! \"Горький при смерти\" – как всегда, конечно. «…»



15 сент. н. с. 21 г.

Нынче в 3 уезжаем из Висбадена. А какая погода! Дрозды в лесу, в тишине – как в России.

Быстрая начальственная походка начальников станций.



27 Окт. – 9 Ноября 1921 г.

Все дни, как и раньше часто и особенно эти последи. проклятые годы, м.б., уже погубившие меня, – мучения, порою отчаяние – бесплодные поиски в воображении, попытки выдумать рассказ, – хотя зачем это? – и попытки пренебречь этим, а сделать что-то новое, давным-давно желанное, и ни на что не хватает смелости, что ли, умения, силы (а м.б., и законных художеств, оснований?) – начать книгу, о которой мечтал Флобер, \"Книгу ни о чем\", без всякой внешней связи где бы излить свою душу, рассказать свою жизнь, то, что довелось видеть в этом мире, чувствовать, думать, любить, ненавидеть. Дни все чудесные, солнечные, хотя уже оч. холодные, куда-то зовущие, а все сижу безвыходно дома. 17-го ноября (н.ст.) – мой вечер (с целью заработка) у Цетлиных, необходимо читать что-нибудь новое, а что? Решаюсь в крайности \"Емелю\" и \"Безумн. художника\". Нынче неожиданно начал \"Косцов\", хотя, пописав, после обеда, вдруг опять потух, опять показалось, что и это ничтожно, слабо, что не скажешь того, что чувствуешь, и выйдет патока, да еще не в меру интимная, что уже спета моя песенка. Утешаю себя только тем, что и прежде это бывало, особенно перед \"Госп«одином» из С. Фр«анциско» \", хотя можно ли сравнить мои теперешн. силы, и душевн. и физич. с силами того времени? Разве та теперь свежесть чувств, волнений! Как я страшно притупился, постарел даже с Одессы, с первой нашей осени у Буковецкого! Сколько я мог пить почти безнаказанно по вечерам (с ним и с Петром «П. А. Нилус – М.Г.»), как вино переполняло, раскрывало душу, как говорилось, как все восхищало – и дружба, и осень, и обстановка чудесного дома!

«…» Вышел пройтись, внезапно зашел в кинематограф. Опять бандиты, похищение ребенка, погоня, бешенство автомобиля, несущийся и нарастающий поезд. Потом \"Три мушк«етера»\", король, королева… Публика задыхается от восторга, глядя на все это (королевское, знатное) – нет, никакие революции никогда не истребят этого! Возвращался почти бегом от холода – на синем небе луна точно 3/4 маски с мертвого, белая, светящаяся, совсем почти лежащая на левое плечо.



28 ноября.

В тысячный раз пришло в голову: да, да, все это только комедия – большевицкие деяния. Ни разу за все четыре года не потрудились даже видимости сделать серьезности – все с такой цинической топорностью, которая совершенно неправдоподобна «…»

1922

1/14 Янв. 1922 г.

Grand Hotel – получение билетов на мольеровские празднества. Знакомство с Бласко Ибаньесом [151]. Купил и занес ему свою книгу.

Вечером у Алек. Вас. Голштейн. Кто-то военный, в погонах, трогательно бедно одет. Как мало ценятся такие святые редкие люди!

Мальчик из России у Третьяковых. Никогда не видел масла, не знает слова фрукты.

Со страхом начал эти записи. Все страх своей непрочности. Проживешь ли этот год?

Новый год встречали у Ландау.

Да, вот мы и освободились от всего – от родины, дома, имущества… Как нельзя более идет это нам и мне в частности!



2/15.

Вечером снег, вышли пройтись – как в России.

Вчера, когда возвращались из города, толпы и фотографы у Hotel Grillon – ждут выхода Ллойд Джорджа [152]. Чтоб его разорвало! Солнце было как королек в легкой сероватой мгле над закатом.



3/16.

Легкое повышение температ. Все-таки были на завтраке в Кларидже. Какая дешевая роскошь по сравн. с тем, что было у нас в знаменитых ресторанах! Видел Марселя Прево [153]. Молодец еще на удивление. Мережковский так и не дождался своей очереди говорить. Даже финн говорил, а Мережк., как представитель России, все должен был ждать. Я скрипел зубами от обиды и боли.



4/17.

Визит ко мне Пуанкарэ [154] – оставил карточку. Поздно засыпаю, – оч. волнуюсь, что не пишу, что, может, кончено мое писание, и от мыслей о своей промелькнувшей жизни.



5/18.

Ездил с Мережковск. на мольеровский банкет «…» Все во фраках, только мы нет, хуже всех. Речь Мережк. была лучше всех других, но не к месту серьезна. И плохо слушали, – что им мы, несчастн. русские!



6/19 января.

Письмо от Магеровского – зовут меня в Прагу читать лекции русским студентам или поселиться в Тшебове так, на иждивении правительства. Да, нищие мы!



7/20 января.

Вечер Мережковск. и Гиппиус у Цетлиной [155]. Девять десятых, взявших билеты, не пришли. Чуть не все бесплатные, да и то почти все женщины, еврейки. И опять он им о Египте, о религии! И все сплошь цитаты – плоско и элементарно донельзя. «…»



8/21 Января.

Кровь. Нельзя мне пить ни капли! Выпил вчера два стаканчика и все-таки болен, слаб. И все мысли о Юлии [156], о том, как когда-то приезжал он, молодой, начинающий жизнь, в Озерки… И все как-то не верится, что больше я никогда его не увижу. Четыре года тому назад, прощаясь со мной на вокзале, он заплакал (конец мая 1918 г.). Вспомнить этого не могу.

Люди спасаются только слабостью своих способностей, – слабостью воображения, недуманием, недодумыванием.



9/22 Января.

\"Я как-то физически чувствую людей\" (Толстой). Я все физически чувствую. Я настоящего художественного естества. Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду – и как остро, Боже мой, до чего остро, даже больно!

В газетах все та же грязь, мерзость, лукавство политиков, общая ложь, наглость, обманы, все те же вести о большевицком воровстве, хищничестве, подлости, цинизме… \"Цинизм, доходящий до грации\", пишут своим гнусным жаргоном газеты. Царица Небесная! Как я устал!



10/23 Января.

Ночью вдруг думаю: исповедаться бы у какого-нибудь простого, жалкого монаха где-нибудь в глухом монастыре, под Вологдой! Затрепетать от власти его, унизиться перед ним, как перед Богом… почувствовать его как отца…

По ночам читаю биограф. Толстого, долго не засыпаю. Эти часы тяжелы и жутки.

Все мысль: \"А я вот пропадаю, ничего не делаю\". И потом: \"А зачем? Все равно – смерть всех любимых и одиночество великое – и моя смерть!\" Каждый день по 100 раз мысль вроде такой: \"Вот я написал 3 новых рассказа, но теперь Юлий уже никогда не узнает их – он, знавший всегда каждую мою новую строчку, начиная с самых первых озерских!\"



11/24 Января.

Я не страдаю о Юлии так отчаянно и сильно, как следовало бы, м.б. потому, что не додумываю значения этой смерти, не могу, боюсь… Ужасающая мысль о нем часто какая далекая, потрясающая молния… Да можно ли додумывать? Ведь это сказать себе уже совсем твердо: всему конец.

И весна, и соловьи, и Глотово – как все это далеко и навеки кончено! Если даже опять там буду, то какой это ужас! Могила всего прошлого! А первая весна с Юлием – Круглое, соловьи, вечера, прогулки по большой дороге! Первая зима с ним в Озерках, морозы, лунные ночи… Первые Святки, Каменка, Эмилия Васильевна и это \"ровно десять нас числом\", что пел Юлий… А впрочем – зачем я пишу все это? Чему это помогает? Все обман, обман.



12/25 Января.

Христианство погибло и язычество восстановилось уже давным-давно, с Возрождения. И снова мир погибнет – и опять будет Средневековье, ужас, покаяние, отчаяние…



14/27 января.

Был секретарь Чешск«ого» посольства – 5000 фр. от Бенеша [157] и приглашение переехать в Тшебову. Деньги взял чуть не со слезами от стыда и горя. О Тшебове подумаю.



15/28 января.

Послал Гутману отказ от сотрудничества в качестве поставщика статей для \"Утра\", предложил 2 рассказа в месяц за 1600 фр. Гутман мое \"Еще об итогах\" сократил и местами извратил. Пишу \"революция\" – он прибавляет \"коммунистическая\". О Горьком все выкинул. «…»

У Карташевых был Струве. Тянет меня в Прагу неистово.



16/29 января.

Дождь, темно, заходил к Мережковским. Он спал (пять часов дня) – после завтрака у Клода Фарера [158]. Фарер женат на актрисе Роджерс, когда-то игравшей в Петерб. Она только что получила письмо от Горького: «В Россию, верно, не вернусь, переселяюсь в горные селения… Советский минотавр стал нынче мирным быком…» Какой мерзавец – ни шагу без цели! Все это, конечно, чтобы пошла весть о его болезни, чтобы парализовать негодование (увы, немногих!) за его работу с большевиками и чтобы пустить слух, что советская власть «эволюционирует». И что же, Роджерс очень защищала его.

Мережк. признавался, что изо всех сил старается о рекламе себе. – \"Во вторник обо мне «будет» статья в \"Журналь\" – добился-таки!\"



18/31 января.

Послал письмо Магеровскому – запрос о Моравской Тшебове и на каких условиях приглашают туда.



20 ян./2 февраля.

Посылаю Дроздову [159] «Восьмистишия»: 1. Поэтесса, 2. В гавани, 3. Змея, 4. Листоп«ад», 5. Бред, 6. Ночной путь, 7. Звезды. «…»

Дождь, довольно холодно, но трава в соседнем саду уже яркая, воробьи, весна.

Вечером у нас гости «…» Провожал Савинкову: \"Все-таки, если теперь бьет по морде мужика комиссар, то это – свой, Ванька\". Конечно, повторяет мужа. А урядник был не Ванька? А Троцкий – \"свой\"?



21 ян./З февраля.

Ходил к Шестовым. Дождь, пустые темные рабочие кварталы. Он говорит, что Белый ненавидит большевиков, только боится, как и Ремизов, стать эмигрантом, отрезать себе путь назад в Россию. \"Жизнь в России, – говорит Белый, – дикий кошмар. Если собрались 5-6 человек родных, близких, страшно все осторожны, – всегда может оказаться предателем кто-нибудь\". А на лекциях этот мерзавец говорит, что \"все-таки\" (\"несмотря на разрушение материальной культуры\") из России воссияет на весь мир несказанный свет.



22 ян./4 февраля.

От 4 до 6 у Цетлиной \"Concert\" франц. артистов в пользу Тэффи [160] «…» Все артисты одеты сугубо просто – чтобы подчеркнуть домашний характер концерта. Исполнения изумит«ельные» по свободе, простоте, владению собой, дикцией; по естественности и спокойствию – не то что русские, которые всегда волнуются и всегда «нутром». М-ль Мустангетт похожа на двадцатилетнюю, а ей, говорят, около пятидесяти. Верх совершенства по изяществу и ловкости. Партнер – молодой человек нового типа молодых людей – вульгарного, американского. Танцы – тоже гнусные, американские. Так во всем – Америка затопляет старый свет. Новая цивилизация, плебейская идет. «…»



23 ян./5 февраля.

Видел во сне поезд, что-то вроде большой теплушки, в которой мы с Верой куда-то едем. И Юлий. Я плакал, чувствуя к нему великую нежность, говорил ему, каково мне без него. Он спокоен, прост и добр. «…»



25 янв./7 февраля.

Панихида по Колчаке [161]. Служил Евлогий [162]. Лиловая мантия, на ней белые с красным полосы. При пении я все время плакал. Связывалось со своим – с Юлием и почему-то с Ефремовым, солнечным утром каким-то, с жизнью нашей семьи, которой конец. И как всегда на панихидах какое-то весеннее чувство. «…»



30 янв./12 февраля.

Прогулки с Ландау и его сестрой на Vinese, гнусная, узкая уличка, средневековая, вся из бардаков, где комнаты на ночь сдаются прямо с блядью. Палэ-Рояль (очень хорошо и пустынно), обед в ресторане Vefour, основанном в 1760 г., кафе \"Ротонда\" (стеклянная), где сиживал Тургенев. Вышли на Avenue de l\'Opera, большая луна за переулком в быстро бегущих зеленоватых, лиловатых облаках, как старинная картина. Я говорил: \"К черту демократию!\", глядя на эту луну. Ландау не понимал – при чем тут демократия?



31 янв./13 февраля.

Завез в \"Отель Континенталь\" карточку и книгу \"M. de S. Franc«isco»\". Бенешу. Через два часа – его секретарь с карточкой, – ответный визит. Послал книгу (ту же) Пуанкарэ.

Прошлую ночь опять снился Юлий, даже не он, его, кажется, не было, а его пустая квартира, со связанными и уложенными газетами на столах. Вот уже без остроты вспоминаю о нем. Иногда опять мысль: \"а он в Москве, где-то в могиле, сгнил уже!\" – и уже не режет, а только тупо давит, только умственно ужасает.



1/14 февраля.

Все едут в Берлин, падают духом, сдаются, разлагаются. Большевики этого ждали… Изумительные люди! Буквально во всем ставка на человеческую низость! Неужели \"новая прекрасная жизнь\" вся будет заключаться только в подлости и утробе? Да, к этому идет. Истинно мы лишние.



5/18 февраля.

Дождь. Стараюсь работать. И в отчаянии – все не то!

Опять Юлий во сне. Как он должен был страдать, чувствуя, что уже никогда не увидеться нам! Сколько мы пережили за эти четыре года – так и не расскажешь никогда друг другу пережитого!

Вдруг вспоминаю – пятый час, солнце, Арбат, толпа, идем к Юлию… Этому конец навеки!

Боже, какой океан горя низвергли большевики на всех нас! Это надо помнить до могилы.

Вечером у нас Злобин [163]. Вышли пройтись, проводить его в 11 – в тихой темной улице старик, под шляпой повязанный платком, роется в мусорном ящике, что выставляют консьержки на ночь возле каждого дома, – что-то выбирает и ест. И м.б. – очень счастливый человек!