ГРИМВИТСКАЯ ВПАДИНА
— Твой отец? Это невозможно, — запинаясь, произношу я. — Человек на этой фотографии давно мертв.
В пустынной небольшой впадине над самой землей пролетела сова. Она облетела впадину кругом, высматривая добычу, когда небо едва-едва посветлело. Осыпавшиеся останки кладки тут и там виднелись в траве равнины, но ничего съедобного не шевельнулось в тени крыльев хищницы. Она снова закружила, сужая зону поисков, пока ей не попался подходящий для отдыха валун.
Я нащупываю скованными руками цепочку, открываю зубами медальон и показываю ей. София рассматривает его, прекращает всхлипывать и явно растеряна.
Мощные крылья мастерски управляли полетом, пока не раскрылись в последнем взмахе, после чего птица приземлилась на камень. Она пригладила перышки, даже не подозревая, что пересекла кольцо защитных заклятий, не дозволяющее существам более разумным подступить так близко к развалинам.
— Это же… такая же фотография, — говорит она и, судя по ее виду, чувствует то же, что и я. Она совершенно огорошена. — Эмма, это действительно мой отец.
Ей скоро нужно было возвращаться к родному гнезду.
Филипп растерянно смотрит то на меня, то на Софию, то на медальон.
— Эмма, откуда у тебя снимок?
Валун под ней содрогнулся. Застигнутая врасплох, она немедленно поднялась в воздух. Яркое густое свечение заструилось из-под земли, приглушенное слоями земли и камней, Но не укрывшееся от зоркого совиного глаза. Она полетела прочь из этого нехорошего места на пределе возможностей своих крыльев.
— От матери. Она говорила, что это мой отец, — шепчу я. — Шарль-Филипп Шевалье. Он умер до моего рождения, выполняя поручение от «Врачей без границ». — Я тяжело вздыхаю.
Все трое озадаченно глядят на меня, а до меня постепенно доходит, что все это значит.
Некоторое время земля продолжала сотрясаться, иссеченные непогодой камни кладки скатывались в траву. Постепенно странный свет померк и земля замерла. Опустилась тревожная тишина.
Мой прошлый мир разлетается на тысячи частей, теперь его нужно собрать заново. Они оба живы. Моя мать и мой отец!
ЛИЛИТ
Лилит открыла глаза, вернувшись в коттедж после осады фермерского дома. Зрачки присвоенных ею глаз сократились, привыкая к тусклому свету, струящемуся через окна. Ее дух чувствовал себя неуклюжим и неповоротливым, находясь в чьей-то плоти, но у кожи и костей были свои преимущества.
Она перекатилась на постели в поисках Джеймса, намереваясь утолить свой всегдашний голод. Его не было. Она резко села, невзирая на мышечную боль в чужом теле.
Глава 30
Где он может быть? Она не давала ему позволения просыпаться.
Она стремительно встала с постели, разбрасывая по сторонам подушки и одеяла. Джеймса нигде не было видно, хотя его одежда была разбросана по полу. Невозможно. Он не мог вынырнуть из моря самосозерцания без посторонней помощи.
— Но тогда вы были бы сестрами по отцу! — Филипп высказывает то, что мне даже на ум не приходило.
Она остановилась и посмотрела на отражение своей наготы в темном стекле. При обычных обстоятельствах она могла бы полюбоваться этим безупречным телом, но не теперь.
Но он все же прав. И внезапно у меня с глаз словно падает пелена. Я понимаю, почему мне София кажется знакомой: мы же похожи. Об этом можно сказать не с первого взгляда, у нее слишком круглое лицо, но есть у нас и общие черты.
Кто-то украл у нее Джеймса.
— И как это нам поможет? — Том на взводе, я вижу, что он едва сдерживается. — Что это нам дает?
Непрочная деревянная дверь рассыпалась в щепки от ее гнева. Лилит прошла по снегу и деревянным обломкам, прощупывая окрестности восприятием, расширяя охват. Небо было низким и угрожающим, а ее маленькая долина угнездилась меж очертаний двух холмов. В пределах долины законы природы подчинялись ее воле. Ничто не росло, ничто не двигалось, ничто не жило без ее дозволения.
Я закусываю губу:
Однако, несмотря на ее полный контроль над природой, Джеймса и след простыл.
— Том, Филипп, вы помните, что я вас спрашивала, как вы сюда попали?
Куда девались тени-кандалы? Даже если бы Джеймс смог прийти в сознание, их ему было бы не одолеть. Они бы стреножили его, окутали складками теней, из которых не вырваться даже адепту Адонай Мелех, как не удалось вырваться Рэйчел.
Оба кивают.
Лилит призвала черных, похожих на ленты тварей, но они не откликнулись на зов. Ища этому объяснение, она увидела на снегу кольца пепла.
— Хорошо, тогда слушайте.
Лишь немногие существа обладали достаточной силой вернуть тени-кандалы назад в промежутки между оболочками мироздания, и лишь одно из этих существ могло свободно перемещаться в этом мире. Зная теперь, с кем имеет дело, Лилит села на снег, скрестив ноги, и отпустила свой дух на свободу из телесного плена.
Настал момент, когда я должна рассказать им о причине своего появления здесь. Больше не могу удерживать в себе гору информации.
Джеймс не мог уйти далеко. Даже если он научится скрывать от нее свое присутствие, она все равно его найдет. Она знает его. Ему не спрятаться. От нее ему не укрыться. Никогда.
Набираю побольше воздуха в легкие и выкладываю все. Про несчастный случай, про пакет с альбомом, про снимки. Ничего не упускаю, даже свои подозрения по поводу остальных. Сообщаю о находке в комнате Николетты, газетной вырезке о Себастиане и студентке, которая покончила с собой в клинике, где работала моя мать. Я почти закончила, хочу рассказать самое страшное — о комнате с мониторами и Николетте, но в последней момент сдерживаюсь. Если там наверху сидит Себастиан и подслушивает, такое заявление — это мой смертный приговор.
Зов пришел, когда ее дух взмыл вверх. Он цеплялся за ее бесплотную сущность, зов настойчивый, необоримый. Ее влекло в Аваддон.
Я заканчиваю, и воцаряется гнетущая неловкая тишина.
Не сейчас, бездари и кретины!
— Ты все это серьезно? Считаешь, один из нас может оказаться убийцей твоей матери? — София качает головой. Ее светлые блестящие волосы кажутся седыми, как у семидесятилетней. — Это же бред.
Она метнула насмешливую ярость, как снаряд, в жерло туннеля, открывшегося над ее головой, зная, что ей нужно отыскать Джеймса. После того как Тагирирону не удалось захватить темноволосую девушку, Джеймс был единственным из каббалы, кто был подконтролен им. Нельзя дать ему уйти. Не сейчас.
— Прежде чем мы все встретились здесь, мы совершенно не знали друг друга, — говорит Том, его голос почти не слышен. — Что за идиотские идеи?
Проход материализовался как воронка пустоты. Она сопротивлялась его всасывающей силе, чтобы остаться и найти Джеймса, но призыв был сильнее ее. Она мельком увидела картину, как он, голый, пробирается по сугробам, и тут воронка ее поглотила. Она мерцала, заглатывая Лилит, поглощая ее яростные вопли, а после вмиг исчезла.
— Погодите-ка, — вмешивается Филипп, — я не считаю идею такой уж бредовой. Все-таки после автокатастрофы обнаружили один труп, который не смогли опознать, а тело твоей матери так и не нашли до сегодняшнего дня. Это заставляет задуматься, правда? Например, могло случиться так, что мать Эммы поймала кого-нибудь из нас в клинике за воровством наркотиков или что-нибудь еще.
Низкие раскаты грома прокатились по холмам, возвещая приближение дождя. Небеса разверзлись, и разразился ливень, безжалостно хлестал землю ледяными струями.
— Ты ведь сам в это не веришь, — говорит Том, но я благодарна Филиппу за то, что он меня защищает. Тот, о котором я думаю, мог бы стать Гомером! Я вдруг краснею. Может, София и права. Мое недоверие — всего лишь доказательство того, что со мной что-то не так.
Забытая всеми обнаженная фигура сидела под дождем, даже не мигая, а дождь заливал ее пустые зеленые глаза.
Но тут я кое-что вспоминаю.
— А не знает ли кто-нибудь из вас студентки, которая покончила с собой? — спрашиваю я. — Может, в этом связь?
САММАЭЛЬ
Остальные качают головами, а я опускаю голову на руки. Нет, в этом точно нет никакого смысла. Студентка была связана с Себастианом, а не с остальными.
Саммаэль отступил от сапфира, когда клич был брошен. Сила зова волнами расходилась от камня, собирая остальных Повелителей Суровости. Эта команда до сих пор отзывалась покалыванием в его руке. Ах, как сладка была эта власть! Снова прикоснуться к ней, попробовать ее на вкус, на ощупь, своей собственной плотью. Это было удовольствие настолько утонченное, что его едва можно было вынести.
У Филиппа рождается идея.
Как они научились жить без этого?
— А когда снимали ваши ролики, Эмма тоже была в кадре? — спрашивает он всех.
Вспышка света померкла, угасли бесцветные языки пламени, в глубине камня мерцали пять точек. Одна погасла — магический камень распознал его присутствие в Аваддоне. Было возмутительно, что этот бездушный предмет и есть его страж, но к камню его приковывала сила, которую даже ему было не постичь.
— Да, но как это связано с ее матерью? — выпаливает София.
Мы горячо спорим, будто очнулись от комы. А я с прискорбием сознаю, что нас не только подслушивают, за нами еще и подсматривают. Но как намекнуть на это остальным, не вызвав подозрений и не выказав себя? И даже если Гомер подслушивает наши разговоры, хуже ведь уже не будет, не так ли?
Зияющая темная круговерть раскрылась над Саммаэлем, сотрясая зал. Тень отделилась от пустоты и стремительно увеличивалась, пока оттуда с жутким криком не вылетела гигантская птица. Ее перья были иссиня-черными, а клюв — чуть меньше руки Саммаэля.
— Так, все с самого начала. Должна быть связь, — говорю я. — Нас всех вызвали в лагерь, правильно? Том, ты действительно уверен, что запрос на участие отправлял именно твой отец?
Второй огонек погас внутри сапфира, будто в сердце драгоценного камня его задул ветер.
Том смотрит на меня громадными от удивления глазами, потом качает головой.
Над головой Саммаэля кружил огромный ворон, мощные крылья гоняли воздух по всему залу. Он стоял неподвижно, ждал, пока птица не выберет одно из тел. Ворон с криком устремился вниз и уселся на край одного из саркофагов с телом. Ворон медлил, склонив голову и уставив на Саммаэля один черный блестящий глаз. Тот не двинулся с места, так же глядя в ответ немигающим фиалковым взглядом.
— Я просто сразу на него подумал, он постоянно выкидывает подобные номера. Но… — Он умолкает.
Тайное собрание созвано, и не время теперь выказывать слабость или неуверенность.
Я киваю.
— Филипп здесь, потому что его отец в тюрьме, а его матери предоставили шанс отправить ребенка в лагерь для детей заключенных.
Ворон пожал крыльями очень по-человечески — и впился когтями в неподвижное тело. Когти прошли сквозь кожу, не оставив и следа, хищник и его жертва сливались воедино. В какой-то момент Саммаэль видел их обоих одновременно — человеческую грудь закрывали вороновы крылья. После чего вторая фигура, похожая на Саммаэля, поднялась.
— София, а почему ты здесь?
Девочка колеблется.
— Приветствую тебя, Саммаэль.
— Мой отец получил информацию о «Transnational Youth Foundation» от коллеги, который заверял, что после пребывания в этом лагере у меня не останется никаких фобий.
— Приветствую и тебя, Орев Зарак. Благодарю за прибытие.
— Это доказывает лишь то, что кто-то хотел свести нас всех четверых здесь, — вздыхает Том. — Но зачем?
Орев Зарак, Ворон Раздора, кивнул издевательски-любезно. Внешне он был копией Саммаэля, его отличали только манерность и стать.
— В случае с Софией и Эммой ответ лежит на поверхности.
— Ну, выбора-то ты мне не дал. Зов Аваддона не оставишь без внимания.
Мы с Софией неловко переглядываемся.
— Твоя правда, но я счел, что это место подчеркнет серьезность ситуации, — ответил Саммаэль, обведя рукой остальные тела.
— Но может статься и так, — говорит София, — что твоя мать наобум выбрала какую-то фотографию и назвала этого человека твоим отцом, потому что у нее просто не было другой.
Орев Зарак собирался ответить, когда открылись еще одни врата. В этот раз врата были текучей массой тьмы. Никаких физических очертаний, глазу было не за что зацепиться, да и не было у тьмы никаких углов. Еще одна тень выбралась наружу.
Могу представить, как сейчас тяжело Софии, но знаю, несмотря на всю ложь, мама этого не смогла бы сделать. Но я не думаю о своем отце, который, возможно, все еще жив, и о том, что для меня все это значит. Не сейчас!
Отвратительная вонь наполнила зал, и ноздри Саммаэля затрепетали от омерзения. Запах! Не сдерживаемая препонами человеческого обоняния, густая гнилостная вонь была почти невыносима для его недавно разбуженного тела. Странно, но от вони он почувствовал себя более живым, чем когда либо, и это только укрепило его решимость.
— Родство не может быть связующим звеном, потому что мы ведь не все родственники, — говорит Том.
Остальные Падшие подчинятся его воле. Они должны.
— Мы никогда до этого не встречались, разве нет? Мы живем в разных городах, и нет ничего, чтобы нас объединяло.
Густая, тягучая жижа заструилась из врат, она падала на пол, образуя лужу на древних плитах пола. Запах был тошнотворным, и он отвернулся, заметив, что только два огонька остались гореть внутри сапфира.
— Должно что-то быть. — Филипп осматривает всех по очереди. — Может, мы родились в один день? Или роды проходили в одной и той же клинике? Может, вы были когда-то в клинике, где работала мама Эммы? — Он поворачивается ко мне. — Как называется клиника и где находится?
— Это клиника Святой Марии в Мюнхене, но…
Лужа испражнений сгустилась у него на глазах, в ней пульсировала жизнь. Из омерзительного болота выступила бесформенная фигура. Едва ли человекоподобная, несмотря на наличие двух ног разной длины, фигура, казалось, разлагалась на ходу. Ее внутренние органы были отчасти видны, по ним сквозь все отвратительное тело пульсировала черная слизь. Вонь усилилась, когда тварь прищурила один молочно-белый глаз, тогда как два других были наглухо залеплены гноем.
— Я родился в больнице, в Аахене, — перебивает меня Том. — Пятого января 1996 года.
— Привет, Гамалиэль, — сказал Орев Зарак. — Присоединяйся к маленькому пикнику, который затеял Саммаэль.
— А я почти на год младше. И родилась десятого ноября. А в больнице я была только один раз с аппендицитом. Впрочем, это было в Берлине, мы там долго жили. — София вздрагивает, словно от холода. — Мне кажется, будто мы попали в лапы к конченым психопатам. С каких пор таким людям нужны логические причины, чтобы что-то делать? Может, нас просто взяли в этот лагерь по нашим заявкам. Да сейчас полно таких странных случаев. Помните, эти три девочки из Огайо, их забрали прямо из дома, в котором их продержали десять лет? — У нее по щекам снова текут слезы.
Тварь шагнула к нему, качаясь, и прорычала что-то невнятное сквозь лоскуты мертвой кожи возле рта.
Неожиданно над нами раздается грохот. Мы дружно вздрагиваем, я тоже пугаюсь, хотя и подозревала, что здесь есть динамик.
— Избавь меня от излишней театральности, Гамалиэль, и оденься наконец, — сказал Саммаэль.
— Радуюсь, что вы все основательно обдумали, — раздается из динамика где-то над нашими головами. Хотя голос изменен и снова слышатся металлические нотки, сарказм явственно различим.
Тварь снова заворчала, но повернулась и метнулась по воздуху на добрых семь метров, приземлившись на одно из тел. Бледная плоть впитала ее, и фигура пошевелилась.
— Нас подслушивают, — шепчет Том.
— Не признаешь ты яркую индивидуальность, — проворчал Гамалиэль. — Ты, Саммаэль, всегда был занудой.
— И, наверное, даже подсматривают за нами, — тихо добавляю я, но так, чтобы остальные поняли, что здесь происходит.
Саммаэль не успел ответить, а две пасти врат уже распахнулись перед ним. Из первой с пронзительным воплем ярости вылетела Лилит. Даже будучи духом, она приняла форму женщины — прекрасной, обнаженной, не считая завитков черных волос, сплетающихся вокруг головы в ореол смерти. Она парила над Саммаэлем, ее изумрудные глаза горели яростью.
— Эмма, какая ты хитрая, — говорит голос. — Но я включился не для того, чтобы с вами болтать. Прошел час, но никто из ваших родителей не объявился. Очевидно, вы не очень убедительно говорили на камеру. Боюсь, мне придется объясняться доступнее.
— Зачем?
Я пытаюсь сконцентрироваться на голосе.
— Так было нужно, — ответил Саммаэль.
— Что это значит, Себастиан? — произнеся эти слова, тут же прикусываю язык. До чего же глупо! Если это Себастиан, то он надел маску не без причины. Это значит, что он не хочет, чтобы его узнали. Стал бы он так изгаляться, если бы все равно собирался нас убить?
— Ты оторвал меня! — Ее голос был тихим и угрожающим.
Снова этот смех.
Лилит не могла причинить ему вреда, но планы Саммаэля зависели от того, умерит ли она свои аппетиты.
— Это проще простого. Мне так или иначе нужно подогнать ваших родителей. Но я же не изверг. Кому-то из вас нужно умереть. Вы посоветуйтесь, можете даже выбрать, кто станет жертвой!
— Займи свое место и встань рядом с нами. Чем скорее мы завершим это, тем скорее ты вернешься к тому, что мы прервали.
Треск и шипение стихают. Микрофон выключен, и мы погружаемся в тишину, которая ложится на нас черным саваном.
Лилит смерила его взглядом кобры, приготовившейся к броску, но сделала, как он велел. Прекрасная нимфа исчезла ее дух по спирали устремился в неподвижную грудь, словно маленький черный торнадо. Как и остальные тела, ее тело было лишено половых признаков и все же сохраняло оттенок женственности.
Саммаэль повернулся, чтобы не пропустить последнего из прибывших. Тагирирон был почти невидим — он был чуть заметнее жаркого марева, искривляющего воздух. Очевидно, перенапряг силы, атакуя деревенский дом.
— Давай, — сказал Саммаэль с ноткой нетерпения, — займи свое место.
…и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь. (Евангелие от Матфея 24:12)
— Я не могу, — сказал Тагирирон. Речь его была едва слышным шепотом. — Если я надену плоть здесь, то не смогу уйти отсюда, пока не восстановлюсь.
— У тебя и так не хватит мощи, чтобы создать врата из Аваддона, так что можешь прямо сейчас начинать излечение. — Саммаэль даже не пытался скрыть свое пренебрежение. — Зачем ты вообще потратил столько сил, нападая на Пятигранную каббалу? Это было глупо и расточительно.
— Я хочу его увидеть! — умоляла Агнесса.
— Мне посмели помешать, а я не смог с этим смириться, — признал Тагирирон. — К тому же я был уверен, что мне удастся сломить их.
Ее унесло последней сильной волной прочь из мира бесконечной боли под милосердное черное покрывало мрака, и оно обернуло ее. Но теперь Агнесса снова здесь, и у нее лишь одно желание.
— Ты так и не научился ничему с тех пор, как нас низвергли? — спросил Саммаэль с сардонической усмешкой, исказившей его черты.
Тагирирон не ответил, он медленно парил к последнему неподвижному телу. Его дух окружил тело некоей мерцающей аурой. Оживление заняло больше времени, чем в любом из предыдущих случаев.
Тагирирон сел в саркофаге, потом неуклюже, будто тело его закоченело, выбрался из гробницы. Пять пар фиалковых глаз посмотрели друг на друга впервые за много веков. Момент был критический, тут нужно было действовать осмотрительно.
— Я хочу его увидеть, — повторила она.
— Зачем меня сюда призвали? — вопросила Лилит, вышагивая вокруг собравшихся, словно пантера в клетке.
Саммаэль оставил ее вопрос без внимания. Он уселся на теплые плиты пола в позе лотоса, скрестив руки так, что каждая из ладоней оказалась на противоположном колене. Это была древняя поза, символизирующая доверие, ибо любой принявший ее не мог напасть на другого.
Но никто не ответил ей. Они были заняты.
— Я привел вас сюда, — молвил Саммаэль, — чтобы понять, захотите ли вы снова обрести то, что некогда было вашим.
Медсестра давила ей на живот, чтобы вышло детское место. Почему она ничего не слышит? Он разве не должен кричать? Плакать?
Он остался неподвижным, оценивая их реакцию. Тагирирон сел первым, повторив его позу. Невелика победа — у Тагирирона практически не было выбора.
— Мальчик или девочка? — спросила она и безудержно заревела, Агнесса совершенно вымоталась после родов.
Орев Зарак посмотрел на стоящего напротив Гамалиэля.
Вдруг возле нее появилась сестра Гертруда. Во время схваток последние двенадцать часов она держалась поодаль.
— Что ты имеешь в виду?
— Его уже унесли. Позорное дитя родилось мертвым. Ты была слишком медлительна, это его убило.
— Сядь, — позвал Саммаэль. — Сядь, как мы сидели до Низвержения, до того, как нас несправедливо лишили милости, пока Адамовы дети не узурпировали нашу власть.
— Нет! — тяжело дышала Агнесса.
Орев Зарак колебался.
Нет, Дева Мария защищала и никогда не покидала. Агнесса была под защитой, когда ее вынесли из комнаты, когда покормили и перевязали стигматы. Даже когда Агнессу принуждали принять лекарства и поговорить с евангелистским священником, который вел себя, словно изгонял демонов.
— Сядь, — призвал Саммаэль, и в его тоне засквозили повелительные нотки. — Я напомню вам обо всем, что поставлено на карту.
Все время Царица Небесная пребывала с ней и с ребенком, потому что Дева Мария милостива.
Агнесса тихо забормотала:
Выражение лица Орев Зарака ожесточилось, но Гамалиэль сел подле Тагирирона.
— Пресвятая Дева Мария, матерь Божья, помоги мне…
Но Гертруда грубо оборвала ее и еще раз произнесла:
Лилит перестала ходить туда-сюда и настороженно посмотрела на них.
— Дитя от греха мертво.
— Что это ты задумал? — требовательно спросила она. — Зачем напоминать нам о том, что давно известно?
Господь тяжело испытывает нас. Вся эта боль — ничто. Слезы потоками текли по лицу Агнессы.
— Отдайте мне моего ребенка! Я должна увидеть его.
Саммаэль вгляделся в глубину ее глаз. Она была готова слушать. Ему это было видно.
— На твоем месте я была бы осторожна в своих желаниях, — рассмеялась Гертруда.
Агнессу пробрал озноб. Гертруда еще никогда не смеялась.
— Сядь. — На этот раз это была просьба. И обещание. Орев Зарак опустился на корточки, усаживаясь в древнюю позу диалога. Лилит смотрела, как он присоединяется к собранию, но не двинулась, чтобы примкнуть к ним. На тот момент Саммаэль решил не обращать на это внимания.
— Что это значит?
— Тысячи лет мы участвовали в Испытании Столпов. Снова и снова Ипсиссими выступали против нас, но никто не одерживал решительной победы. Человечество остается неисправимо порочным, оно не в состоянии выбрать между двумя Столпами. Так мы закоснели в тщетной борьбе, а Адамовы дети бьются над проблемой, которой им никогда не решить.
— Ребенок был отмечен дьявольским позором своей матери.
— Ты стал философом, Саммаэль, — сказал Орев Зарак. От удивления он это почти прокаркал.
— Это ложь! — Агнесса смотрела на других сестер в поисках поддержки. Но никто ничего не говорил.
— Нет, всего лишь реалистом. Мы погрязли в навязанной нам борьбе, в которой невозможно победить. Поэтому я предлагаю самоустраниться.
«Помоги мне, Мария, смилостивься надо мной», — умоляла Агнесса в душе, но не проронила ни слова вслух.
— Невозможно, — сказал Гамалиэль. — Наши тела заточены в этой гробнице. У нас не будет надежды на спасение, если только мы не докажем свою правоту, показав, что человечество пошло по пути Суровости. Только после этого Айн Соф уничтожит следы неудачного эксперимента с детьми Адама и отпустит нас из Аваддона. Выйти из этой битвы — значит признать свое поражение.
— Меченый! — Гертруда больше не хохотала. Она с серьезным видом коснулась распятия, которое висело на шее, перекрестилась и присела на стул рядом с кроватью Агнессы, сложив руки в молитве:
— Вот здесь ты ошибаешься, — ответил Саммаэль. — Мы найдем себе замену.
— Мы хотим помолиться и поблагодарить Бога за то, что он спас такую нечестивицу.
Лилит слушала, но он на нее и не взглянул.
Всю красоту ты сотворил
— Чепуха, — возразил Орев Зарак. — Кто вообще может нас заменить?
— Пятигранная каббала.
И все мои грехи простил.
— Что? — Голос Тагирирона окреп от внезапной надежды, которую заронил в их души Саммаэль. — Как такое может произойти?
Лилит уставилась на Саммаэля, на лице ее отражалось раздумье.
Своей рукой меня укрой
— Ты не спятил, Саммаэль? Это невозможно. — Тон ее был категоричен.
— Я верю, что возможно, — ответил он с уверенностью, которая утихомирила остальных. — Сапфиру требуются пять тел, чтобы приковать их в Аваддоне. Он не знает, что тела требуются именно наши.
И охрани ночной покой.
Все разом заговорили, но Саммаэль поднял руку, требуя тишины.
— Гамалиэль прав. Нам нужно делать вид, что мы продолжаем подводить этих пятерых к пути Суровости. Совместными усилиями мы можем сыграть на слабостях Пятигранной каббалы, посеять раздор и противоречия. Но у них всегда должна оставаться свобода выбора. Овладением ничего не добиться. — Саммаэль увидел, как понимание осветило лицо Лилит.
Ночь опустилась на леса и поля,
— Нет! Я не позволю ему уйти.
— Ты уже упустила его, Лилит.
Под опекой Господней лежит вся земля.
— Я могу его вернуть! — прорычала она.
— Пусть они пока думают, что выиграли. Это сделает их более уязвимыми.
— Да, — согласился Орев Зарак. — В этом есть мудрость. Слушайте Саммаэля.
Я устала, иду спать,
— Нет. — В ее тоне отрицание смешалось с угрозой.
Забираюсь на кровать.
— Какая тебе радость от украденного человеческого тела взамен твоего собственного? — спросил Саммаэль. — Отрекись от обладания мальчишкой, дабы обрести нечто большее. — Он чувствовал, что она колеблется. — Неужели ты забыла, кем мы были когда-то? Неужели ты не хотела бы это вернуть?
Эмоции стремительно сменяли одна другую на лице Лилит.
Беды злые отведи
— Как было когда-то? Даже способность к репродукции? — Ее шепот был полон такой тоски, такого ожидания, что тронул даже черствое сердце Саммаэля.
— Я обещаю.
И за мною пригляди.
Она скользнула на пол, грациозно подгибая под себя ноги.
— Как?
— Аваддон неуязвим, — начал Саммаэль с ледяной улыбкой, — потому что стоит в отдалении от прочего Сущего. Есть только один момент, когда этот закон не срабатывает.
Если был сегодня грех,
— Во время Испытания Столпов, — молвил Гамалиэль задумчивым тоном.
— Точно. — Саммаэль даже не пытался скрыть свое торжество. — Мы должны похитить их из-под самого основания Столпа Милосердия.
За него прости нас всех,
— Но как? — повторил Тагирирон, чьи глаза мерцали алчным огнем.
Остальные четверо подались вперед — и так и сидели, пока Саммаэль разъяснял свой план. Все их противостояние его ведущей роли прошло, как только неизбежное падение Пятигранной каббалы стало очевидным.
Милость свою прояви,
Круг истории будет прерван. На этот раз человечество вернет Повелителей Суровости на их законное место.
Узы страха разорви.
МОРГАН
Солнце встало, но его частично скрывали деревья, растущие на восточных холмах. Ранние лучи пронизывали густую листву, от чего вокруг лежала странная красноватая дымка. Ветерок принес отчетливый запах угля и пепла.
Агнесса впервые в жизни не могла прочесть молитву, все ее тело просто выворачивало от тоски по ребенку. Она должна его увидеть, иначе сойдет с ума.
От деревенского дома почти ничего не осталось.
Гертруда поднялась, на мгновение замерла и потом снова села рядом с Агнессой. На минуту у девушки забрезжила надежда, что настоятельница все же покажет ребенка.
Они остановились на вершине холма и повернулись, как один, молча взирая на разрушения. Дом был сплошной дымящейся развалиной, синие плети дыма поднимались в рассветном воздухе. От огня стены дома разрушились, образовав вокруг фундамента каменное кольцо, как будто оставшееся от гигантского костра. Все внутри этого кольца выгорело дотла, даже павшие друзья и враги.
Вместо этого Гертруда прошептала ей на ухо:
От двух машин, припаркованных возле дома, остались едва узнаваемые исковерканные груды металла. Даже окружающий сад был искалечен и изрыт, будто о него точили огромные когти. Масштаб столь опустошительной жестокости был невероятен. Морган поежилась на холодном ветру.
— Ты же знаешь, мы не верим, что некрещеные дети попадают в ад, потому что дьявол забирает их души. — Она снова улыбнулась. — Ребенка мы похороним подобающим образом. Хотя ты этого и не заслужила. — Гертруда кивнула остальным сестрам, и те вместе с ней вышли из комнаты.
Выжившие тоже были не в лучшей форме. Эшвин тяжело опирался на Элиз и старался не наступать на поврежденную ногу. Лицо Эрика опухло, его покрывали синяки. Элиз выглядела на десять лет старше, так же чувствовала себя и Морган.
Агнесса осталась одна.
В самом плачевном состоянии был Гордон. Лидер, отдающий приказы, которого знала Морган, исчез, остался только пожилой человек, согбенный непомерным горем.
«Они не могут этого сделать! Даже если Господь и Дева Мария оставили меня, я должна увидеть ребенка, подержать его за руку. И все равно, что старая ведьма болтает». Агнесса села на кровати, в глазах сразу потемнело, и она съехала на подушки. «Медленно, Агнесса, — говорила она сама себе. — Еще медленнее».
Морган смотрела, как ветерок развеивает дым. Ее гнев на Гордона за смерть Ричарда развеялась точно так же. Утро было тихим, как будто и птицы не знали, как приветствовать такой рассвет. Она все вслушивалась, ждала воя сирен, возвещающих прибытие пожарных бригад, но никто так и не приехал.
Она попыталась встать снова, и ей удалось перевалить ноги через край кровати, коснуться ступнями пола, ощутила, как ослабла после родов. Не обращая внимания на кровь, струящуюся по ногам, Агнесса медленно, шаг за шагом направилась к двери.
Это зрелище напомнило ей о развалинах, которые они нашли в Гримвитскои впадине. Неужели там много веков назад случилось то же самое? Неужели история повторяется? Неужели выжившие тогда так же смотрели на свой тлеющий храм и задыхались от отчаяния, как она задыхается теперь?
«Я тебя найду, — думала она. — Я тебя найду, даже если мне придется ползти на край света. Я должна тебя хотя бы увидеть, прежде чем тебя похоронят».
По щекам Морган струились слезы, оставляя светлые тропинки на закопченном лице. До сих пор жизнь Морган была четко спланирована, она осторожно ступала с одной заботливо вырубленной для себя ступеньки на другую. В последние несколько недель все это изменилось. Все, что ей казалось доподлинно известным, ныне ставилось под сомнение. Даже ее смутные несформировавшиеся взгляды на Бога подверглись испытанию, но не было времени осмыслить и это.
Она добралась до выхода, схватилась за холодную ручку и повернула ее. Ничего.
Однако две вещи она знала точно.
Она не поверила в это. Она нажимала ручку снова и снова. Дергала ее, пока необузданная ярость не покинула тело и Агнесса не осела на пол. Она была слишком измотана, чтобы встать, сложила руки на пустой живот и хотела умереть вместе с ребенком. Последней к ней пришла мысль, что все же у Господа не было никакого плана для нее.
Первая: Ричард, Поррик и Марджи остались лежать среди пепла, они мертвы. Они уже не проснутся и не посмеются над этим воспоминанием за завтраком. Это реальность.
Для такого пустого места, как она, не может быть плана, лишь боль.
Вторая: ей уже не вернуться ни к своей диссертации, ни к той карьере, которую она так тщательно распланировала. Невозможно вернуться к той жизни после всего, что она увидела и узнала. Ее прежняя жизнь тлела вместе с обломками деревенского дома, но, на удивление, это не стало источником скорби.
Морган длинно, прерывисто вздохнула — и отвернулась от тлеющего дома. Солнце повисло над верхушками деревьев, и лучи заставили ее сощуриться. Почему-то ей подумалось о Ричарде и о том ордене, к которому он принадлежал.
Ордене Просветляющего Восхода.
Глава 31
Она улыбнулась сухой и горькой улыбкой. Решимость ее еще больше укрепилась. Она снова повернулась к дымящимся обломкам и попрощалась с тремя погибшими. Их дело было теперь ее делом. Их жертва требовала этого. Она доведет дело до конца, чего бы это ни стоило.
Вы слышите меня? Я обещаю.
У меня все еще комок в горле. Я боюсь, что остальные чувствуют то же самое, потому что никто не говорит ни слова.
Ветер всколыхнул траву, но не было иного знака, что ее клятва услышана.
Один из нас должен умереть.