* * *

Она вслушивается в звуки их сна: шорох простыней, шуршание спального мешка, в котором предпочитает спать Люк, расстегивая молнию, чтобы впустить прохладный воздух. Аннабель не может сомкнуть глаз. Ей нужно хорошо выспаться перед завтрашним пробегом до колонии Мартинсдейла, и к тому же этот день показался месяцем. Но она лежит с открытыми глазами, вслушиваясь в почти полную тишину. Странно, но ее тело расслаблено, а разум спокоен. Она слышит тихий шелест волн, набегающих на берег.

Беспокойство сродни движению по загруженной автостраде. Все время приходится следить за дорогой, лавировать в потоке, искать возможность вклиниться, испытывая терпение тех, кто вынужден тебя пропускать. Ты жмешь на газ, бьешь по тормозам, выискиваешь и оцениваешь опасность. Но здесь, в этом домике на колесах, нет ни трафика, ни автострады. Зато есть приятная компания и книги на полках. Здесь тихо и весело. Смех Доун Селесты звучит так, словно вода булькает в кастрюле, переливаясь через край. Каждый делает что хочет.

Как странно, думает она, что живут на свете люди, которые, возможно, не чувствуют этого бесконечного жужжания нервов и страха, ответственности и контроля. Без этого жужжания так тихо и спокойно. Может, и ей попробовать сделать выбор по душе? Может, у нее получится бросить свою тяжкую ношу ответственности за чувства других? Доктор Манн предлагала подумать об этом, но тогда это звучало как сумасшедшая, недостижимая цель.

Она закрывает глаза, всего на миг представляет себе, что отпускает это. Возвращает тяжелый груз проблем тем, кому он принадлежит. И, когда это происходит, она испытывает такое умиротворение, будто у нее на лбу лежит чья-то прохладная утешающая рука. Она в безопасности, с ней все в порядке, и буря где-то далеко, но не здесь.

19

Человеческое сердце перегоняет кровь через шестьдесят тысяч миль кровеносных сосудов.
За один день кровь пробегает в общей сложности двенадцать тысяч миль.
Каждый день сердце вырабатывает достаточно энергии, чтобы проехать на машине двадцать миль. Энергии, выработанной в течение всей жизни, хватило бы на полет до Луны и обратно.
Бег на две тысячи семьсот миль не вылечит разбитое сердце.


– Что ты пытаешься запомнить? – спрашивает Люк Мессенджер.

Он встает рано, вместе с ней. Придуманный Доун Селестой способ стирки и быстрой сушки одежды – складывая ее между двумя полотенцами и прессуя ногами, как давят виноград, – сработал на ура, и теперь Аннабель снова в своих коротких штанишках и сетчатой майке, а Люк испытывает в деле шелковые баскетбольные шорты. Он пытается бежать рядом с ней по сухому пустынному шоссе номер 12. Она догадывается, что он будет ее тормозить и ни за что не пробежит целых шестнадцать миль. Но на родине Доун Селесты каждый делает то, что хочет, и это означает, что он волен бежать, а Аннабель может бросить его в любой момент, когда сочтет нужным.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты держишь руку вот так. – Он демонстрирует, загибая по очереди пальцы, как будто считает до четырех. – Я иногда так делаю, чтобы не забыть, что надо купить в магазине.

Подловил.

– Ты тоже так делаешь? – Она хохочет. – Я пыталась запомнить кое-что из прочитанного, что не успела сохранить или записать.

– Что именно?

– Да ну, ты будешь смеяться.

– И не подумаю.

– Просто некоторые факты о сердце.

– О сердце как о душе или человеческом органе?

– И то и другое. Просто оно… живет внутри нас, а мы никогда об этом не задумываемся. Но если задуматься, понимаешь, какой это важный орган. Уму непостижимо, насколько мы зависим от этой мышцы размером с кулак.

Она сама не знает, с чего вдруг ее так прорвало. Наверное, потому что ее пробежки такие одинокие. В обычные дни она слышит только свой голос и голос Лоретты.

– Да, – произносит он. – Круто. – Он говорит серьезно, она в этом уверена. Похоже, он хочет еще что-то сказать, но не может. Дорога ровная, но он уже задыхается, как будто поднимается в гору. Смешной он все-таки в этих шортах – наверное, самый нелепый первый номер за всю историю баскетбола.

– Не знаю. Думаю, это то, что я хотела бы изучать, если будет такая возможность.

– Ух, – вырывается у него.

– Ты в порядке?

Лицо у него багровое. Он держится за сердце и вскоре останавливается, с трудом переводя дух. Он машет рукой, давая знак, чтобы дальше она бежала без него.

– Я умираю, – пищит он. – Не знаю, как ты это делаешь. У меня в груди все горит. Колики везде, где только может колоть.

– У тебя голос как у пони, если бы пони могли говорить.

– Ой, горю.

– Давай наперегонки!

– Жестоко. Ты садистка. – Он остается все дальше и дальше позади.

– Эй, ты прошел полмили, – бросает она через плечо.

Он сгибается пополам. Опять машет ей рукой, призывая продолжать путь без него. Хотя и в футболке с вдохновляющим логотипом Национальных парков Джона Мьюира, он выглядит побежденным.

Аннабель совестно оставлять его одного. Но она все еще пребывает в краях Доун Селесты, где каждый решает сам за себя.

Что будет, если она отбросит сразу все – не только мелкие угрызения совести и обязательства, но и замахнется на самые серьезные вызовы? Она вспоминает беседу с доктором Манн, которая задает тот же вопрос. Руки доктора Манн сложены на коленях, и она спокойно ждет ответа, как и умиротворяющий горный пейзаж на картине у нее за спиной. «Если ты отпустишь вину, что почувствуешь тогда?»

Пока Аннабель бежит по шоссе 12, вдоль растянувшихся на долгие мили заборов ранчо и мелькающих кое-где коровников и ферм, она включает воображение, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

Она отбрасывает тот факт, что все произошло по ее вине. Вместо этого говорит себе: это вина Хищника, и только Хищника.

Это равносильно попытке убедить себя в любой ереси: что Солнце вращается вокруг Земли; что люди умеют летать; что в мире нет насилия и жестокости. И все же – допустим, это удается. Отпускаем чувство вины, и что приходит вместо него?

Горе. Невыразимое, сокрушительное горе.

И не только. Что там еще? «Подойди поближе и посмотри», – говорит она себе.

О боже: ярость. Неконтролируемая, взрывная ярость.

Господи.

Она не знает, достаточно ли сильна для этого. Чувство вины и стыд – уже знакомая территория по сравнению с глубиной скорби и широтой гнева. Стыд давно сидит в ее сердце мерзким едким комком. Но горе и ярость, которые придут на смену стыду, могут испепелить ее, как вчерашние молнии, гонявшие по равнине в поисках одиноко стоящей жертвы.

* * *

Похоже, она приближается к цели, потому что вдали виднеются ряды ветряных мельниц, тихо и деловито размахивающих белыми крыльями. Ничего себе, сколько их! Она пытается сосчитать. Восемнадцать, двадцать? Теперь она замечает дорожный знак «ОКРУГ УИТЛЕНД».

Она не знает, удастся ли ей повстречать гуттеритов, если фургон припаркован в самом дальнем уголке их земель. Ее распирает любопытство, хотя и немного боязно. Однако, когда она сворачивает на дорогу, ведущую к колонии, встречают ее вовсе не гуттериты и даже не дедушка Эд. Сегодня это Доун Селеста с бутылкой воды. Ее сарафан – настоящий фейерверк красок.

– Эд будет здесь через пару часов. Он решил заодно и фильтры поменять. Люк дома, ждет тебя, как и обед. Мы уже совершили экскурсию. Я уверена, Люк с удовольствием покажет тебе окрестности. Удивительно, как они тут живут – коммуной, все общее. Но сексистские религиозные штучки… это не по мне, Аннабель. Представь только: всем заправляют мужчины. Женщины покорно плетутся сзади. «Работа друг на друга – высшая заповедь любви». Работа друг на друга или на него, Мистера Бигмена, шагающего впереди? Равенство и уважение – вот высшая заповедь любви. Но места здесь – настоящее произведение искусства.

Доун Селеста права, в чем Аннабель очень скоро убеждается. Теперь, когда она может оглянуться вокруг, когда земля перестает быть лишь пересеченной местностью, у нее захватывает дух от бескрайних полей, простирающихся под огромным небом. Даже богатому воображению вряд ли под силу создать столь живописное полотно. Вдалеке она замечает длинные амбары гуттеритов и ряды построек, с виду напоминающих переносные домики.

– Я немного завелась от всей этой дури, – признается Доун Селеста. – Еще в молодости я была гордой суфражисткой, маршировала за равные права и до сих пор остаюсь такой. Не могу поверить, что сегодня, в нынешнем веке, мы вообще говорим о таких вещах. Но что я вижу? Ты ведь должна быть без сил! А по тебе не скажешь. Выглядишь так, будто пробежалась трусцой по парку.

Аннабель с благодарностью заглатывает воду из бутылки.

– Я в порядке. Сегодня вроде полегче было. Хотя, кажется, у меня случилась протечка. Мой пузырь с водой? В рюкзаке все мокрое, и вода закончилась на полпути.

– Мне ли не знать, – смеется Доун Селеста. – Мой пузырь тоже протекает, особенно когда я начинаю хохотать.

Аннабель тоже смеется.

– Нет проблем. У нас есть клейкая лента, так что все исправим.

Люк лежит пластом на койке с книгой в руке. Он отрывается от чтения.

– Ты меня ухайдокала. Я не могу пошевелиться. Мим приготовила тебе обед. Все в холодильнике.

– Что читаешь?

– «Лидерство во льдах», Альфред Лансинг. Это про Эрнеста Шеклтона, исследователя. Он делает примерно то же, что и ты, но в Антарктике. И вместе с командой спасенных членов экипажа, на собачьих упряжках. Только не спрашивай про ездовых собак. – Он притворно передергивает плечами.

– О нет. Бургеры из собачатины?

– Именно. Я почти закончил. Последние страницы.

– Тогда не буду мешать.

– Эй! Тебе наверняка известно правило номер один. Ты же из тех, кто читает.

– Я думала, правило номер один: «Не рассказывай концовку».

– А вот и нет. Правило номер один: «Не вздумай смотреть киноверсию».

– Наверное, все наши правила под номером один. Мы так закоснеем в своей упертости.

– Всегда суди о человеке по его книжным полкам, загибает или не загибает он страницы.

Она смеется.

– Это точно.

– У меня есть друг, Джейсон, так он всегда говорит: «Кто сейчас читает, чувак?». На что я ему отвечаю: «Мне жаль тебя, старик».

– О, понимаю.

– Слушай, ты должна увидеть это место. Колония Мартинсдейла – это особая вселенная. Я познакомился с Кеном, одним из проповедников. Он сказал, чтобы мы приходили, когда ты будешь готова, и он проведет еще одну экскурсию.

– Здорово.

Он взмахивает книгой.

– Я должен узнать, выживут ли они.

* * *

– Никогда в жизни не видела столько индюшек, – говорит Аннабель.

– Их тут три тысячи. Мы продаем их по всей долине. Рэй – наш птичник, а его сын Чарльз – помощник птичника. Куриное яйцо мы поставляем в три магазина Walmart в Биллингсе и Лореле.

Колонисты говорят друг с другом по-немецки, и у проповедника Кена немецкий акцент, так что «Уолмарт» у него звучит как «Волмарт». Что же до самих индеек, то они звучат как… ну, как три тысячи дедушкиных полосканий горла «листерином». Боже, какие же они уродливые, со своими жирными белыми тушками, красными головами и свисающими под горлом ожерельями, напоминающими воспаленные мошонки, если честно. И не то чтобы она когда-либо видела воспаленную мошонку, но все же.

Проповедник Кен показывает им курятник, сортировку яиц, доильные установки, зернохранилища и общую кухню. По сути, это огромная рабочая ферма. Женщины носят голубые платья свободного кроя и косынки в горошек, закрывающие волосы; мужчины ходят в джинсах, клетчатых рубашках и ковбойских шляпах. Она замечает голубые пятна женских платьев и косынок, мелькающие на овощных грядках огорода, раскинувшегося на одиннадцати акрах[83].

Что больше всего привлекает Аннабель – так это здешний покой и порядок; ощущение, что безумный мир где-то там, но сюда не доберется. Колония спрятана от посторонних глаз. Она далеко.

– Если бы не эти заморочки с «церковной службой каждый день и дважды по воскресеньям…», – говорит Аннабель Люку, когда они бредут по гравийной дороге обратно к кемперу.

– Да, клевое местечко, но жить здесь – с тоски сдохнешь.

– К тому же мужчинам почему-то можно носить обычную одежду, а женщины должны закрывать голову и ходить в этих жутких балахонах.

– Чтобы прятать эти опасные тела, – ухмыляется Люк.

– Да, и это на полном серьезе. Но быть вдали от мира, вот так…

– Причем постоянно, не забывай! Я хочу сказать, что у меня академический отпуск, потому я и отправился с Мим в эту поездку, но вечно мотаться по стране мне неохота.

– А я бы не возражала.

– Выходит, мир дал тебе хорошего пинка под зад.

Верно подмечено. Никто еще так ясно и четко не выразился о том, что с ней произошло. И для нее это что-то значит. Значит потому, что им не придется начинать разговор, которого она так боится. Это просто констатация факта.

Он сказал, что думал, и она отвечает тем же:

– Не знаю, что с этим делать.

– Дать миру сдачи. Надрать ему задницу.

– Как?

Он смеется:

– Как? Это смешно.

Она корчит гримасу:

– Почему смешно?

– Да потому что как раз сейчас ты это и делаешь.

20

– Я же обещал тебе сюрприз, Белла Луна? – Дедушка Эд размахивает половинкой батона салями.

– Салями, крекеры «Ритц» и швейцарский сыр, семейная традиция, – объясняет Аннабель Доун Селесте и Люку, пока дедушка Эд выставляет на стол угощение. Ужин дает дедушка Эд, в знак благодарности за спасение во время грозы. С их парковочного места в конце грунтовой дороги, сразу за въездом в ворота, просматривается колония Мартинсдейла. Теперь Аннабель знает, что там и как. Она мысленно представляет, как тысячи индеек и цыплят, коровы и сто пятьдесят розовощеких взрослых и детей устраиваются на ночлег. Солнце катится к горизонту, заливая землю теплым оранжевым светом. Поразительно, как капризы погоды могут превратить тридцать квадратных миль[84] в рай или ад.

– Я могу помочь? – предлагает Доун Селеста. Аннабель замечает у нее на губах помаду. К тому же она в юбке, а поверх рубашки завязан яркий шарф. Никаких пушистых носков сегодня вечером.

– Сиди. У меня все под контролем.

Доун жует закуски с крекерами.

– Божественно, Эд. Где тебе удалось раздобыть хорошую салями, а? Такую колбасу днем с огнем не сыщешь.

Дедушкины щеки румянятся от гордости, а может быть, просто от вина. Доун говорит с ним на его языке. Он поднимает крышку дымящейся на плите кастрюли, и оттуда вырывается облачко пара вместе с богатым, сочным ароматом saltimbocca. Это небольшие рулеты из куриной грудки, фаршированные шпинатом и прошутто.

– Зажги особую свечу, будь добра, Белла!

Она перехватывает взгляд Люка и закатывает глаза. Свеча доброго слова не стоит – обернутая соломой бутылка «Кьянти» с многолетним слоем оплывшего воска на горлышке. Аннабель находит коробок, ловко чиркает спичкой и зажигает свечу.

– Надо же, у тебя даже реостат имеется, – восхищенно произносит Доун Селеста, когда дедушка приглушает верхний свет.

– А то! Я романтичный парень.

Люк и Аннабель снова встречаются взглядами. На этот раз она делает большие, полные ужаса глаза, и он улыбается.

Это их последний вечер вместе, и все расслаблены и смеются. Доун Селеста и Люк пародируют его родителей, принимающих в штыки все, что идет вразрез с их планами. Мама и папа Люка – адвокаты, как и родители Уилла, Роберт и Трейси. Странное совпадение. Хотя Уилл и Люк такие разные. Она не может себе представить, чтобы Люк играл в лакросс, а Уилл не читает книги ради удовольствия.

– Они измочалили мальчика учебой! Он с пяти лет занимался в классах по подготовке к SAT[85] по английскому языку.

– Это верно. У меня даже шторка для ванны была исписана математическими формулами из заданий SAT.

– О боже! – смеется Аннабель.

– Но это окупилось! Я окончил школу в шестнадцать. Зато потом, год промучившись на программе «эм-би-эй»…

– Он решил, что не хочет получать «эм-би-эй», о чем я всех предупреждала, еще когда ему было три года.

– Магистр Без Амбиций – так я назвал бы свой МБА[86], – говорит Люк.

– Вздор, – вспыхивает Доун Селеста. – Просто ты наконец-то понял, что тебе нужно.

– Когда я сказал им, что беру академку, они чуть не лишились рассудка.

– А когда мы сказали, что он берет годичный отпуск, чтобы путешествовать по стране вместе со мной, вот тогда они окончательно сошли с ума, – добавляет Доун Селеста. – Моя дочь всегда была больше похожа на своего отца. Джим занимался бизнесом, умер очень молодым. Был помешан на своей работе. Но теперь у ее сына моя кровь, кажется.

– Дети. Что с ними поделаешь, – говорит дедушка.

– Так ты вернешься к учебе? – спрашивает Аннабель у Люка.



– О да. Я подумываю о том, чтобы перевестись из Орегонского университета в Орегонский колледж лесного хозяйства.

– Землеустройство. По другую сторону зала суда от своих родителей. – Доун Селеста хихикает.

– Я делаю это не из чувства протеста, – объясняет Люк. – Это меня меньше всего волнует. Просто… Слышала когда-нибудь эту цитату Уиллы Кэсер?[87] «Мне нравятся деревья потому, что они кажутся более смиренно принимающими свой образ жизни, чем другие существа».

Аннабель слышит это впервые, но ей нравится.

– Красиво.

– А вы бывали в национальном парке «Секвойя»? – спрашивает дедушка Эд. – Там сейчас…

Его перебивает робкий стук в дверь. Но Доун Селеста успокаивающе кладет руку ему на плечо, и все прислушиваются. Ну конечно, кто-то стучится. После ужина тарелки уже сложены в раковину, и воск свечи капает на пластиковую столешницу, а в бокалах вина на донышке. Час поздний.

Когда дедушка Эд открывает дверь, Аннабель видит грузовик с круглыми фарами, освещающими дорогу. На пороге стоят две молодые женщины в тяжелых голубых платьях и голубых косынках.

– Я Рут, а это Элиша, – произносит одна из них, крепко сбитая деваха. – Можно ли нам увидеться с Аннабель Аньелли?

– Я здесь, – выкрикивает Аннабель, как ученица на уроке.

– Мы надеялись поговорить с тобой.

– О, конечно.

Она выходит и закрывает за собой дверь. Она немного нервничает, гадая, с чего вдруг они хотят с ней поговорить. Воздух напоен запахами ночи и сухой травы. Ей даже кажется, будто она улавливает в нем запах луны, золотистой и отрешенной.

– Держи, это тебе, – говорит Элиша. Светлые волосы женщин как будто светятся в темноте. Элиша вручает Аннабель буханку хлеба, завернутую в ткань. Хлеб еще теплый.

– Мы так разволновались, узнав, что ты здесь, – говорит Рут.

– Она разволновалась, – уточняет Элиша.

– Знаешь, ты тоже!

Они нервно хихикают. Это напоминает Аннабель такую же неловкую сцену, когда они с Кэт встретили писательницу Элис Ву в университетском книжном магазине.

– Рут посмотрела твое видео уже сто раз.

– Мое видео?

– На YouTube.

– Мое видео на YouTube? Я не знала, что у меня есть ролик на YouTube.

– Ты не знала? – удивляется Рут. – Не могу поверить. Он, правда, только недавно появился, но очень популярный. Мегапопулярный.

– Я долго не могла связаться… со своей командой. – Боже, как нелепо звучит.

– Я тебе покажу. – Рут достает из кармана сотовый телефон.

– У вас тут есть мобильники?

– Ну, поначалу было только шесть штук на всю коммуну, но потом все начали тайком ими обзаводиться, и теперь мобильники у каждого, кроме моей матери и матери Элишы.

– Рут отправила шестьсот сообщений в прошлом месяце, – сплетничает Элиша.

– Шестьсот!

– У нас Wi-Fi хорошо ловит.

Аннабель едва может сосредоточиться на разговоре. Мысли только об одном: «видео, YouTube, очень популярный». Складывается пазл. «Та официантка. В закусочной у дороги. Вот почему мое лицо показалось ей знакомым. Она тоже это видела».

– Мой брат живет в городе и оплачивает мне телефон, – говорит Рут. – Вот, смотри. Узнаешь себя?

Загружено пользователем SuperNova14 – Малкольм. Рут нажимает play, и вот она, Аннабель. В телефоне молодой женщины из религиозной секты Монтаны, в лунную ночь, на вращающейся и вечно меняющейся земле. Она видит себя на кровати в номере гостиницы «Слипи инн», в пижаме «обезьянки в космосе».

Нет, она определенно убьет Малкольма.

– Чего ты надеешься добиться своей миссией?

– Я надеюсь открыть новую планету с признаками жизни. Иди спать.

– Аннабель. Да ладно, давай еще немного.

– Что? Я совершенно без сил. Иди чистить зубы и спать.

– После всего, что… э-э-э… произошло, почему ты бежишь из Сиэтла в Вашингтон, округ Колумбия, Аннабель Аньелли?

– Я должна что-то делать.

Она видит себя такой, какой ее, возможно, видят другие: худое серьезное лицо, большие глаза. Искромсанные волосы. Она выглядит сокрушенной. И сцена в одинокой комнате мотеля как нельзя лучше передает настроение ее миссии. Как от шуточек и поддразниваний она переходит к внезапной серьезности. Ей открывается глубокий и весомый смысл собственных слов… «Я должна что-то делать». Это звучит как клятва. Клятва, которую должен принести каждый живущий на свете.

– Это просто… – Рут прижимает руку к сердцу. – Проняло меня до глубины души.

И тут она замечает кое-что еще. Количество просмотров. Какое-то сумасшествие. Шестьдесят восемь тысяч. У нее перехватывает дыхание. Под роликом тянется длинный свиток комментариев. Она выхватывает глазами отдельные слова и фразы: «храбрая» и «покончить с этим безумием», и «каждый должен что-то делать».

– Мы хотели сказать: да благословит тебя Бог.

– Твоя сила вдохновляет меня, – говорит Рут. Она берет руки Аннабель в свои и крепко пожимает.

По спине Аннабель пробегает дрожь. Это та дрожь, которая подсказывает ей, что снова все меняется. Она ошеломлена. Ей хочется плакать, потому что сердце ноет. Она не может сказать, хорошая это боль или плохая, поэтому она просто пожимает руки Рут в ответ.

Аннабель до сих пор не может оправиться от потрясения.

– Как это возможно, чтобы в такой глуши две девушки увидели ролик, который мой глупый братец снял в номере мотеля несколько недель назад?

– Вот тебе и отрезанные от мира колонисты, а? – усмехается Люк. – Они увидели ролик еще до того, как ты узнала о его существовании. Как и семьдесят тысяч других людей.

Аннабель и Люк стоят возле фургона, пока Доун Селеста и дедушка Эд прощаются.

– Все это настолько странно.

Они с Люком, дедушкой и Доун Селестой снова и снова просматривали ролик и все никак не могли поверить. В этом самом далеком, богом забытом краю она, оказывается, знаменитость. Она. Аннабель даже сама не знает, кто она такая. Какая Аннабель настоящая? Девушка из беззаботного прошлого? Девушка под небом Монтаны? Девушка на том видео?

Возможно, этот ролик хочет ей что-то подсказать. Может, ей не стоит прятаться от мира. Боже, какая пугающая мысль.

– Посмотри на эту луну, – говорит Люк.

– Она многое повидала.

– И все еще там, несет себя сквозь вечность.

Они замолкают. Просто смотрят вверх. Люк кажется таким знакомым. Всего за несколько дней она привыкла видеть рядом его лицо. Она чувствует в нем родственную душу. Ну да ладно. Возможно, они больше никогда не увидятся.

– Как думаешь, наши старички сейчас этим занимаются?

Она врезает ему кулаком.

– Ой! Я собираюсь завтра встать пораньше и проводить тебя, так что это не прощание.

– Отлично, – говорит она.

– Забавная штука. Я буду скучать по колонии Мартинсдейла.

– Я тоже.

И не столько по колонии Мартинсдейла, сколько… Но она прогоняет эту мысль. Да, здорово, конечно, что рядом оказался кто-то близкий ей по возрасту, тот, кто видит не только сгоревший фитиль трагедии, когда смотрит на нее.

– Знаешь, я впечатлен. Мой друг Оуэн считал себя сенсацией YouTube, когда сорок шесть человек посмотрели, как он играет на укулеле.

– Ненавижу своего брата, – говорит она.

– Спокойной ночи, Аннабель. Спасибо за незабываемый день.

* * *

На следующее утро Аннабель встает на час раньше, чем обычно, и отправляется в путь. Она не хочет прощаться с Люком Мессенджером. От одной лишь мысли о расставании налетает ураганом грусть, с которой ей непросто справиться. После Этого Негодяя Отца Антония, после Хищника и всего, что случилось, она не готова к прощаниям.

Когда она заканчивает бег и возвращается к фургону, теперь уже припаркованному – о боже! – на берегу озера Мертвеца в штате Монтана, на ее койке что-то лежит.

Книга.

«Лидерство во льдах» Альфреда Лансинга.

21

К тому времени, как дорога приводит ее на берега озера Альберт-Ли в Миннесоте – где ранним утром зловещая дымка зависает над зеленовато-коричневыми водами и щебечут американские зяблики и восточные сиалии[88], – Аннабель прочитала «Лидерство во льдах» четыре раза.

Она читает это не так, как читали они с Кэт: пожирая книги со скоростью изголодавшихся по словам, идеям и красивым предложениям, которые заставляют прочувствовать сразу все. Нет, она читает «Лидерство во льдах» так, как, наверное, читают Библию: небольшими фрагментами, перечитывая их снова и снова, чтобы осмыслить каждое слово. Чтобы эта история стала ее якорем, помогла ей выстоять, продолжить начатое дело и найти свое место в этом мире.

Она скучала по книгам, но в то же время боялась их, как и музыку. Книги заставляют чувствовать острее. Они задевают больные струны. Книги напоминают ей о них с Кэт, как и о ней самой прежней, беззаботной. О девушке, которая была так счастлива, спеша из библиотеки домой с большой стопкой новых книг для чтения. Книги таили в себе опасность.

Но это история исследователя Эрнеста Шеклтона и его команды из двадцати семи человек, выживающих в Антарктике после гибели корабля во льдах, и она невольно погружается в перипетии героического похода. Все происходит в 1914 году, в самом негостеприимном уголке земли, где участников экспедиции ждут голод, истощение и отчаяние, опасность и изоляция, зловещее море и неумолимый лед, и скользкий спуск с окутанного туманом склона горы как последний шанс выжить. А что же она? Современная молодая женщина в мокром от пота спортивном бюстгальтере, она бежит по согретым майским, а теперь уже и июньским теплом просторам Северной Дакоты, Южной Дакоты и юго-запада дружелюбной Миннесоты. Она хорошо питается – ее кормят макаронами mostaccioli, морскими гребешками, бананами и овсянкой. У нее под рукой запас энергетических батончиков (спасибо Заку и всем спонсорам GoFundMe), насыщенных углеводами, необходимыми для бега, антиоксидантами для повышения иммунитета и белками для восстановления организма. Ей не приходится бороться за крохи мяса тюленей, пингвинов или кого похуже. Но слова из личных дневников членов экипажа корабля «Эндьюранс»[89] западают ей в душу.

«Море – как рукопашная схватка, из которой не выбраться. Это битва против неутомимого врага, в которой человеку не дано победить; самое большее, на что он может надеяться, – это не быть сломленным», – читает она и закрывает глаза.

«В каком-то смысле они узнали себя лучше. В этом одиноком мире ледяной пустыни они достигли по меньшей мере некоторого удовлетворения. Они прошли испытание на прочность и оказались на высоте», – читает она дальше, обложенная пакетами со льдом, притупляющими боль в паху.

Цифры говорят сами за себя: вот уже сто семь дней она в дороге. Шестьдесят два дня назад она покинула колонию Мартинсдейла, так и не попрощавшись с Люком Мессенджером. С тех пор она пробежала девятьсот пятьдесят две мили. Истоптано еще три пары кроссовок. За это время она позволила себе четыре выходных. Два дня украл приступ пищевого отравления после посещения мексиканской закусочной в марине Дейвз в Уэбстере, что в Южной Дакоте. Они с дедушкой пострадали на пару; даже страшно вспоминать, как их выворачивало наизнанку и колотило дрожью в ставшем вдруг очень тесным фургоне. А еще два дня из тех четырех она зализывала раны после обидного падения в местечке Боудл в Южной Дакоте, практически на полпути к цели.

Там, среди полей и зернохранилищ, после того как прошла угроза торнадо, она подвернула лодыжку и упала на дорогу, разбив в кровь ладони и колени. Она плакала, как сопливая девчонка, свалившаяся с велосипеда, а потом в отчаянии рухнула на землю. Такое отчаяние настигает на полпути в любом деле, когда осознаешь, что все пройденное и пережитое снова ждет тебя впереди. Она безумно тосковала по дому. Казалось, той Аннабели, что когда-то жила там, давно уже нет. Теперь она – астронавт, который отделился от корабля и дрейфует в бесконечной вселенной, не имея никакой возможности вернуться. Беда в том, что она больше не хотела быть астронавтом. Она хотела быть девушкой, но Хищник разрушил эту мечту.

Она прослушала кассету Люка шестьдесят девять раз – по разу в день, а в особенно тяжелую неделю – по два раза на дню. Опасные сближения с грузовиками на дороге: два. Приступы сильных судорог из-за обезвоживания: три. Еще немного статистики: два визита Джины и Малкольма, которые прилетали в Майлз-Сити в Монтане и Бисмарк в Северной Дакоте, что заставило дедушку Эда наматывать лишние мили, но зато целых пять ночей они спали по-человечески, на настоящих кроватях в гостинице. Количество ссор между Джиной и дедушкой Эдом: пять. Сколько раз Малкольм и Аннабель закатывали глаза и пинали друг друга под столом: пятьдесят пять, и это минимум.

Мелких травм лодыжек, полученных на каменистых склонах холмов и пригорках Северной Дакоты: четыре, а может, и больше. Один зараженный палец на ноге. Сбитые ногти на пальцах ног: куча. Солнечные ожоги: множественные. Мили, пройденные против ветра: не счесть. Слои пыли, грязи, пота на ее коже: неизмеримы. Дальнобойщики, солдатня, змеи и собаки: орды. Количество велосипедистов, следовавших в Бэдлендс[90]: от тридцати до пятидесяти. Новые друзья: Мэри и ее жена, Шэрон, из Сиэтла – Сиэтла! – с которыми они ужинали в ресторане казино «Рыцари прерии»; стадо антилоп; два бизона; стая фазанов; и двое старшеклассников, Джош и Надин, обучающихся по программе для талантливых и одаренных детей в общинной школе Стэндинг-Рок, которые брали у нее интервью и фотографировали у флагштока. Дэн Уильямс, фотограф-натуралист, работающий над книгой об индейской резервации Стэндинг-Рок, который пробежал вместе с ней три мили и тоже ее сфотографировал. Они познакомились, когда он заметил ее во время растяжки во дворе гостиницы «Дакота кантрисайд», где они с дедушкой Эдом решили остановиться, чтобы побаловать себя ночевкой на кроватях, Wi-Fi и бесплатным завтраком.

И еще: двенадцать девочек и шестеро их родителей из средней школы Абердина в Южной Дакоте, которые приветствовали ее транспарантами, когда она пересекала границу между Северной и Южной Дакотой. Шиа и Джо из женской сборной по кроссу средней школы Монтевидео, которые пригласили ее встретиться с их командой. Шесть тысяч новых посетителей страницы Facebook «Бег за правое дело», оставляющих ободряющие послания, в которые Аннабель боится заглядывать; тысяча двести три донора на GoFundMе; более трехсот тысяч человек, посмотревших ее видео на YouTube, хотя она не уверена, что все они настроены дружелюбно. Кто знает – может, у нее появилось триста тысяч врагов, исключая Рут и Элишу из Мартинсдейла? Комментарии идут беспрерывным потоком, но ей не хватает смелости их читать.

Что-то определенно происходит и с ней, и вокруг нее, и все же пока не удается ухватить суть этих перемен. Ее марафон масштабнее, чем она сама; тем не менее ее повседневная жизнь складывается из череды шагов и ритма, болячек и одиночества, вспышек кошмаров, которые являются каждую ночь. Она как будто становится посланником, но до сих пор не знает, какое сообщение несет миру. Возможно, потому, что сообщение все еще пробивается к ней сквозь толщу горя и вины.

Аннабель сосредоточивается на ежедневных шагах, держась подальше от нарастающего ажиотажа, словно он поднят из-за кого-то другого. Но так и есть: из-за другой. По крайней мере, она еще не такая, какой они хотят ее видеть.

Особенно на этой неделе.

* * *

Он с ней каждую ночь, как того и хотел. Она видит его, когда закрывает глаза, ворочаясь на своей койке в фургоне, под сенью медальона святого Христофора. Она пытается думать об Эрнесте Шеклтоне и его спутниках, пробивающихся сквозь льды к цивилизации; она пытается поддаться усталости, чтобы та утянула ее в страну снов. Но он здесь. Хищник. Он подглядывает за ней, скрываясь за каждой мыслью. Он смотрит. Он напоминает. Он дразнит.

Он стоит возле ее машины спустя неделю после зимнего бала. Каждый день она видит его за обедом в школьной столовой, и теперь, во втором семестре, у них общий углубленный курс английской литературы. Правда, в классе существует рассадка, так что они не сидят за одной партой, да и перемещений во время урока не так много, как на занятиях «микс медиа», поэтому они почти не разговаривают.

И, по правде говоря, после звонка она спешит уйти. Рассадка составлена по алфавиту, и она, с фамилией на «А», сидит в первом ряду, в то время как он, на «У», – далеко сзади, так что ей удается быстро выскользнуть за дверь. После того неловкого момента в танце, когда в его эрекции проявилась – она даже не знает, как это назвать, – физическая потребность, что ли, ее не покидает смутная тревога, подсказывающая, что от него надо держаться подальше. Поэтому она пулей вылетает из класса, а за обедом садится на другом конце стола. Она торопится или, наоборот, зависает в салат-баре, чтобы занять место рядом с Кэт или даже Сьеррой, к которой не испытывает особой симпатии.

Но в тот день он стоит прямо возле ее машины, и встреча неизбежна. Он складывает руки как будто в молитве: идет дождь, а его автобус отъезжает.

– Отдаю себя на милость твою? – взывает он к ней.

– Конечно, нет проблем.

– Спасибо за спасение, – говорит он.

На нем фланелевая куртка, уже насквозь промокшая, и армейские ботинки, оставляющие лужицы на коврике. Армейские ботинки – не из тех, что увидишь на каждом втором. Такие крутые носит она. И Зандер. А еще Кэт и Джефф Грэм. Хищник больше не позволяет себе странностей в одежде. Он одевается как они. И не то чтобы в их компании был какой-то особый дресс-код. С виду обычные шмотки, но, как говорится, есть нюансы, в которых непосвященному не разобраться. Зеленый рюкзак валяется у него в ногах, тоже насквозь мокрый.

– И долго ты здесь торчишь? – спрашивает она.

– Шестой урок закончился рано. – Он не был в ее машине с того дня, когда они слушали группу Clash.

– Постой. Выходит, ты не опоздал на автобус?

Он наклоняет голову и смотрит на нее с притворным раскаянием.

– Я соскучился по нашим разговорам. Ты как будто все время куда-то спешишь.

По средам и пятницам Кэт остается после уроков готовить выпускной альбом, и сегодня пятница, так что Аннабель поедет домой одна. Интересно, знает ли он об этом, следит ли за ее расписанием? И стоял бы он здесь в понедельник, вторник или четверг?

Она трогается с места, встает в хвост очереди на выезд с парковки. Дождь такой сильный, что дворники работают со скоростью миллион миль в час. Видимость хреновая. А еще эта каланча на пассажирском сиденье загораживает пол-окна, так что ей приходится выгибать шею, чтобы сделать безопасный поворот.

– Можно включить музыку? – У него в руках ее телефон. Как относиться к тому, что кто-то прикасается к твоему телефону? Это все равно что прикасаются к тебе, или читают твои мысли, или шарят по твоим тайникам.

– Конечно, включай.

– Эй, помнишь это?

«Полицейские и воры». Она сразу догадывается, что выбор неслучаен. Он пытается воспроизвести тот счастливый момент, когда им было весело; когда он чувствовал свое превосходство, потому что она хотела его, а он делал вид, будто ему по барабану. Но ведь нет ничего плохого в том, что ему хочется пережить этот момент еще раз? Нет ничего плохого в том, что он преследует ее. Почти. Все бы ничего, но только она пытается послать ему сигнал о том, что хочет держать дистанцию, а он ее не слышит, и это начинает беспокоить. Она чувствует себя неуютно. Раньше она хотела, чтобы он был рядом, а теперь хочет, чтобы он ушел, и, хотя ее бесит, что он напросился к ней в машину, в игру вступают угрызения совести. С этими «хочу – не хочу» она становится сущей злодейкой.

– О да. – Приходится вспомнить о вежливости. Она ненавидит себя, когда бывает грубой. Ведь ее с пеленок приучали быть милой и любезной со всеми. И Джина, и Этот Негодяй Отец Антоний вдалбливали прописные истины: «Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Проявляй доброту к тем, кому в жизни повезло меньше. Если отступишь от этого, МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ БЕДА».

Хищник улыбается. Делает музыку громче. Это мешает ей сосредоточиться за рулем, как это необходимо в такую погоду.

– Черт, – вырывается у него. – Не знаю, как ты это терпишь.

– Ты о чем?

– Да о погоде. Уже три недели льет как из ведра. Я скоро мхом покроюсь.

– Я и забыла, что ты только недавно переехал из Вермонта, – говорит она. – Мне кажется, будто ты всегда здесь жил. – Она знает, что льет бальзам ему на душу, намекая на то, что он стал своим в их компании. Она делает это потому, что пытается загладить вину за свои гадкие мысли о нем. А еще потому, что очень хочется высадить его из машины.

– Боже, но это такая депрессуха.

– Не знаю. Мне нравится. Ну, может, не в эту самую секунду, когда такое творится, но в остальном… Я хочу сказать, мы привыкли к такой погоде. Она уютная.

– Может быть, если только не хочется вскрыть себе вены.

– Эй, мне что, стукануть на тебя мистеру Керли? – Мистер Керли – школьный психолог, которого все на дух не переносят. Он питает слабость к рисовому пудингу и ковыряет ногти, когда беседует с тобой о поступлении в Уитворт[91], его альма-матер. Она говорит это в шутку, но, бросая на него взгляд, замечает, что лицо у Хищника каменное и он неотрывно смотрит в окно.

– Нет, мне мать уже плешь проела, хочет, чтобы я поговорил с каким-то парнем.

– О, извини. Я думала, ты шутишь.

– Глупо все это. Зачем платить деньги за то, чтобы какой-то чувак сидел и выслушивал меня? Я в порядке, играю на гитаре и сочиняю мрачные стихи, ха-ха. – Песня заканчивается, начинается следующая. – Привет, Боб Марли.

«Бесполезное ожидание». Парень с разбитым сердцем сыт по горло безразличием женщины.

– Комплимент от Кэт. Плей-лист «Прощай, говнюк», который она составила для меня после того, как мы с Уиллом разбежались.

– Как мило.

– Я видела его на днях.

– О, да? Нарочно или случайно?

– Случайно. Хотя было странно, потому что он живет на восточном берегу. Он покупал сэндвич в нашем супермаркете Whole Foods[92], и я как раз забежала туда, тоже за сэндвичем.

– Дебил. У него есть новая девушка?

– Он скучает по мне.

Она не рассказала об этом ни Кэт, ни кому-либо еще, даже Джине, которая ждала в машине. На самом деле Аннабель зашла вовсе не за сэндвичем. Она покупала молоко и кофе. Они с мамой возвращались домой, забрав Малкольма с ночной вечеринки у Терренса, и Джина не хотела идти в магазин, потому что была без лифчика. Аннабель обрадовалась, увидев Уилла. Честное слово. Они обнялись, и от него так вкусно пахло – им самим. Он рассказал ей о подозрении на рак у отца и о своем проекте по робототехнике, над которым работал. Его глаза излучали радостное волнение – впрочем, как всегда. Это свело на нет все, чего она добилась в последнее время, пока лепила из него негодяя. Он снова был просто Уиллом, мальчишкой, которого она любила, и это больно ранило. Прощаясь, они снова обнялись, и он прошептал, что скучает по ней. Это выбило ее из колеи на несколько дней, и пришлось снова читать себе жесткие нотации.

Почему она рассказывает об этом Хищнику – загадка. Хотя, если подумать, сидит в ней все-таки червоточинка, даже когда она пытается быть милой. В тот момент ей не приходит в голову то, о чем гораздо позже будет говорить доктор Манн: возможно, она пыталась сказать то, что считала необходимым, не произнося это вслух. Упоминанием Уилла, совместной покупки сэндвичей она отталкивает Хищника, не отталкивая его физически.

– Скучает по тебе? Поздно спохватился, придурок.

Несмотря на все старания Хищника, поездке не хватает драйва, веселья и непринужденности – того, чем запомнилась их первая прогулка на машине. И, когда они подъезжают к дому, его мама как раз выгружает сумки из «вольво». Аннабель узнает ее по фотографии, которую видела в Сети, когда искала информацию о нем. Мама Хищника, Надин, подходит к машине, чтобы поздороваться. Надин – приятная женщина, но Хищник выглядит недовольным, и Аннабель чувствует, что Надин присматривается к ней. Это вызывает неловкое ощущение. Тем не менее для Хищника все это как будто не имеет никакого значения. Его ничто не останавливает. В пятницу он снова там, возле ее машины на парковке, со сложенными в молитве руками. И этот умоляющий, отчаявшийся взгляд.

Он появляется там каждые среду и пятницу, но только не в те дни, когда она подвозит Кэт. Совершенно очевидно, что он хочет побыть наедине с Аннабель. Это выводит ее из себя. Он не желает улавливать ее знаки. Она холодна, отстраненна, говорит о других парнях помимо Уилла, при выезде со стоянки стартует слишком резко. Он отказывается слышать то, чего она не произносит вслух. Она пытается вежливо отвадить его, но хуже всего то, что он практически заставляет ее делать ему больно. По вечерам, перед ужином, она изнуряет себя пробежками, пытаясь избавиться от плохого предчувствия.

– Просто скажи «нет», Аннабель, – советует Кэт. – Скажи, что ты больше не можешь его подвозить. Скажи, что тебе это неудобно. Мол, из-за этого ты опаздываешь на работу. В конце концов, скажи ему, что ты не хочешь. Боже, меня бесит, когда ты ведешь себя так.

Сегодня четверг – один из дней, когда она везет Кэт домой. Иногда Аннабель просто хочется побыть одной в собственной машине, но иногда бывает только по средам и пятницам, когда ее уже караулит Хищник. Аннабель рада, что в пассажирском кресле вместо него сидит Кэт. Она любит Кэт. Кэт – ее человек. Хотя сейчас Кэт и злится на нее, Кэт тоже ее любит.

– Так – это как?

– Как пассивно-агрессивное дерьмо. Просто скажи ему.

– Не могу!

Аннабель готова поклясться, что Кэт зеленеет от злости.

– Почему? Почему не можешь?

– Не хочу его обижать.

Кэт шумно вздыхает. Качает головой. Она вне себя.

– Стало быть, ты намерена терпеть то, что тебя не устраивает? Не бойся его обидеть, Аннабель. С ним все будет в порядке. Переживет.

– У него депрессия.

– И что? У каждого свои тараканы. Что, его депрессия как-то связана с тобой? Я же не прошу тебя делать что-то, чтобы сохранить мое психическое здоровье.