Один раз они миновали небольшой остров, жалкий прыщик на лике океана, частицу, отколовшуюся от массы материка. И хотя было трудно представить, что кто-то способен жить в таких ужасающих условиях, тем не менее остров был обитаем. Корабля достиг запах костра; запах дыма и вид хижин, притулившихся между деревьями, разбудил в мореплавателях тоску по твердой земле, но капитан словно ничего не слышал и не видел.
— Эти островитяне сплошные пираты, отчаянные головорезы, а есть и такие, кто потерял свои корабли во время штормов. Стоит нам пристать к берегу, и они немедленно убьют нас и попытаются захватить наш корабль. Я скорее доверюсь стервятникам.
От острова отчалили три длинных кожаных каноэ. Шокерандит пустил по кругу подзорную трубу, и все увидели мужчин, одетых в черное, которые что было сил гребли им вдогонку, так, словно от этого зависели их жизни. На носу одной из лодок стояла нагая женщина с распущенными волосами. На руках она держала ребенка и кормила его грудью.
В тот же миг с гор налетела новая буря, мгновенно затянув море мглой. Снежинки падали на грудь женщины и таяли там.
«Новый сезон» шел на всех парусах, и каноэ было за ним не угнаться. Скоро лодки остались далеко за кормой. И все равно гребцы продолжали трудиться с прежним пылом. Каноэ уже почти скрылись из виду, а мужчины в черном по-прежнему гребли словно безумные.
Раз или два облака и туман расступались, и мореплаватели могли ненадолго увидеть вершины Шивена. Те, кто первыми замечали разрыв в облаках, немедленно оповещали криками остальных, и все стремглав бросались на палубу, чтобы с восторгом лицезреть, как высоко в небеса уходили сочащиеся влагой скалы, вертикальные джунгли, снежные равнины.
Один раз они увидели обвал. Часть утеса оторвалась от массы полуострова и рухнула в море. Падение продолжалось, казалось, бесконечно, увлекая за собой все больше камней и скал. Там, где камни падали в море, вздымались громадные волны. Огромный клин льда упал и исчез под водой, чтобы вновь лениво появиться на поверхности. Вслед за первой льдиной упали другие — очевидно, ледник был скрыт наверху, где-то в облаках. Падение льдин рождало могучий звук и многократное эхо.
Колония коричневых птиц числом в несколько тысяч, крича от страха, снялась с берега. И так много было этих птиц, что шум их крыльев, когда они пролетали над кораблем, напоминал рев небольшой бури. Колония летела над ними в течение получаса, и капитан подстрелил нескольких птиц, чтобы разнообразить корабельное меню.
Когда же наконец бриг обогнул полуостров и взял курс на север, и до Ривеника оставалось два дня ходу, налетел новый шторм. Но этот шторм был слабее предыдущего. Корабль кружило в вихрях тумана и снега, налетающих мерными зарядами. Целый день солнце светило сквозь туман и метель неясным пятном, снег падал огромными хлопьями размером с человеческий кулак.
Но мало-помалу буран утих, измученные люди у помп наконец смогли, шатаясь, отправиться спать, и в эту самую пору перед кораблем возникла далекая полоска берега.
Утесы на этом берегу были не такими отвесными, хотя вселяли такой же благоговейный восторг. Из одной набрякшей дождем тучи выступила огромная, окутанная туманом статуя человека.
Человек словно бы собирался прыгнуть с берега на палубу «Нового сезона».
Торес Лахл вскрикнула от испуга.
— Это статуя Героя, госпожа, — сказал один из матросов, желая успокоить ее. — Знак того, что наше плавание подходит к концу — и хорошее предзнаменование.
Как только стало возможно оценить размеры берега, мореплаватели поняли, что статуя огромна. При помощи секстанта капитан продемонстрировал, что высота статуи составляет около тысячи метров.
Руки Героя были подняты над головой и чуть выдвинуты вперед. Колени чуть согнуты. Поза говорила о том, что он собирается то ли прыгнуть в море, то ли взлететь. Последнее подтверждала пара крыльев — или широко распахнутый плащ, развевающийся за широкими плечами. Для равновесия ступни статуи составляли единое целое с поверхностью скалы, из которой, очевидно, были высечены.
Статуя была стилизованная, вырубленная странными уступами, словно для того, чтобы больше соответствовать законам аэродинамики. Резкие черты были орлиными, хотя сохраняли и некоторое сходство с человеческими.
Подчеркивая торжественность картины, с далекого берега к бригу поплыл колокольный звон.
— Какая красивая статуя, верно? — не без гордости спросил Лутерин Шокерандит. Претерпевшие метаморфозу мореплаватели с тревогой взирали на великолепную фигуру, выстроившись у борта.
— И что она символизирует? — спросил Фашналгид, поглубже упрятывая руки в карманы шинели.
— Она ничего не символизирует. Просто стоит. Просто Герой.
— Но он же должен что-то означать?
Шокерандит, начиная раздражаться, ответил:
— Он просто стоит здесь — и все. Это человек. Он тут просто для того, чтобы смотреть на него и восхищаться.
Повисло неловкое молчание. Все слушали меланхоличный звон колокола.
— Шивенинк — страна колоколов, — заметил наконец Шокерандит.
— А у Героя случайно нет большого колокола в животе? — спросил юный Кенигг.
— Кому придет в голову устраивать колокольню в таком месте? — быстро спросил Одим, чтобы загладить впечатление от невежливого вопроса сына.
— Позвольте, молодой человек, объяснить вам, что эта статуя воздвигнута давным-давно — несколько Великих Лет назад, — ответил Шокерандит. — По легенде, статуя была воздвигнута расой сверхлюдей, так называют Архитекторов Харнабхара. Архитекторы также построили Великое Колесо. Это были самые умелые строители в мире, после них такой талант был утерян. Выстроив и наладив Колесо, эти строители воздвигли статую Героя. И с тех пор Герой охраняет подступы к Харнабхару и Ривенику.
— Вседержитель, куда мы приплыли? — спросил себя Фашналгид. И повернулся, чтобы спуститься к себе в каюту, выкурить вероник и почитать книгу.
* * *
После того как постапокалиптическая Земля снова погрузилась в безжизненность Ледникового периода, сигналы с Гелликонии поступали на протяжении еще трех веков. Ледники продвигались к югу, но на Земле, в дополнение к андроидам Харона, оставались люди, способные по-прежнему наблюдать за развитием истории открытой планеты.
Ледниковый период полностью вступил в свои права. Льды без следа стерли с лица земли шелуху гниющей оболочки мертвых городов. Льды уничтожили память о том, что на планете прежде обитал человека. Крысы, волки и мыши теперь жили там, где раньше пролегали скоростные шоссе. В южном полушарии льды также наступали. Пустынные Анды патрулировали одинокие кондоры. Поколение за поколением пингвины продвигались вместе с обеспечивающей им благоприятные условия существования полярной шапкой к пляжам Копакабаны.
Падения температуры на несколько градусов оказалось достаточно, чтобы разрушить шестеренки сложного механизма климатического самоконтроля. Ядерные взрывы произвели шоковое воздействие на живую биосферу — Гайю, Мать-Землю. Впервые за несколько миллионов лет Гайя столкнулась с грубой силой, которой не смогла противостоять. Мать была обесчещена и убита собственными детьми.
В течение сотен миллионов лет поверхность Земли постепенно формировалась в узком диапазоне температур, наиболее пригодных для поддержания жизни, — формировалась бессознательным сотрудничеством всех живых существ с их родительским миром. Несмотря на существенные колебания солнечной активности, приводящие к изменениям в составе атмосферы, равновесие и союз сохранялись. Соленость морей установилась на постоянном уровне 3,4 процента. В случае, если бы содержание солей внезапно возросло до 6 процентов, вся морская жизнь немедленно погибла бы. При повышенной солености разрушались все клеточные мембраны.
Точно так же содержание кислорода в атмосфере установилось на стабильном уровне 21 процента. Установился и процент аммиака в атмосфере. Образовался озоновый слой.
Это гомеостатическое равновесие установила Гайя, Мать-Земля, вместилище бытия всех живых существ, от секвойи до водоросли, от кита до вируса. И только человечество выросло и забыло Гайю. Человечество выдумало собственных богов, начало поклоняться им, впало в одержимость, и превратило свои божества в оружие против врагов — и против самого себя. Человечество сделалось рабом своей ненависти и любви. В безумии своей изоляции человечество изобрело запретное оружие разрушения. И, в пылу самоуничтожения, человечество едва не убило Гайю.
Гайя приходила в себя, хотя и ужасно медленно. Одним из явных симптомов ее заболевания было исчезновение деревьев. Эти вездесущие живые организмы, существующие везде, от тропиков до северной тундры, пали жертвой радиоактивности и невозможности фотосинтеза. С исчезновением деревьев разрушилось важное звено цепочки гомеостаза; приют, который деревья предоставляли миллиардам живых существ, был утерян.
На тысячу с лишним лет установились холода. Земля лежала в ледяной каталепсии. Но моря выжили.
Моря вобрали большую часть двуокиси углерода, образовавшейся в результате ядерного холокоста. Двуокись углерода, растворившись в морской воде, на века стала принадлежностью глубинной циркуляции океанских вод. Последующее высвобождение двуокиси углерода означало начало потепления, связанного с парниковым эффектом.
Как и раньше, жизнь вышла из моря. Многие компоненты биосферы — насекомые, микроорганизмы, растения, да и сам человек — выжили благодаря изолированности, несмотря на ураганы и иные неблагоприятные условия. Жизнь вновь закипела, белое безмолвие уступило место зелени. Вновь образовался озоновый слой, защищающий живые существа от смертоносного ультрафиолета. После таяния льдов зазвучали голоса разнообразных инструментов, вновь пробудившихся в общей оркестровой яме.
К 5900 году общее улучшение условий стало очевидным. Между низкорослыми шипастыми деревьями уже прыгали антилопы. Мужчины и женщины завернулись в шкуры и двинулись на север вслед за отступающими ледниками.
По ночам эти жалкие существа, прижавшись друг к другу в поисках тепла и защиты, смотрели вверх на звезды. А звезды мало изменились со времен человека палеолита. Изменилась раса людей.
Все нации ушли в небытие. Предприимчивые люди, придумавшие бесчисленные технологии и покорившие планеты-сестры, а потом добравшиеся и до звезд, выковавшие умное оружие и сложившие легенды — все они стерли себя с лица Земли. Единственными их наследниками стали бесплодные андроиды, работающие на внешних планетах.
Остались народности, по раннему пониманию относившиеся к расам-неудачникам. Они жили на островах или в дикой глуши, на вершинах гор или в устьях неукрощенных рек, в джунглях и на болотах. Когда-то эти люди были бедны. Но теперь они стали единственными обитателями Земли.
Они остались наслаждаться прелестями жизни. С первых поколений у этих людей, живших в пору отступления льдов, не было причин для ссор. Мир вокруг них пробуждался. Гайя простила их. Эти люди заново открыли способ жить в мире со всем миром, частью которого они были. И они вновь открыли Гелликонию.
С года 6000 несколько последующих веков Гайя, если можно так выразиться, постепенно выздоравливала. Огромные ледники быстро отступали к своим полярным чертогам.
Некоторые старые формы жизни все же уцелели. С возвращением суши открывались бастионы прежней технократической культуры — по преимуществу скрытые под землей в секретных военных комплексах. В самых глубоких бастионах жили потомки тех, чьи предки составляли правящую элиту технофильной культуры; эти существа обеспечили свое выживание, в то время как те, кем они управляли, погибли. Но эти живые ископаемые, стоило им выйти на солнечный свет, умирали в течение нескольких часов — подобно рыбам, выброшенным из океанских глубин, где давление невероятно высоко.
В их затхлых убежищах отыскалась надежда — связь с другой живой планетой. Сквозь пространство были отправлены сигналы к Харону, и на Землю прибыли отряды андроидов. Эти андроиды, действуя с неустанной сноровкой, выстроили по всей Земле здания-аудиториумы, в которых новое население могло наслаждаться видом происходящего на далекой планете.
Менталитет нового населения в большой степени сформировали события, которым люди стали свидетелями. Те, кто уцелел на далеких планетах, отрезанные от Земли, тоже были связаны с Гелликонией.
Аудиториумы стояли на свежих зеленых полях подобно воткнутым в песок ракушкам. Каждый был способен вместить до десяти тысяч человек. Обутые в сандалии, одетые в грубые шкуры, а позже в простую одежду, люди приходили взглянуть на чудо. Они видели, как планета, не многим отличающаяся от их собственной, медленно освобождается от цепких объятий длинной зимы. Такова же была и их собственная история.
Иногда аудиториумы безлюдели на несколько лет. Новое население порой переживало и свои кризисы, и естественные катаклизмы, которыми сопровождалось воскрешение Гайи. Люди унаследовали не только Землю, но и ее неустроенность.
Но при первой возможности новые поколения возвращались к наблюдению за историей жизни, протекающей параллельно их собственной. То было поколение безбожников, но фигуры на гигантских экранах представлялись им богоподобными. Эти боги участвовали в невиданных драмах страстей и веры, захватывающих и озадачивающих земную аудиторию.
К 6344 году разнообразие живых форм снова достигло умеренного изобилия. Человечество принесло суровую клятву владеть всем достоянием сообща, провозгласив, что не только жизнь, но и свобода жизни священна. Немалое влияние на землян оказывали события, разворачивавшиеся тогда в глухом уголке центрального континента Гелликонии, точнее — вождь тамошних жителей Аоз Рун. Земляне увидели, как хороший человек потерпел крах из-за стремления идти собственным путем. Для нового поколения «собственного пути» не существовало вовсе; был только общий путь, путь самой жизни, укт общественного духа.
Наблюдая за огромной фигурой Аоза Руна, глядя, как течет с его губ и бороды вода, которую он пьет из своих ладоней, земляне видели, как срываются и падают капли, совершившие свой полет тысячи лет назад. Человеческое понимание ушедших поколений заставляло прошлое и будущее сливаться воедино. На многие годы фигура Аоза Руна, пьющего из ладоней, стала популярной иконой.
Для нового поколения, с его обостренным ощущением жизни, было естественно задуматься о том, есть ли у них возможность помочь Аозу Руну и тем, кого он вел за собой. У этих людей не было намерений создавать и отправлять к другим мирам звездные корабли, о чем могли бы мечтать люди, жившие до ледникового периода. Вместо того они решили сфокусировать свое сознание и передать его в пространство при помощи аудиториумов.
Именно такой сигнал был отправлен с Земли в сторону Гелликонии, впервые отвечая на сигнал, который вот уже много лет передавался в обратном направлении.
Свойства человеческой расы теперь определял немного иной генофонд, чем раньше. Те, кто унаследовал Землю, умели сопереживать. Сочувствие и сопереживание никогда не были главными чувствами в предледниковом мире. Дар поставить себя на место другого, ощутить по определенным симптомам духовное состояние и раньше не был чем-то выдающимся. Но элита всегда презирала эту способность — или отвергала ее. Сочувствие было противно элитарным интересам рыночников и эксплуататоров. Сила и сочувствие никогда не были союзниками и не уживались.
Но теперь сочувствие широко распространилось среди расы людей. Благодатное для выживания качество, сопереживание стало доминирующей чертой. В этом чувстве не было ничего чуждого природе человека.
Однако в обитателях Гелликонии было много нечеловеческого, чужеродного. Это нередко удивляло землян. Гелликонцы очень многое знали о душах своих умерших и умели вступать с ними в регулярное общение.
Новая раса Земли вела особый счет смертям. Новые люди понимали, что после смерти они возвращаются в плоть-почву Земли и соединяются с ней, при этом их простейшие частицы закладывают основу будущих жизней. Новые люди хоронили умерших, закапывая их неглубоко, с цветами во рту, символизирующими силу, которая должна была воскресить их из праха. Но на Гелликонии все было по-другому. Землян поразила способность гелликонцев уходить в паук и общаться со своими умершими, духами и останками, этими искрами живой энергии.
Было отмечено, что раса анципиталов обладала такой же способностью общения со своими умершими. Мертвые фагоры нисходили в состояние «привязи» и, как обнаружилось, оставались в нем, постепенно мумифицируясь, в течение нескольких поколений. У фагоров вообще не было традиции хоронить умерших.
Это чудесное умение продлевать жизненной путь на Земле поняли, как компенсацию крайне неблагоприятного климата, истязавшего живые существа в течение Великого Года Гелликонии. И тем не менее усопшие люди и усопшие фагоры сильно отличались.
Фагоры в привязи поддерживали своих сохранивших искру жизни предков, формируя резервуар мудрости и ободрения, утешая живых и укрепляя советом. Души людей, которых навещали в пауке, были откровенно недоброжелательны. Ни один человеческий останок никогда ни о чем хорошем не говорил, они лишь бормотали упреки и жаловались на напрасно ушедшую жизнь.
— Отчего такая разница? — вопрошали интеллектуалы.
Ответ лежал в собственном опыте людей. Говорили так: несмотря на то, что фагоры ужасны, они наиболее близки к Всеобщей Прародительнице, гелликонской Гайе. Поэтому душам нет необходимости терзать своих потомков. Люди более развиты, следовательно более далеки от Гайи; они поклоняются многочисленным бесполезным богам, от которых происходят душевные болезни. Поэтому их души вовек не находят покоя.
Как счастливы обитатели Гелликонии, говорили между собой наиболее сочувствующие, если посреди вихря бед могут получить утешение от своих мертвых.
Так мало-помалу зрело намерение. Те, кто достаточно преуспел и радовался тому, что с молекулярного уровня вознесся на поверхность, к великому свету, как лосось выпрыгивает из потока словно для того, чтобы познать жизнь крылатых, решили поделиться своей радостью с Гелликонией.
Иными словами, жителям Земли предстояло излучать в сторону Гелликонии в качестве сигнала сочувствие. Но не для живых обитателей Гелликонии. Живые, отстранившись от своей Всеобщей Прародительницы, были заняты собственными делами, захвачены страстями и ненавистью, и трудно было ожидать, что они смогут уловить этот сигнал. Но мертвые — наиболее жадные до контакта — могли ответить! Мертвецы, влачащие лишенное событий существование, висящие в обсидиане и словно тонущие в нем, погружаясь к Всеобщей Прародительнице, — эти мертвецы возможно были бы в силах ответить аналогичным импульсом сочувствия.
Эту драгоценную пророческую гипотезу обсуждало целое поколение.
— Стоит ли вообще предпринимать такую попытку? — вот о чем спрашивали.
— Даже в случае неудачи полученный опыт обучит нас единению, — отвечали другие.
— Можно ли надеяться, что чужеродные существа поймут нас — тем более мертвые, находящиеся от нас так далеко?
— Через нас Гайя обратится к Всеобщей Прародительнице. Они родственны друг другу и не чужие. Возможно, потрясающая идея, что пришла нам в голову, вовсе не наша, а исходит от Гайи. Нужно рискнуть.
— Даже если мы так разнесены в пространстве и времени?
— Сочувствие определяется своей силой. Сочувствие отвергает пространство и время. Разве вы не ощущаете в этой чудесной истории зов древнего мира? Давайте попробуем.
— Но стоит ли?
— В любом случае попытка не пытка. Нами руководит дух Гайи.
И они попробовали.
Попытка растянулась во времени. Что бы ни делали земляне — сидели или смотрели — куда бы ни шли и где бы ни путешествовали в своих грубых сандалиях, поколения живых одно за другим отказались от словесных формулировок и излучали сопереживание и сочувствие, направленные к душам умерших Гелликонии. И даже когда земляне не могли не включить в число тех, к кому обращались, живых — Шей Тал, или Лейнтала Эй, или кого-то другого, кому лично симпатизировали — они все равно сопереживали тому, кто давно был мертв.
По прошествии многих лет тепло их сопереживания дало желаемый эффект. Останки перестали горевать, духи отказались от жалоб. И те из живых, кто обращался в пауке к своим предкам, не встречал ни отпора, ни глумления. Бескорыстная любовь стала всеобщей.
Глава 9
Тихий день на берегу
На каминной решетке горел биогаз. Перед решеткой сидели и разговаривали двое братьев. Время от времени более худой протягивал руку и хлопал по плечу более плотного, повествующего о своих злоключениях. Одирин Нан Одим, которого все родственники и друзья звали просто Одо, был на год и шесть теннеров старше Эедапа Мун Одима. Он был очень похож на брата во всем, кроме резкой горькой складки, залегшей у того на челе, ибо жирная смерть еще не отметила Ривеник своей ужасной печатью.
Братьям было что рассказать друг другу и было что вместе замыслить. Совсем недавно, накануне, в порт прибыл корабль с солдатами олигарха на борту, а кроме того, с целым перечнем новых правил и законов, суть которых уже начала беспокоить Одо. При этом шивенинкцы были менее склонны исполнять приказы, чем ускуты. До сей поры Ривеник был наиболее удобным для проживания местом.
То, и немалое, количество уцелевшего драгоценного фарфора, которое Одим преподнес брату, было принято замечательно.
— Очень скоро этот фарфор приобретет особую ценность, — заметил Одо. — Думаю, что такое тонкое и высокое качество не скоро удастся воспроизвести.
— Это потому, что наступает Зима.
— Из этого следует, брат, что топлива, в большом количестве потребного печам для обжига фарфора, будет не хватать для обогрева жилищ и что цена на топливо невероятно повысится. По мере того как жизнь людей будет становиться все труднее, они привыкнут довольствоваться грубой посудой.
— Что же ты собираешься предпринять, брат? — спросил Одим.
— Я веду успешную торговлю с Брибахром, соседней страной, и отправляю товар даже в Харнабхар, довольно далеко на север. Фарфор и другая посуда не единственные товары, с которыми можно путешествовать такими тропами. Мы должны приспособиться и начать торговлю другим товаром. У меня есть кое-какие соображения насчет...
Но Одирин Нан Одим никогда не позволял себе долго засиживаться на месте. Как и дома у Эедапа Одима в Кориантуре, в его доме проживала родня, и теперь кое-кто из них, велеречивые и тучные, торопились во двор, крича как на пожаре, в плену раздоров, которые мог прекратить только Одо. Часть родственников Эедапа Муна, переживших и чуму и плавание, поселили рядом с их ривеникскими родичами, и проблема борьбы за жизненное пространство обострилась, как встарь.
— Сходишь со мной посмотреть, что происходит? — спросил Одо.
— С радостью. С этого дня я стану твоей тенью, брат.
Дома в Ривенике строились в виде полукруга с двориком в середине или в виде небольшой крепости с высокими стенами, отгораживающими внутреннюю часть дома от улицы. Чем выше был достаток семьи, тем выше были стены. В разных уголках этой круглой крепостцы обитали разнообразные родственники Одо — несколько более предприимчивые, чем те, что приплыли из Кориантуры.
Вместе с семьями ютились их домашние животные, размещенные в стойлах, соседствующих с человеческим жильем. Часть животных была теперь убрана из стойл, чтобы дать место вновь прибывшим. Именно эти перемещения и послужили причиной ссоры: родственники-старожилы ставили свой скот выше новоявленной родни — тем более что тому были справедливые основания.
Санитарное состояние многих домов-крепостей Шивенинка зависело от количества людей и животных. Все экскременты из человеческих жилищ и стойл смывались в выгребную яму, имеющую вид большой бутыли и устроенную под внутренним двором. Выгребная яма очищалась через особое отверстие в центре внутреннего двора, прикрытое особой крышкой. В то же самое отверстие сваливали различные очистки и объедки. Все это, очистки и прочее, перегнивало под землей, выделяя биогаз, по преимуществу метан.
Биогаз, поднимающийся из выгребной ямы, собирали и по трубам направляли в дом, где использовали для приготовления пищи и обогрева.
Эта цивилизованная система была придумана и разработана в Шивенинке для того, чтобы противостоять холодам и невзгодам Вейр-Зимы.
Расследуя жалобы родственников, братья Одимы обнаружили, что двоих вновь прибывших разместили в стойле, где имелась небольшая утечка газа. Неприятный запах показался братьям оскорбительным, и они настойчиво требовали разместить их в соседнем доме, куда уже и так набилось полно народу.
Утечку газа устранили. Братья, на всякий случай продолжая протестовать, вернулись в конце концов в отведенное им стойло. К газовой яме были направлены рабы, чтобы убедиться в исправности системы.
Одо взял брата под руку.
— Как ты уже наверняка успел заметить во время поездки по городу, здесь неподалеку есть церковь. Сегодня я заказал там небольшую вечернюю благодарственную службу. Вы выжили, и бога Азоиаксика следует возблагодарить за это.
— Ты так внимателен и добр, брат. Но должен предупредить: я свободен от всяких религиозных верований.
— Эта маленькая служба необходима, — ответил Одо, предостерегающе поднимая палец. — Служба позволит тебе официально встретиться со всеми нашими родственниками. Твой дух подорван, брат, но это и понятно, виной тому многочисленные бедствия, выпавшие на твою долю. Ты должен взять себе хорошую женщину или хотя бы рабыню, чтобы она сделала тебя счастливым. Кто эта иноземка, по имени Торес Лахл, которая прибыла с остальными на твоем корабле?
— Она рабыня, принадлежит Лутерину Шокерандиту. Она врач — и очень преданный своему делу. Лутерин приятный молодой человек, к тому же родом из Харнабхара. Насчет капитана Фашналгида не знаю. Он дезертир, хотя я его не виню. Свое плавание я начал раньше, чем жирная смерть пришла к нам, а на борту корабля была женщина, которая много значила для моего душевного покоя. Увы, она умерла во время эпидемии.
— Она была кай-джувек, брат?
— Нет, но она опустилась как голубка на ветвь моего дерева. Она была доброй и преданной. Ее имя — я должен назвать его тебе — было Беси Бесамитикахл. Она значила для меня даже больше, чем...
Одим неожиданно умолк: к ним подбежал Кенигг с вновь приобретенным другом. Одим улыбнулся и взял сына за руку, а его брат проговорил:
— Так помоги мне найти для тебя другую голубку, которая опустится на ветви твоего дерева. У тебя лишь один брат, но поверь, в воздухе кружит очень много голубок, которые только и ждут подходящей ветви, чтобы опуститься на нее.
Благодаря щедрости и гостеприимству Одо Лутерину Шокерандиту и Харбину Фашналгиду отвели небольшую комнату под самой крышей. Источником света в комнате было единственное чердачное окошко с видом на внутренний дворик, где беспрестанно сновали по разным надобностям родственники и слуги. В комнатке в нише имелась и небольшая плита, на которой рабыня могла готовить пищу.
Оба получили по деревянной кровати, приподнятой над полом и покрытой коврами. Предполагалось, что Торес Лахл будет спать на полу у кровати Шокерандита.
Пока Фашналгид спал, Шокерандит забирал Торес к себе. Так, обняв свою рабыню, он проспал всю ночь. И только когда Шокерандит поднялся, Фашналгид тоже зашевелился.
— Лутерин, к чему вскакивать в такую рань? — широко зевая, спросил он товарища. — Разве вчера за ужином ты выпил недостаточно вина за столом семейства Одимов? Отдохни, приятель, и ради Азоиаксика позволь своему телу восстановить силы после этого жуткого плавания.
Повернувшись к капитану, Шокерандит ответил ему, глядя сверху вниз и улыбаясь:
— Вина я выпил достаточно. Но теперь я хочу поскорее отправиться в Харнабхар. Здесь у меня неопределенное положение. Я должен побыстрее увидеться с отцом.
— К чертям отцов. Пусть их духи грызут нам сапоги.
— У меня есть и другая забота — и тебя это тоже касается. Олигарх занят войной с Брибахром, однако он прислал сюда военный корабль. Вскоре могут появиться другие корабли. Наверняка нас обоих скоро заметят. Чем быстрее я отправлюсь отсюда в Харнабхар, тем лучше. Почему бы и тебе не поехать со мной? Там ты сможешь жить в безопасности и работать у моего отца.
— В Харнабхаре вечные холода. Разве не такая слава у этих мест? И как далеко на север нам еще нужно забраться?
— Дорога в Харнабхар доходит до двадцать второй параллели.
Фашналгид рассмеялся.
— Хорошо, я еду с тобой. И останусь там. Дождусь корабля в Кампаннлат или Геспагорат. Потому что я соглашусь на все что угодно, только не на твои холода, Лутерин.
— Успокойся. Мы должны привыкнуть уживаться друг с другом — это во-первых. Мужчины должны научиться ладить: дорога в Харнабхар того требует.
Фашналгид вытащил руку из-под мехов и протянул ее Шокерандиту.
— Отлично, ты — человек системы, я против системы, но это не мешает нам оставаться друзьями.
— Ты считаешь меня человеком системы, но после своего превращения я оказался по другую сторону баррикад.
— В самом деле? И все равно стремишься к своему отцу в Харнабхар.
Фашналгид рассмеялся.
— Обычно конформисты понятия не имеют, на что соглашаются. Лутерин, ты мне очень нравишься, хотя иногда мне кажется, что я сломал тебе жизнь, когда остановил тебя под Кориантурой. С другой стороны, кто, кроме меня, мог спасти тебя от когтей олигархии, так что ты должен быть мне благодарен за это. Достаточно благодарен, чтобы позволить сегодня утром попользоваться в своей постели твоей Торес Лахл. Как ты на это смотришь?
Шокерандит покраснел.
— Пока меня не будет, она приготовит поесть и сходит за водой. Тебя она тоже покормит. В остальном она принадлежит мне. Попроси брата Одима, может быть, он подыщет тебе рабыню — у него полно девушек, на которых ему наплевать.
Мужчины заглянули друг другу в глаза. Потом Шокерандит повернулся и вышел из комнаты.
— Можно, я пойду с тобой? — спросила вслед ему Торес Лахл.
— У меня много дел. А ты можешь остаться здесь.
Едва Шокерандит вышел, Фашналгид сел в кровати. Женщина торопливо одевалась. Она бросила на капитана быстрый взгляд. Капитан улыбнулся в ответ, разглаживая усы.
— Не стоит так торопиться, женщина. Подойди ко мне. Милая Беси умерла, и кто-то должен меня утешить.
Торес ничего не ответила, и тогда капитан выбрался из постели в чем мать родила.
Торес Лахл бросилась к двери, но капитан успел поймать ее за руку и рывком притянул к себе.
— Не нужно торопиться, я сказал. Ты что, не слышишь?
Капитан запустил Торес Лахл руку в волосы и нежно потянул к себе.
— Обычно женщинам нравится бывать с капитаном Фашналгидом.
— Я принадлежу лейтенанту Шокерандиту. Вы слышали, что он сказал?
Капитан больно выкрутил Торес руку и заглянул в глаза.
— Ты рабыня, значит, не можешь ничего решать. Ты никто. А кроме того, ты ненавидишь его всеми потрохами — я видел, как ты на него зыркала. Я никогда не брал женщин силой, Торес, это правда, и ты поймешь, что в таких делах я куда опытнее нашего бравого лейтенанта, судя по тому, что мне удалось услышать.
— Пожалуйста, отпустите. Или мне придется все рассказать ему, и он убьет вас.
— Вот это да, ты так хороша, когда начинаешь грозить! Не нужно сопротивляться. Ведь это я спас тебе жизнь, верно? Ты с твоим лейтенантом ехали прямо в ловушку. Он хороший парень, твой Лутерин, но от него одни неприятности. Сколько народу перемерло...
Капитан положил руку ей между ног. Торес Лахл свободной рукой влепила ему пощечину.
Взревев от ярости, Фашналгид рывком швырнул Торес на свою кровать. И бросился на нее.
— Послушай внимательно, прежде чем решишь сопротивляться дальше, Торес Лахл, и доведешь меня до ручки. Мы с тобой на одной стороне и в одинаковом положении. Шокерандит отличный парень, но навострился домой, где его ждут покой, достаток и уважение — то, чего мы с тобой лишились, может быть, навсегда. Более того, для этого он собирается протащить тебя на несколько поганых сотен миль на север. Там нет ничего, кроме снега и святости этого здоровенного Колеса.
— Но он там живет.
— Харнабхар хорош только для тех, кто стоит у власти. Остальные там мрут от холода. Разве ты не слышала о Колесе и связанных с ним историях? Раньше это была тюрьма, худшая в мире. Ты хочешь закончить жизнь в этом Колесе? Тебе лучше остаться со мной. Я уже видел женщин вроде тебя. А ты понимаешь таких мужчин, как я. Я изгой, но я умею защитить себя. И прежде чем отправиться за несколько сот миль, на север, в тюрьму среди льдов и снегов, в тюрьму, откуда ты никогда не сбежишь... прояви мудрость, прояви мудрость, женщина, и останься со мной. Мы купим места на корабле и отправимся куда-нибудь, где климат лучше — в Кампаннлат или еще куда-нибудь. Может быть, мы даже доберемся до твоего драгоценного Борлдорана.
Торес Лахл сильно побледнела. Лицо капитана всего в нескольких сантиметрах над ее лицом, его пронзительные глаза, роскошные усы. В ее душе зародился страх, что Фашналгид может ударить ее или даже убить — а Шокерандиту будет все равно. Он бросил ее и ушел искать путь к спасению. Лутерин хочет спасаться один.
— Но он мой хозяин, капитан. О чем еще говорить? Но вы можете воспользоваться мной, если хотите. Почему бы и нет. Лутерин же пользуется.
— Так-то лучше, — улыбнулся Фашналгид. — Я не обижу тебя. А теперь давай раздевайся...
Лутерин Шокерандит отлично знал порт Ривеник. Ривеник всегда был великим городом, о нем в Харнабхаре говорили с завистью, а раз побывав — вспоминали с восторгом. Теперь, когда ему удалось повидать мир, он понял, что Ривеник не так уж велик.
Однако приятно было уже то, что он снова оказался на берегу. Лутерин мог поклясться, что ему до сих пор чудится под ногами раскачивающаяся палуба. Шагая к гавани, он завернул в таверну и выпил стакан йядахла, прислушиваясь к разговорам сидящих рядом матросов.
— Солдаты тут наверняка неспроста, — говорил один матрос своему товарищу. — Ты слыхал, вчера ночью какого-то солдата зарезали на улице Мудрости, и я не удивляюсь, что теперь такое творится.
— Они завтра отплывают, — отозвался его друг. — Сегодня вечером они останутся на борту, а утром корабль выйдет из гавани.
Моряк заговорил тише.
— Они плывут перестрелять по приказу олигарха добрых жителей Брибахра. Чем нам, простым людям, так навредил Брибахр, не понимаю!
— Они могут захватить Брайджт, но Раттагон неприступен. Олигарх напрасно тратит время.
— Крепость стоит на острове посреди озера, как я слышал.
— Точно, Раттагон.
— Что ж, хорошо, что я не солдат.
— По твоему уму тебе только матросом и быть.
Моряки засмеялись, а Шокерандит принялся читать плакат на двери. Плакат гласил, что с этих пор Вошедший в состояние Паука будет объявлен Вне Закона. Занятие Пауком, в одиночку или скопом, означает пособничество распространению поветрия, известного под названием «жирная смерть». Наказание за первое нарушение этого нового закона — штраф в сто сибов, за второе — пожизненное заключение. Приказом олигарха.
Хотя до сих пор Шокерандит никогда не пытался войти в паук, он почувствовал раздражение от тона нового указа олигархии.
Допивая свой йядахл, Шокерандит вдруг подумал, что в душе давно уже ненавидит олигархию. Когда священник-военачальник Аспераманка отправил его с донесением олигарху, он чувствовал гордость. Но потом Фашналгид остановил его у самой границы Сиборнала; для того, чтобы поверить в то, о чем говорил ему этот человек, потребовалось немного времени. Правда заключалась в том, что его и всю возвращающуюся армию готовились хладнокровно истребить. И тяжелее всего было поверить в то, что армию Аспераманки готовились истребить по прямому приказу олигарха.
В том, чтобы помешать распространению чумы, был смысл. Но то, что запрет был наложен и на паук, говорило о том, что власти предержащие все больше поражает тоталитаризм. Лутерин утер губы рукой.
В результате последних событий Шокерандит превратился из героя в беглеца. Он и представить себе не мог, как повернулась бы его судьба, если бы его теперь арестовали как дезертира.
— О чем говорил Харбин, когда назвал меня человеком системы? — пробормотал он. — Я повстанец, я изгой — в точности как он сам.
Как ни крути, выходило, что нужно вернуться домой и воспользоваться покровительством и властью отца. По крайней мере, в отдаленном Харнабхаре власть олигарха не доберется до него. Об Инсил он сможет подумать потом.
Сразу после этого ему вспомнилось кое-что другое. Он в долгу перед Фашналгидом. Если Фашналгид согласится, ему придется взять его с собой в путешествие на север, в этот нелегкий для любого человека путь. В Харнабхаре от Фашналгида будет польза: там капитан может засвидетельствовать, что сотни молодых шивенинкцев были убиты по приказу олигарха.
«Я проявил отвагу в бою, — сказал себе Шокерандит. — Теперь, если будет необходимо, мне придется вступить в схватку с олигархом. Дома найдутся такие, кто разделит мои убеждения, если узнает правду».
Он заплатил за выпивку и вышел из таверны.
Вдоль набережной была высажена длинная аллея раджабаралов. С наступлением холодов деревья готовились к долгой зиме. Вместо того чтобы сбрасывать листву, эти деревья сбрасывали ветви, с самой вершины до подножия огромного ствола. В книгах по естественной истории Шокерандит видел картинки, на которых объяснялось, как из отверстий отпавших ветвей вытекала смола, обволакивающая ствол защитным покровом, предохраняющим дерево до наступления более теплого времени большого года, Великой Весны, когда придет пора давать новые семена.
Под раджабаралами, развернув флаги олигарха и Сиборнала, расположились солдаты олигархии. Шокерандит на мгновение испугался, что кто-нибудь может узнать его; но изменившийся облик служил ему защитой. Он повернул от гавани в город, к рынку, где помещались конторы, организующие поездки для тех, кто имел намерение посетить Харнабхар.
Чтобы защититься от холодного ветра, дующего с гор, ему пришлось поднять воротник и пригнуть голову. У дверей конторы агента толпились пилигримы, жаждущие посетить святые места и увидеть Великое Колесо, очень многие бедно и легко одетые.
Чтобы организовать проезд так, как казалось нужным Шокерандиту, ушло немало времени. Он мог отправиться в Харнабхар вместе с пилигримами. Но мог и сам по себе, для чего следовало нанять сани, упряжку, погонщика и проводника. Первый путь был безопасный, не такой дорогой, но медленный. Шокерандит выбрал второй способ, как более подходящий сыну Хранителя Колеса.
Но для того, чтобы зафрахтовать упряжку, требовалось внести залог наличными.
В городе он мог разыскать отцовских друзей, людей влиятельных и с деньгами. Немного подумав, Шокерандит решил обратиться к наименее привилегированному из друзей отца, человеку по имени Хернисарах, владельцу фермы и постоялого двора для пилигримов на окраине Ривеника. Хернисарах с радостью принял Шокерандита, снабдил его необходимой долговой распиской для агента и настоял на том, чтобы Шокерандит разделил полуденную трапезу вместе с хозяином и его женой.
Провожая Шокерандита, Хернисарах обнял его на ступеньках своего дома.
— Лутерин, я вижу, что ты открытый и честный молодой человек, подлинно невинная душа, и я с радостью помогу тебе. С приближением Вейр-Зимы фермерское хозяйство с каждым днем отнимает все больше сил. Но будем надеяться, что когда-нибудь мы снова встретимся и снова отобедаем вместе.
— Так приятно встретить воспитанного молодого человека, — прибавила жена хозяина. — Передайте отцу наши наилучшие пожелания.
Шокерандит уходил от своих новых знакомых с приятным чувством, довольный тем, что сумел произвести хорошее впечатление; Харбин теперь наверняка уже пьян. Но почему Хернисарах назвал его «невинная душа»?
С небес на землю начал падать снег; он медленными хлопьями кружился в воздухе и, подобно сахарной пудре, таял в лужах. Потом снегу удалось запорошить землю, снежный покров утолщался и, наконец, стал таким пухлым, что заглушал шаги прохожих по мостовой. Улица медленно опустела. Вытянулись тени полусвета, густые — от Фреира, более светлые — от Беталикса, и над гаванью собрались тучи, погрузившие весь Ривеник во мрак.
Внезапно Шокерандит остановился под одним из раджабаралов.
Следом за ним, придерживая воротник пальто у горла, шел незнакомец. Незнакомец миновал дерево, оглянулся, потопал ногами по снегу и быстро свернул в боковую улицу. С некоторым удивлением Шокерандит отметил, что она называется улицей Мудрости.
С несвойственной ему непредусмотрительностью он не сообщил своим товарищам-мореплавателям, что в голове Героя, охраняющего вход в гавань Ривеника, устроена сигнальная станция с гелиографом. Весть о том, что в порт на борту «Нового сезона» входят дезертиры, могла достигнуть цели задолго до того, как они ступили на сушу...
Он вернулся в дом Одо самым запутанным и кружным путем, какой только удалось придумать. К тому времени самый сильный снегопад уже закончился.
— Приятно, что ты прибыл вовремя, — сказал Одо, заметив, что Шокерандит у порога обивает снег с сапог. — Я, брат и моя остальная семья как раз собирались в церковь, поблагодарить Бога за то, что «Новому сезону» в конце концов удалось добраться до цели. Ты ведь тоже пойдешь с нами?
— Да... конечно. Это будет частная церемония?
— Совершенно верно. Только для нас. Будет один священник и все.
Шокерандит оглянулся на Одима, и тот утвердительно кивнул.
— Ты собираешься вновь пуститься в путь, Лутерин, начать новое путешествие. Те, кто перенес вместе столько бед, опять должны расстаться. Эта церковная служба придется как нельзя более кстати, даже если ты и не веришь в Бога.
— Я поднимусь к Фашналгиду, приглашу и его.
Шокерандит торопливо взбежал по деревянной лестнице к комнате, которую любезно предоставил им Одо. Там он нашел Торес Лахл, лежащую под шкурами на его кровати.
— Ты должна работать, а не валяться в постели, — резко бросил ей Шокерандит. — Или ты все еще оплакиваешь мужа? Где капитан?
— Не знаю.
— Разыщи его, слышишь? Наверняка уже пьет где-нибудь.
Шокерандит бегом спустился вниз. Как только все семейство отбыло в церковь, Фашналгид со смехом выбрался из-под кровати. На лице Торес Лахл не появилось и тени улыбки.
— Мне нужна еда, а не молитва, — сказал капитан, внимательно глядя в окно. — И выпивка, о которой вспоминал твой друг, тоже не помешает...
Клан Одимов собрался во дворе, где до этого бесполезно копошились рабы, которые по длинным шестам спускались осматривать бак с биогазом, впрочем, без всякой видимой пользы, распространяя в белом от снега воздухе вонь, и только. Во дворе стоял гул от многочисленных голосов.
Появился Шокерандит. Несколько женщин, плывших вместе с ним на борту «Нового сезона», бросились к нему, чтобы обнять, в манере, свойственной скорее кай-джувекам, чем сиборналкам. Шокерандит, оставив свои прежние суровые привычки, не возражал против столь вольного обращения.
— Ах, Ривеник такой славный город, — сказала, взяв Шокерандита за руку, одна из тетушек, плотно завернутая в меха. — Столько красивых зданий, и вполне цивилизованно. Даже памятники есть. Я собираюсь заняться здесь изданием книжек стихов, открою маленькую типографию. Уверена, что найду тут свое счастье. Как ты считаешь, жителям гор и долин, таким людям как ты, понравится поэзия?
Но Шокерандит не успел открыть рот для ответа: дамочка отвернулась от него и схватила за рукав Эедапа Мун Одима.
— Вы наш герой, кузен, ибо привели наш корабль к спасению. Позвольте мне стоять в церкви рядом с вами. Мы пойдем рядом — к моей величайшей гордости.
— Для меня большая честь идти рядом с вами, тетя, — ответил Одим с мягкой улыбкой. Постепенно говорливая толпа потянулась со двора к воротам на улицу, а оттуда к ближайшей церкви.
— Мы горды тем, что ты идешь с нами, Лутерин, — сказал Одим, решивший развлечь юношу беседой, чтобы Лутерин не чувствовал себя оторванным от остальных участников церемонии. Потом Одим оглянулся по сторонам, довольный тем, что собралось сразу столько Одимов. Хотя их ряды сильно поредели после сражения с жирной смертью, то, что тела переживших болезнь стали крепче и шире в плечах, могло служить воздаянием за потери.
В церкви с высоким сводом Одим встал рядом с братом, и их локти соприкоснулись. Одим задумался, верит или нет (как не верил он сам) брат Одо в бога Азоиаксика. Он был слишком воспитан, чтобы в такой момент задать брату столь прямой вопрос; тайна — свойство людей, гласит пословица. Если в один прекрасный вечер брат решит открыть ему душу за стаканчиком вина — это другое дело. Сейчас же достаточно того, что брат стоит с ним рядом, что служба позволяет ему оплакать умерших, в том числе жену и детей и ненаглядную Беси Бесамитикахл, а также возрадоваться тому, что им самим удалось сохранить жизнь.
Трепещущий голос, бестелесный, бесполый, свободный от желаний и прихотей, свивал нить несколько утрированно-театрального покаяния и по спирали восходил к куполу церкви, словно желая оплести этой нитью перекрещивающиеся балки.
Распевая гимны вместе со всеми, Одим улыбнулся, чувствуя, как его душа воспаряет следом за голосом. Вера приносит облегчение! Даже желание веры несло в себе утешение.
Покуда собравшиеся в церкви хором распевали гимны, десять крепких солдат в сопровождении офицера промаршировали по улице и остановились у ворот дома Одирина Нан Одима. Сторож с поклоном открыл ворота. Солдаты оттолкнули сторожа и ворвались во двор, топча ковер только что выпавшего свежего снега.
Офицер отрывисто выкрикивал приказы. Четверки его людей отправились во все стороны обыскивать дом, с указанием останавливать всех, кто попытается выйти. Все обитатели должны были оставаться на местах.
— Абро Хакмо Астаб! — прорычал Харбин Фашналгид, выпрыгивая из постели. Только что он сидел в кровати полуодетый, одним глазом наблюдая через окошко за двором, другим скользя по страницам маленькой книжки стихов, откуда время от времени вычитывал Торес Лахл отдельные строфы. Повинуясь приказам хозяев, Торес занималась приготовлением пищи и как раз разжигала плиту, положив туда угли и горящую головню, которые принесла от рабов, с кухни.
Услышав запретное ругательство, Торес вздрогнула, хотя слышала эту ругань и раньше из уст солдат.
— Как мне нравится хорошо поставленный военный голос! «Под весенними небесами нет голосов слаще твоего...» — говорил Фашналгид. — «Стук армейских сапог». Да, вот и они. Пожаловали. Только посмотрите на этого молодого болвана-лейтенанта, форма новенькая. Я тоже был когда-то...
Фашналгид внимательно посмотрел вниз, на отряд солдат, выстроившихся перед рабами, по-прежнему занятыми очисткой бака с биогазом и бросающими на вооруженных пришельцев полные недоверия взгляды.
Фашналгид зарычал, продемонстрировав белые зубы под щеткой усов. Выхватив шпагу, он диким взором обвел комнату, словно затравленный зверь. Торес Лахл, бледная и неподвижная, стояла, прижав руку к губам, с горящей головней в другой руке.
— Ага...
Фашналгид бросился вперед, выхватил у Торес головню и, оставляя за собой шлейф дыма, рванулся к окну. Он распахнул створки, высунулся чуть не по пояс и изо всех сил метнул головню вниз, во двор.
Воинских навыков он не потерял. Огненное пятно, описав в темноте точную параболу, исчезло в жерле бака с биогазом. На миг повисла тишина. Потом двор взорвался. Во все стороны полетели осколки плиток, выстилавших двор. В вечерней тьме поднялся огромный огненный столб с синим пламенем в центре.
С радостным воплем Фашналгид устремился через комнату к двери и широко ее распахнул. За дверью стоял молодой солдат, в нерешительности обернувшийся на взрыв, в ту сторону, откуда только что пришел. Фашналгид без промедления бросился на солдата с кулаками и сбил того с ног. Солдат кубарем покатился вниз по лестнице и без движения замер у ее подножия, видимо со сломанной шеей.
— Теперь придется бежать со всех ног, женщина, от этого зависят наши жизни, — крикнул Харбин Торес Лахл и схватил ее за руку.
— Лутерин... — прошептала она, но, слишком испуганная, чтобы попробовать что-то предпринять, покорно последовала за капитаном. Они выскочили на улицу. Внизу, во дворе царила паника. Газ продолжал гореть. Одимы, слишком юные, слишком старые или слишком толстые для того, чтобы отправиться в церковь, бегали по двору вместе с солдатами. Здесь же метался скот. Умный лейтенант пару раз пальнул в небо. Рабы кричали. Один из домов загорелся.
Обогнуть кучу-малу и выскользнуть за ворота не составило труда.
Как только они оказались на улице, Фашналгид пошел спокойным шагом и убрал шпагу, чтобы не привлекать внимания.
Они вошли на церковный двор.
Капитан толкнул женщину за контрфорс, задыхаясь от волнения. Внутри пели гимны богу Азоиаксику. От восторга Фашналгид больно схватил Торес за предплечье.
— Эти скопцы и здесь нас настигли... Даже в этом ледяном болоте...
— Отпустите меня. Мне больно.
— Отпущу, отпущу. А ты войдешь в церковь и позовешь Шокерандита. Скажи ему, что солдаты пытались схватить нас в доме его приятелей. На корабль нам больше дороги нет. Если он уже договорился насчет упряжки, то нужно ехать в Харнабхар как можно скорее. Иди и скажи это ему.
Он подтолкнул Торес в спину, чтобы та поторапливалась.
— Скажи ему, что они собираются нас повесить.
К тому времени, как Торес Лахл появилась на улице с Шокерандитом, вокруг прошло много народу, и не только мирных прохожих. Глядя на выбегающих с криками ужаса Одимов, Фашналгид спросил:
— Лутерин, ты уже договорился насчет упряжки? Мы можем уехать немедленно?
— Зачем ты разрушил дом Одимов? И это после того, что они сделали для нас? — разгневанно спросил Шокерандит, тоже с тревогой наблюдая за беспорядком.
— Не стоит так доверять Одимам. Они ведь купцы. А нам нужно уносить ноги. Армия ищет нас. Не забывай, твоя драгоценная Торес Лахл числится беглой рабыней. Ты знаешь, какое за это полагается наказание? Так что с упряжкой?
— Мы сможем получить упряжку в конторе, когда взойдет Беталикс. Что-то ты слишком быстро передумал... почему?
— И где нам придется прятаться до утра?
Шокерандит поразмыслил.
— У меня тут есть знакомый, друг отца, по имени Хернисарах. Он и его жена примут нас и спрячут до рассвета... Но мне нужно сходить к Одимам, попрощаться.
Фашналгид наставил на него толстый палец.
— Не вздумай сделать такую глупость. Тебя повесят. Там везде полно солдат. Но ты ведь ни при чем, верно?
— Ладно, безумец. Оставим перебранку, лучше скажи, отчего ты так внезапно изменил планы? Еще утром ты собирался отплыть в Кампаннлат.
Фашналгид улыбнулся.
— Предположим, мне внезапно захотелось приблизиться к Богу. Я решил отправиться с тобой и с твоей рабыней в Священный Харнабхар.
Глава 10
Мертвые не говорят о политике
В шестой день шестого теннера шестого малого года синод Церкви Грозного Мира собрался в Аскитоше.
Более мелкая церковная рыбешка почитала за счастье встречаться в задних комнатах дворца верховного священника. Встреча пятнадцати дигнитариев, составляющих синод, происходила в самом дворце. Они представляли как духовную, так и мирскую и военную ветви церковной организации. Тяготы конторской работы лежали на них тяжким грузом. Этим людям не разрешалось почивать на лаврах. И они не были расположены шутить.
Но человек остается человеком, и у каждого из пятнадцати были свои слабости. Один регулярно напивался, начиная с четырех часов дня. Кто-то прятал в своих покоях юных рабынь или рабов. Другие имели иные диковинные пристрастия и практиковали иные способы растления. Тем не менее большая их часть преданно служила церкви и отстаивала ее интересы. А поскольку в эти времена тяжело было найти хороших людей, эти пятнадцать слыли хорошими людьми.
Самым преданным из пятнадцати считался Чубсалид, уроженец Брибахра, взращенный святыми отцами в лоне церкви, ныне старший верховный священник Церкви Грозного Мира, полномочный представитель бога Азоиаксика на Гелликонии, бога, который существовал прежде жизни, стержня коловращения мира.
Самые внимательные духовные лица ни разу ни одним глазком не подглядели, чтобы рука Чубсалида подносила к его губам бутылку. Если у него и были какие-либо необычные сексуальные пристрастия, то они оставались тайной между ним и создателем. Если он когда-нибудь испытывал страх, гнев или печаль, то даже тень этих эмоций никогда не отражалась на его розовом лице. И он был умен.
В отличие от олигархии, устраивавшей собрания на Ледяном Холме, менее чем в миле от храма, синод опирался на широкую поддержку масс. Церковь открыто отстаивала нужды народа, поднимала дух людей и поддерживала их в минуту испытаний. И хранила нейтральное молчание касательно паука.
В отличие от олигарха, которого никто и никогда не видел и чей образ в устрашенном общественном воображении более всего соответствовал огромному ракообразному с пугающе гипертрофированными клешнями, верховный священник Чубсалид снисходил до пешего хождения среди бедных и был популярным и частым гостем на службах своей паствы. Он выглядел до последней черточки верховным священником — гордая осанка, грубоватая, но представительная внешность и гордая грива седых волос. Когда Чубсалид говорил, люди с готовностью и желанием внимали ему. Его речи часто были далеки от благочестия, но неизменно исполнены мудрости: он мог заставить аудиторию и смеяться, и возносить молитвы.
Дискуссии на синодальных собраниях велись на высоком сибише и изобиловали оговорками, изысканно-сложными вводными, разноцветными, словно радуга, глагольными формами. Однако нынешняя встреча преследовала совершенно практическую цель и касалась ухудшения отношений между двумя великими правящими силами Сиборнала — государством и церковью.
Церковь с волнением следила за тем, как раз от раза указы государства становились все более жестокими. Один из синодальных священников говорил об этом, обращаясь к собранию:
— Новое ограничение прав личности актом «О проживании» и подобные ему указы государство выдает/продолжает выдавать за борьбу с надвигающейся чумой. Но эти указы повлекли за собой не меньше/столько же потерь, сколько повлекла/влечет/могла бы повлечь чума. Бедные подвергаются обвинениям и арестам за бродяжничество или умирают от холода.
Священник был стар и сед и говорил звонким, серебристым, как его волосы, голосом, и убежденность, звучавшая в этом голосе, была различима в самом дальнем конце комнаты.
— За этим жестоким актом легко просматривается движение политической мысли. По мере того как фермы на севере приходят/будут приходить в упадок, крестьяне и фермеры начнут продвигаться к городу, где станут искать для себя убежище всеми возможными способами, чаще всего в условиях человеческой скученности и нужды. Там им неминуемо грозит голод. Я надеюсь, что не прослыву циником, если скажу, что гибель стольких людей вполне соответствует целям государства. Мертвые не говорят о политике.
— И в случае неприменения указа городам, по-вашему, грозил бы упадок? Или даже восстание? — спросили священника с дальнего конца стола.
— В дни моей молодости говорили, что сиборнальцы работают для того, чтобы жить, женятся для продолжения жизни и всю жизнь мечтают о хорошей жизни, — ответил серебристый голос. — Вот только восстания нам неизвестны. Это не в нашем стиле. Смуту мы оставим на долю людей с Дикого Континента. До сих пор церковь никак не высказалась об этих ограничительных указах. Теперь, я думаю, мы можем обсудить наиболее выдающийся в реакционном смысле указ «О запрете на паук».
— В пауке нет никакой политики. Как у нас нет никакой заинтересованности в пауке.
— До сих пор государство тоже никак не было политически заинтересовано в пауке. Ввиду того, что мертвые не интересуются политикой, это ровно в той же мере имеет/будет иметь отношение к пауку, и государство это отлично понимает. Как бы там ни было, государство официально приняло закон, запрещающий заниматься пауком. Этот закон причинил/причиняет/будет причинять дополнительные страдания пастве, для которой — простите за сказанное, но это правда, — паук был единственным утешением, являясь неотъемлемой частью жизни, как, скажем, роды.
Бедные незаслуженно терпят наказание, словно это они виноваты в приходе Зимы. Я предлагаю церкви официально выступить против последних деяний государства.
Совершено лысый старик с совершенно бесцветной кожей поднялся с места, опираясь на две трости, и заговорил:
— Возможно, дела обстоят именно так, как вы говорите, братья. Олигархия стискивает наше горло в своем кулаке, как петля — шею повешенного. Но я думаю, что именно так все и должно обстоять. Подумайте о будущем. Очень скоро наши потомки окажутся/оказались на пороге двух веков Вейр-Зимы. Олигархия исходит из того, что ужесточение природных условий требует соответственного ужесточения общественного порядка.
Позвольте напомнить вам о страшном ругательстве на сибише, о ругательстве, которое запрещено произносить. Это ругательство принято понимать как жесточайшее оскорбление, и не случайно. И тем не менее, это ругательство вызывает восхищение. Я не рискну/не рисковал повторять это ругательство в присутствии собрания, но все равно утверждаю, что продолжаю восхищаться его точностью и силой.
Старик выпрямился. В собрании было несколько человек, убежденных в том, что старик вот-вот осквернит свои уста запретной бранью. Но старик избрал другой ход.