Он не упал только потому, что вовремя уперся бейсбольной битой в стену.

Скользкий мячик укатился в дальнюю комнату; Тайсон помчался за ним.

– Я те перезвоню! – Атлет с грохотом бросил трубку. Пес одним прыжком скрылся в дверях. Из комнаты послышался звон посуды.

– Тайсон! – завопил хозяин и бросился за псом. – Тайсон! Фу! Не сметь!

Под звон стекла и град ругательств я проскользнула в прихожую. У меня теплилась надежда, что трубка не положена на рычаг, а лежит рядом с аппаратом – тогда я могла бы переговорить с Мораг, если, конечно, на проводе была она. Но нет, трубка оказалась на рычаге. На всякий случай я поднесла ее к уху, но услышала лишь длинный гудок.

– Ах ты, гад, к ноге!

Паркетный пол задрожал, будто в комнате рухнул комод. Я посмотрела на листки для записей и увидела номер телефона.

Я подняла голову как раз в тот момент, когда спортсмен появился в дверном проеме, удерживая Тайсона за строгий ошейник и угрожая мне бейсбольной битой. Его лицо налилось кровью. Тайсон, очень довольный собой, сжимал в зубах мячик.

– Эй, ты! – завопил хозяин, замахиваясь на меня битой. – Ты, Иса, или как там тебя, слушай, собачья подруга.

Я попятилась. Он продолжал:

– Мо просила передать, что ты ее беспокоишь, и вообще. Сейчас ты у меня получишь, сейчас получишь. – Угроза адресовалась Тайсону, который, похоже, заразился хозяйской злобой.

Пес громко зарычал. Хозяин отпустил ошейник.

– Фас, мальчик.

«Я ее беспокою?» – подумала я; Тайсон выплюнул мяч и с грозным рыком бросился в мою сторону.

Почему-то мне показалось, что мой подход к животным сейчас даст сбой.

Я выскочила на крыльцо и захлопнула за собой дверь.

Срезав путь через лужайку, я рванула к подъездной аллее; у меня за спиной открылась дверь, и спортсмен что-то прокричал мне вслед; после этого я слышала только лай. Боз и Зеб с выпученными глазами застыли у ворот, готовые перетащить меня через забор.

– Прочь с дороги! – закричала я, размахивая руками.

К счастью, они отпрянули в стороны. Пес отстал на считанные доли секунды; я перемахнула через забор на улицу и даже устояла на ногах, когда приземлялась. Тайсон, наверно, тоже мог перепрыгнуть через ворота, но, удовлетворившись тем, что врезался в перекладину, едва ее не сокрушив, лишь яростно залаял нам вслед. Его хозяин приближался по аллее, чертыхаясь и угрожая битой. Придя в себя, я посмотрела сначала на Зеба, потом на Боза, кивнула на дорогу и выдохнула:

– До деревни – наперегонки.

Глава 11

В рекордное время пробежав стометровку, мы позволили себе сбавить скорость только за углом, а здоровяк из «Ламанчи» остался стоять у открытых ворот, с трудом удерживая за ошейник рассвирепевшего Тайсона, выкрикивая угрозы и размахивая бейсбольной битой.

К деревушке Джиттеринг мы приближались уже трусцой; это было тихое и зеленое, как и полагается деревне, местечко с единственным пабом. Боз хохотнул:

– Во дает! Не собака, а мазерфака!

– Чуть. Это, – выдавил побледневший Зеб. – Не обделался. – Его прошиб пот.

– Вы уж простите, ребята, – сказала я.

– А ты у нас спортсменка, Айсида, – восхищенно протянул Боз.

– Ну, спасибо.

– Тебе бы еще ума побольше: нефиг тормозить, когда эта гребаная собака Баскервилей исходит на дерьмо.

– Говорю же тебе, – напомнила я, – у меня есть подход к животным.

– А головы на плечах нет, – засмеялся Боз.

– Как выражается моя бабушка Иоланда, – я поправила шляпу, стараясь не особенно раздуваться от гордости и тщеславия, – крутая, как яйцо.

– Во-во, бабка знает, что говорит, – согласился он и кивнул в сторону телефонной будки на краю деревни. – Давайте-ка такси вызовем.

Пока Боз набирал указанный на табличке номер, мы с Зебом стояли на стреме, но ни Тайсон, ни его взбешенный хозяин не пустились за нами в погоню. Боз вышел из будки.

– Тот же самый мужик, сейчас подъедет. Говорит, книга для тебя наготове.

– Какая любезность, – сказала я. – Пропусти-ка. – Сделав глубокий вдох и стиснув зубы, я шагнула в будку, где изучила инструкции, а потом высунула голову и одну руку. – Зеб, мелочи дай, пожалуйста.

Посмотрев на меня страдальческим взглядом, Зеб покашлял, но все же вынул монету в пятьдесят пенсов.

– Прости, Господи, – шепнула я, вставила монету в щель и набрала номер, который значился на листке для записей в «Ламанче».

Боз и Зеб, не веря своим глазам, наблюдали через стекло.

– Доброе утро, – ответил приятный женский голос.

Я вздрогнула, хотя мысленно подготовила себя к тому, что услышу человеческую речь; после многолетнего использования телефона исключительно в качестве телеграфа меня охватил легкий мандраж, когда в трубке зазвучал не гудок, а словесный ответ.

– Оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, – сердечно продолжал голос – Чем могу помочь?

«Я ее беспокою», – сказала я про себя и с трудом удержалась, чтобы не попросить к телефону Мораг.

– Как вы сказали? – переспросила я.

– Оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, – повторил тот же голос, но уже с меньшей сердечностью.

Выговор был явно английский, но это и все, что мне удалось определить.

– Ой, я же звоню… м-м-м… в Шотландию. – Пришлось изобразить волнение.

– Вы ошиблись номером. – Дамочку позабавил мой ответ. – Может быть, неправильно набран код? Мы находимся в графстве Сомерсет.

– Правда? – У меня получилось довольно живо. – А в каком месте? Сомерсет я знаю как свои пять пальцев, – солгала я.

– Даджен-Магна, поблизости от Веллза.

– Как же, как же! – Моя радость была неискренней, но вполне убедительной. – Знакомые места. Я там… ах ты, деньги кончились. – Трубка со щелчком легла на рычаг.

Зеб не на шутку встревожился. Он покосился на телефонный аппарат.

– Разве тебе не… – начал он.

– Сомерсет! – объявила я им с Бозом, и в тот же миг на дороге, среди зелени, показалось знакомое такси.

***

Как ни странно, поджог фабрики по переработке водорослей способствовал тому, что наша вера не осталась блажью горстки чудаков. Мой дедушка предпочел бы не ворошить это дело, однако стряпчие, взявшиеся довести тяжбу до конца, не проявили должной гуманности. Виновники возгорания были задержаны, им тут же предъявили обвинение, а когда дело дошло до суда, Сальвадору и его женам волей-неволей пришлось выступить в качестве свидетелей.

К тому времени дед взял за правило ходить в черных одеждах, а выбираясь за пределы фермы в Ласкентайре, непременно надевал широкополую черную шляпу. В таком виде, да еще с длинными (и к тому времени уже белыми как лунь) волосами и окладистой седой бородой, в сопровождении обеих сестер, которые по такому случаю нарядились в самые яркие, узорчатые сари, он и явился в суд городка Сторноуэй. Газетчики были тут как тут; наш Основатель не выносил огласки, но был бессилен им помешать; стоит ли говорить, что его отказ общаться с журналистами местной «Сторноуэй газетт» и даже со специальным корреспондентом «Дейли диспетч», прибывшим из Глазго, только подогрел любопытство прессы (а из-за слухов о нашем Основателе и его знойных наложницах любопытство и без того било ключом).

Дед сумел-таки остаться в тени: широкополая шляпа сослужила ему добрую службу, защитив от назойливых фоторепортеров; к тому же их аппаратура была в те годы весьма громоздкой и не позволяла снимать идущего быстрым шагом человека прямо на улице, исподтишка да еще под проливным дождем. Ему удалось обойти тему двоеженства и вообще отвести провокационные вопросы по поводу конкретного характера отношений с двумя женщинами, но когда речь зашла о новом вероучении, Сальвадор стал более словоохотлив, и в результате кое-какие его заявления, хотя и претерпевшие обычную метаморфозу по пути из зала суда на газетные полосы, задели душевные струны некой четы из Эдинбурга – Сесила и Герти Поссил, однако мой дедушка в ту пору еще об этом не знал.

Когда на свидетельское место вызвали Аасни, а потом и Жобелию, они не смогли (то есть не пожелали) сообщить ничего путного: их знание английского и гаэльского – в то время уже вполне приличное – резко пошло на убыль в зале суда. Когда же судья затребовал переводчика, оказалось, что в этом качестве способны выступить только члены семьи Азис; защита не сразу решила, насколько приемлем такой вариант, но в конечном счете это не сыграло никакой роли, потому что члены семьи наотрез отказались выслушивать, а тем более переводить слова двух наглых, бесстыжих потаскух, которые некогда приходились им родней, и даже предупреждение об ответственности за неуважение к суду не поколебало решимости Азисов.

Столкнувшись с таким препятствием в ходе судебного процесса, который, по сути, вертелся вокруг никому не нужной фабрики, шериф графства не стал проявлять настойчивость – Аасни и Жобелию освободили от дачи свидетельских показаний.

Сальвадор, не водивший знакомства с семейством Азисов, гневно осудил такую черствость по отношению к дочерям рода (самим дочерям это было по барабану) и поклялся за версту обходить новый семейный магазин в Сторноуэе, а потом и лавку в Тарберте. Эта клятва приобрела, можно сказать, силу заповеди и, по мере того как Азисы расширяли свой бизнес, открывая все новые и новые торговые точки, распространилась на все предприятия розничной торговли – так уж, на всякий случай.

Разбирательство завершилось; жалкие, даром что строго одетые подсудимые, которым инкриминировался поджог фабрики, совершенный в состоянии алкогольного опьянения, не были ни осуждены, ни оправданы: их отпустили «за недоказанностью» – типично шотландский вердикт, который на языке закона означает то же самое, что «не виновен», но негласно подразумевает: «скорей всего, облажался, но доказать трудно»; преимущество этой формулировки заключается в том, что она, во-первых, расцвечивает ноткой неуверенности скучные черно-белые категории, типа «виновен / невиновен», «законопослушный гражданин / криминальный тип», «хороший / плохой», а во-вторых, дает общественности обильную пищу для пересудов и подозрений, чтобы обвиняемые впредь не зарывались.

Дедушка и сестры вернулись в Ласкентайр, на ферму; Сальвадор, как и прежде, занимался скотоводством на пару с мистером Мак-Илоуном, много читал, работал над собой и создавал «Правописание», а сестры разъезжали по островам в автолавке, что когда-то служила передвижной библиотекой, помаленьку мошенничали, но едва сводили концы с концами. Когда наступило лето сорок девятого (для деда – первое лето на островах), сестры обнаружили, что идут ноздря в ноздрю: обе заметно округлились. Сальвадор, конечно, преисполнился мужской гордости, но в то же время стал раздумывать, как они смогут прокормить два лишних рта, – и тут появились Поссилы.

Сесил (для благозвучия называвший себя «Сесиль») и Герти Поссил, чудаковатые, но не стесненные в средствах супруги, разнообразили свою бесполезную по большому счету жизнь тем, что примыкали к различным сектам, конфессиям и церквям, как будто коллекционировали вероисповедания. Сесил, высокий и неуклюжий, получил освобождение от воинской службы по состоянию здоровья: у него был только один глаз, а второго он лишился еще в детстве, когда отец, заядлый рыбак, решил ему показать, как нужно забрасывать удочку; резонно было бы предположить, что этот трагический случай навсегда отбил у юного Сесила охоту к рыбалке, а может, и к рыбным блюдам, однако вышло совсем наоборот. Сесил подолгу пропадал то на берегах горных шотландских рек, то среди меловых скал Англии, и тогда Герти коротала время на спиритических сеансах и в беседах с оккультистами.

В тысяча девятьсот сорок девятом году им на глаза попалась какая-то заметка об удивительной дедушкиной доктрине, придававшей особое значение двадцать девятому февраля; их ежедневная газета поместила этот материал первого марта, и обоих словно осенило: будь сорок девятый год високосным, двадцать девятое февраля пришлось бы как раз на этот день. Узрев в таком совпадении глубинный смысл, они решили совершить паломничество в Ласкентайр. (Если уж совсем честно, Сесил впоследствии признавался, что они ничего не теряли: на Гебридах, в случае холодного приема или разочарования, можно было утешиться богатыми возможностями спортивной рыбалки.)

Поначалу Сальвадор отнесся к Поссилам настороженно, тогда как мистер Мак-Илоун встретил их весьма радушно и пригласил погостить, а сестры проявили вежливое безразличие. Сесил и Герти прибыли на остров Харрис в громоздком довоенном пикапе (эта модель грузопассажирского «универсала», по словам сестры Джесс, прославилась тем, что какая-то дама по фамилии Эверидж назвала ее деревянно-кирпичной машиной), до отказа набитом златоткаными турецкими подушками, афганскими коврами, резными цейлонскими курильницами и прочими принадлежностями, остро необходимыми для выживания на убогой деревенской ферме.

Они также привезли более двадцати сортов чая, надежно упакованных в яванские погребальные урны. Дедушкино сердце дрогнуло, и он проникся доверием к незваным гостям, а ведь мог бы заподозрить неладное и указать им на дверь. От избытка чувств Поссилы украсили фермерские постройки расписными шелками, лаковыми ширмами и серебряными канделябрами, привнеся туда атмосферу роскоши, которая пришлась по вкусу всем обитателям, включая моего дедушку. До той поры убранство фермы составляли скрипучие железные койки, закопченные керосиновые лампы да обрезки линолеума, прикрывавшие дощатый пол. Они и теперь никуда не делись, но, видимо, уже не определяли вид жилых помещений.

В свой первый приезд Поссилы прожили на ферме два месяца; при них дом наполнился приметами благополучия, дедушка приобрел неограниченные запасы чая, писчей бумаги и ручек, а местный люд получил многочисленные поводы для сплетен и вопиющие примеры аморального сибаритства и языческого упадничества, на которые можно было для наглядности указывать детям и сомневающимся взрослым.

Думаю, наш Основатель приобрел для себя и кое-что еще: внешнюю перспективу, точку отсчета, возможность соизмерения своих откровений, мыслей, прозрений и будущих принципов с опытом людей, которые неплохо освоились в самых разных конфессиях и наметанным глазом выделяли достойный внимания культ.

Сесил и Герти стали новообращенными. Учение Сальвадора оказалось созвучно их настроениям: наверное, важнее всего была, если можно так выразиться, устремленность одновременно и в прошлое, и в будущее – в каждом из этих направлений они находили для себя привлекательные стороны. Задолго до своего приезда супруги договорились, что в их эдинбургском доме, в Морнингсайде, никогда не будет электричества, и в последнее время вели странно замкнутый образ жизни. Из-за необходимости посещения разнообразных богослужений и собраний у них впоследствии почти не оставалось времени для общения с Истинно Верующими, хотя круг знакомств мужа и жены ограничивался рыболовами-спортсменами и завсегдатаями спиритических сеансов соответственно; близких друзей у них не было. По-моему, даже откровенно скандальная связь Сальвадора и двух сестер была для Поссилов глотком свежего воздуха после ханжески-истерического отношения к сексуальности, типичного для большинства облюбованных ими сект и конфессий; можно сказать, этот любовный союз, вкупе с отказом от излишеств и условностей общества, с интересом к мудрости минувших столетий, с тягой к природе и мистическим ритуалам, указывает на то, что мой дед был одним из первых хиппи.

Сесил и Герти уехали в конце лета, когда Аасни и Жобелия уже едва проходили в дверь, а вскоре и сама Герти, к своей несказанной радости, поняла, что забеременела (из этого комочка плоти вырос Люций). Супруги поклялись вернуться, а до того всячески поддерживать новую веру: распространять хвалебные отзывы и финансировать публикацию «Правописания», как только Сальвадор завершит этот труд. Все экзотические атрибуты они втиснули в пикап и увезли с собой, не считаясь с чувствами быстро привыкших к роскоши сестер, которые на сносях вынуждены были вернуться от благоухающих златотканых подушек и сказочных шелковых драпировок к скрипучим железным койкам и обрезкам линолеума.

Мне кажется, именно после того случая Сальвадор, устав слушать жалобы сестер, ввел запрет на излишества и роскошь, сделав непритязательность в быту одним из ключевых принципов своего вероучения.

От Поссилов что ни день приходили письма с отчетами о миссионерской деятельности среди безбожников-эдинбуржцев, а также о распространении благого слова среди мастеров ловить рыбу в тихом омуте и любителей выуживать сентенции, угрозы и просьбы покойных родных и близких.

Итак, Аасни с Жобелией округлялись не по дням, а по часам, и в какой-то момент обеих потянуло на соленья и маринады, кои не переводились в доме их родителей. Отрезанные от семьи, да и не имеющие желания возвращаться в ее лоно, они так и мучились без остренького, пока не додумались делать домашние заготовки на основе довольно редких, но доступных ингредиентов – перца-чили, кориандра, кардамона и прочих специй, которые, по указке Герти, выписывали из магазина в Эдинбурге.

В доме стали появляться соусы из чили с чесноком, баклажаны в лимонном соке, кисло-сладкая подливка чатни из яблок с имбирем и многое другое; бывало, результаты кулинарных экспериментов оказывались плачевными, но сестры не сдавались, а Сальвадор, который (как и мистер Мак-Илоун) очень скоро пристрастился к жгучим, пряным закускам, уходившим влет под дешевое виски, всячески поощрял изыскания в области эпикурейства.

Прихоть беременных Аасни и Жобелии подтолкнула их к полезному делу, которому они оставались верны не один десяток лет, хотя после рождения Бриджит (у Аасни) и Калли (у Жобелии) острая еда долго вызывала у сестер стойкое отвращение; однако со временем, когда они вернулись за прилавок своей автолавки, переоборудованной из библиотечного фургона, их соусы и маринады пошли нарасхват, и та часть островитян, которая сумела переступить через предрассудки, создавала ажиотажный спрос (не спадающий по сей день) на обжигающие иноземные кушанья.

***

В поезде, который вез нас с Бозом и Зебом обратно в Лондон, недалеко от Брентвуда произошла какая-то поломка, и он подползал к перрону с черепашьей скоростью. Выйдя из вагона, мы стали допытываться у дежурного по станции, как будет организован подвоз пассажиров, и тот после долгих совещаний с начальством и подчиненными сообщил, что придется с часок подождать.

– Йопт. Черт. Холера. Поезда. Йопт.

– Надо же, какая досада.

– Может, хотя бы перекусим? – предложил Боз.

Мы отправились на поиски паба. У вокзала нам встретились четверо бритоголовых парней в тяжелых ботинках, укороченных черных джинсах и зеленых куртках рубашечного покроя; они торговали газетами. Я бы вообще не удостоила их взглядом, если бы при нашем приближении они не завели: «Уу-уу, уу-уу-уу». Один из них плюнул на тротуар, прямо под ноги Бозу, но тот лишь слегка вскинул голову и, не дрогнув, прошагал мимо.

– Кто они такие? – спросила я Зеба, который оказался ближе. – Знакомые Боза?

– Не. Фашисты, – сказал Зеб. – Наци. Гаденыши.

Когда я оглянулась, парни все еще смотрели нам вслед.

Кто-то из них швырнул в нашу сторону что-то желтое; протянув руку, я поймала надкушенный банан, который, вероятно, предназначался Бозу, шедшему немного впереди. Я остановилась.

– Йопт. Нефиг. Пошли, – жестко приказал брат Зебедий, дергая меня за рукав, но я высвободилась и вернулась к бритоголовой четверке.

– Добрый день. – Молодчики двинулись мне навстречу, и я протянула им огрызок банана. – Что это вы бросаетесь?

– Это не тебе, это чернозадому, – ответил за всех самый высокий и самый белокурый. – Угости свою черную обезьяну.

Его дружки заржали.

У меня сами собой вытаращились глаза и, подозреваю, отвисла челюсть.

– Ну и ну! – сказала я. – Ребята, вы никак расисты?

– А то!

– Угадала, бля. Купи газетку, девушка. – Перед моим носом потрясли пачкой газет; в глаза бросились заголовки: «Терпение лопнуло» и «Паки, вам конец».

– Естественно, мы расисты – отстаиваем права белой расы, – сказал долговязый блондин. – А ты что отстаиваешь? Или просто с черномазыми шляешься?

– Вы, конечно, извините, – сказала я, – но я отстаиваю любовь, понимание и веру в Создателя, а для этого…

– А для этого берешь у черномазого.

– Задницу ему подставляешь.

– А эти-то, гляди, педрилы, в штаны наложили! – заорал один из парней через мою голову. – Что, нарываетесь? Да? Нарываетесь?

– Простите. – Я тронула плечо зеленой куртки. – Это лишнее.

Горлан посмотрел на свое плечо, потом на меня. Между нами вклинился долговязый:

– Чего стоишь? Мотай к своим ниггерам.

Наши глаза встретились. Уже собравшись отойти, я не вытерпела и опять повернулась к ним:

– Можно попросить газетку? Меня заинтересовали ваши идеи.

Долговязый хмыкнул, но достал из пачки одну газету. Стоило мне потянуться за ней, как державшая ее рука взметнулась вверх:

– Гони пятьдесят пенсов.

– Извините, пожалуйста, денег у меня нет, – сказала я. – Но мне думается, если вы верите, что ваше дело правое, то дадите газету бесплатно.

– Получи, подстилка ниггерская.

Наклонившись с высоты своего роста, он ударил меня по лицу газетой и сунул ее мне в грудь, да так, что чуть не сбил с ног; я выронила огрызок банана, обеими руками схватила желтый листок и отшатнулась.

– Вали отсюда. – Его указательный палец нацелился на меня. – Повторять не буду.

Я кивнула и тронула край шляпы:

– Ладно. За газету спасибо.

Сзади раздалось улюлюканье, сменившееся взрывом гогота. Все тот же огрызок банана пролетел у меня над головой и шлепнулся к ногам Боза и Зеба, которые в тревоге топтались на углу, метрах в десяти.

– Айсида, – заговорил Боз, когда мы свернули за угол. – Что за дела? Будешь теперь ходить передо мной, а то тебя так и тянет во что-нибудь вляпаться. Такие подонки куда опаснее собаки Баскервилей.

– Н-да, – выдавила я.

– Мать честная. Боже. Йопт. Оссподи…

– Не ругайся, брат Зебедий, – рассеянно сказала я, на ходу листая газету. – Ого!

Мы перекусили в пабе. Я изучала газету, сложив ее – по просьбе Боза – так, чтобы со стороны было не опознать. По ходу дела я задавала вопросы Зебу и Бозу; надеюсь, они отвечали как есть.

Обед занял полчала (Зеб с Бозом сидели за столиком, а я стояла у невысокой разделительной стенки). Выбранный мною сэндвич выглядел аппетитно, но оказался каким-то сырым и абсолютно безвкусным. Я запила его пинтой пива, которое отдавало химией и, возможно, подвигло меня на то, что произошло дальше.

– Наверняка они уже оттуда свалили, – уверенно заявил Боз.

До угла, где меня полчаса назад в тревоге ждали Зеб и Боз, оставалось несколько шагов. Поглядев на витрину магазина, я увидела сквозь стекло все те же черно-зеленые фигуры.

– Наверняка, – подтвердила я, замедляя шаги и оглядываясь.

Магазин, который привлек мое внимание, назывался «Деликатессен».

– Боз, жизнерадостным тоном начала я, заставив обоих остановиться, – сегодня я собираюсь кое-что приготовить к общему ужину. К сожалению, мне не положено заходить в магазины розничной торговли. Можно тебя попросить кое-что купить?

– Без проблем, Айсида. Что скажешь, то и куплю.

– Деньги у меня есть. – Я вытащила из кармана пару фунтов.

При виде этой суммы Боз рассмеялся.

– Пусть это будет с меня, Айсида. Говори, что покупать.

– Немного свежего кориандра, будь добр, – попросила я.

– Момент.

Боз исчез в магазине. Я протянула Зебу те же две бумажки по одному фунту:

– Вернись немного назад, увидишь магазин игрушек. Сделай одолжение, купи пару водяных пистолетов.

Зеб непонимающе вылупил глаза – признаюсь, такое выражение лица было для него совершенно органичным.

– Ну, пожалуйста, – настаивала я. – Это для подарка. Так ничего и не поняв, он отправился в магазин игрушек. Из «Деликатессена» появился Боз.

– Ой, – я постучала полбу, – совсем памяти нет. Очень прошу, возьми еще пару бутылочек такого соуса из жгучего перца – не помню название.

– «Табаско», что ли? – спросил Боз, вручая мне пакетик с кориандром.

Засунув покупку в карман, я кивнула:

– Точно!

– Соус – вырви глаз, Айсида, – усмехнулся Боз. – Ты уверена, что тебе понадобятся две бутылочки?

Я кое-что прикинула в уме:

– Далеко не уверена. Возьми, пожалуй, четыре.

***

Я приблизилась к знакомой компании блестящих зеленых курток. Молодчики шеренгой преградили мне путь. Повесив голову и умоляюще сложив руки на груди, я двигалась на них.

Фашисты возвышались надо мной – бритые головы, черные джинсы, зеленые куртки, массивные кожаные ботинки. Еще сильнее понурившись, я опустила руки по швам. Оставалось надеяться, что у меня не текло из карманов.

– Господа, – улыбнулась я, – прочла ваш боевой листок. Теперь мне понятна вся мера вашей ненависти и презрения к тем, кто не похож на вас…

– Неужели?

– Не врешь?

– И какая же у нас мера?

– Что ты лепишь?

– Хочу, чтобы вы знали: я и сама испытываю похожие чувства.

– Чего?!

– Иди ты!

– Да-да: испытываю похожие чувства – к таким, как вы.

– Какого?..

– А ну…

– Прости меня, Господи, – пробормотала я, выхватила из карманов водяные пистолеты и дала залпы по перекошенным физиономиям, целясь в глаза.

***

– Сомерсет, – вспомнил Боз на подъезде к вокзалу Ливерпуль-стрит.

– Видимо, да, – кивнула я, тщательно стирая с пальцев огненно-красную жидкость смоченной под краном туалетной бумагой.

Меня преследовала двусмысленная фраза Мораг о том, что я ее беспокою. Ясности до сих пор не было. Это внушало тревогу.

– С утра поеду, – сообщила я Зебу и Бозу. Сверля меня взглядом, Зеб сложил руки на груди:

– Ну. Вообще.

***

Когда мы вернулись в наш ничейный дом, Боз крепко поцеловал меня в губы.

– Не пойми превратно, Айсида, – сказал он, все еще держа меня за плечи; я поймала его взгляд. – Просто… – Он помолчал. – Ладно… – Похлопав меня по плечу, он тут Же ушел.

– Ну. Вообще. – Зеб, молчаливый свидетель этой сцены, только покачал головой.

Потом он усмехнулся:

– Крутая.

– Как яйцо, – подхватила я и похлопала Зеба по плечу, словно в игре «передай дальше».

Глава 12

Кажется, не кто иной, как мой добрый друг мистер Уорристон из Данблейна заметил, что по насмешкам глупцов можно распознать гения, а нападки со стороны политиканов и церковных иерархов обычно доказывают, что объект их ненависти высказывает опасно правдивые мысли.

От себя скажу: поскольку большинство из нас склонно считать глупцами всех тех, кто не разделяет наших взглядов, такая сентенция весьма уязвима, хотя не лишена внешней эффектности и повышает нашу самооценку.

Так или иначе, мне всегда казалось, что обычный человек с легкостью подводит под свои желания, предрассудки и заскорузлые убеждения самую серьезную философскую и нравственную базу, чтобы только оправдать собственные эгоистические мотивы.

Будучи ласкентарианкой, я не принадлежу к разряду обычных людей, а как високосница в третьем поколении (других таких просто нет) обладаю не только исключительностью, но и некоторыми привилегиями, которые, разумеется, не снимают с меня определенных обязательств и груза ответственности. Поэтому мне, вероятно, не следует чересчур строго судить своих собратьев, даже в тех случаях, если нас с ними мало что объединяет, но многое разделяет и сталкивает лбами. Иначе я поставлю себя на одну доску с теми четырьмя молодчиками, которые, задыхаясь и осыпая меня бранью, остались тогда корчиться на коленях у железнодорожной станции. Уж не знаю, насколько это полезно для моей души, но я смаковала в памяти подробности вчерашнего происшествия, пока топталась в Ганнерсбери у въезда на магистраль; водители большегрузных и легковых автомобилей то и дело отпускали в мой адрес язвительные замечания (одни – из-за того, что я девушка, другие – из-за того, что я в шляпе), да еще норовили оскорбить, когда я отклоняла очередное предложение меня подвезти, считая эти автомобили недопустимо комфортабельными.

Надо было хоть как-то отряхнуть со своих ног скверну большого города. За время, проведенное в нашей нелегальной ночлежке, я слишком привыкла к электрическому свету (вначале мне было сложно понять, почему в заброшенном доме не отрубают свет, но потом кто-то объяснил, что компании – поставщику электроэнергии нет никакого дела до законности проживания, лишь бы счета оплачивались вовремя). Вчера вечером я раздумывала, не сделать ли еще пару затяжек; тем временем Боз, которому односложно вторил Зеб, подробно расписывал мои подвиги, отчего я невольно светилась от гордости, хотя старалась выглядеть скромницей. В итоге мне все-таки удалось избежать соблазна.

Мы переговорили с Зебом, и я сказала, что намерена продолжить поиски Мораг в расчете на то, что выполню свою задачу, прежде чем Община услышит (не важно, от меня или от кого-то еще) прискорбную весть о двойной жизни нашей с ним кузины. Зеб не возражал. Вслед за тем я пожелала всем спокойной ночи, залезла наверх и улеглась в гамак, радуясь, что не поддалась искушению. Правда, на следующее утро, выйдя с рассветом из Килберна, я уже поймала себя на мысли, что хочу сесть в автобус или поехать на метро. Мне и тут удалось себя обуздать, но все эти порывы и желания говорили о том, что я заражаюсь мыслями и привычками Неспасенных.

Возможно, есть какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы нарушать те очевидные правила, которым ласкентарианцы обучаются с детства и потом истово следуют на протяжении всей жизни; чем дольше я стояла на дороге, отвечая отказом на предложения меня подвезти или уступая место в машине другим желающим, тем больше удовольствия получала от этого этапа моей миссии. Во мне странным образом смешались различные чувства: ликование от вчерашних уловок и боевых действий, облегчение от расставания с большим городом, ноющая тоска по дому (да и в общем-то, по всем нашим), тревожное волнение оттого, что кузина Мораг меня невзлюбила и даже начала избегать (если, конечно, я сама и атлет из «Ламанчи» ничего не перепутали), и, наконец, навязчивый страх, что кто-нибудь из молодчиков, которых я вчера «угостила» перечным соусом, именно сейчас будет проезжать этой дорогой и выскочит из машины, чтобы меня отметелить.

Я повторяла себе, что население Лондона достигло почти семи миллионов и что Брентвуд находится очень далеко и совсем в другой стороне, но страх, по-видимому, оказался сильнее чувства гордости и благостности, с которым я отмахивалась от тормозивших машин, и заставил меня принять предложение милой молодой пары, ехавшей на старенькой французской малолитражке – ни дать ни взять, консервная банка. Их путь лежал только до Слоу, но для начала и это было неплохо. Их заинтересовала доска, подложенная мною на сиденье, и я стала рассказывать о ласкентарианстве и о наших аскетических привычках. Похоже, они не чаяли, как от меня избавиться.

По скромным прикидкам, у меня ушло часа полтора, если не больше, чтобы сначала выбраться из Слоу, а затем поймать еще одну машину; на этот раз я оказалась в пикапе, за рулем которого сидел рабочий-строитель: в грузовом отсеке, помимо меня, теснились трое парней, одетых как футболисты. Меня довезли до Рединга; отъезжая, пикап выдохнул облако цементной пыли, которая еще долго разъедала мне глаза.

После этого я провела около часа на обочине магистрали А-4, изучая карту и отряхивая от пыли куртку и брюки, а потом села в машину к лощеному, но небрежно одетому парню, ехавшему в Ньюбери, на любительский матч по крикету. Он тоже спросил про Сидячую доску, и я сравнила ее с молитвенным ковриком, чем, похоже, только ввела его в заблуждение. В машине я изучила автодорожный атлас и посчитала более достойным не выходить на пересечение с автострадой, откуда можно ехать прямиком по М-4, а держаться небольших второстепенных дорог. Я проехала с этим парнем (он работал торговым представителем какой-то фармацевтической фирмы, но в тот день, очевидно, взял выходной) до самого Ньюбери, и мы всю дорогу болтали о том о сем. Подозреваю, что он со мной флиртовал, но у меня в таких делах опыта нет – возможно, это была простая доброжелательность. На выходе из Ньюбери я подкрепилась бутербродами, которые приготовила мне в дорогу Тушка.

Вслед за тем я добралась до Бэрбеджа (с заядлым курильщиком: у меня еще сильнее защипало глаза), оттуда до Мальборо (с получившим увольнительную солдатиком, который, переключая передачу, так и норовил погладить меня по ноге и бедру, но я демонстративно вытащила из лацкана куртки пятнадцатисантиметровую шляпную булавку и начала ковырять ею в зубах), далее до Кальна (с обходительным седеющим мужчиной, который, по некоторым признакам, возвращался с любовного свидания), затем до Чиппенхэма (в продуктовом фургоне, с бедолагой, который в этом месяце должен был стать отцом, а назавтра ждал решения своей участи: его могли уволить в результате какого-то зловещего плана под названием «рационализация»), и наконец, уже в наступающих сумерках, въехала в деревню Келстон с еще одной супружеской парой. Эти были намного старше и болтливее тех супругов, с которых начался мой день. Им тоже стало интересно, зачем нужно подкладывать под себя доску, но я сослалась на радикулит. Они пригласили меня переночевать у них в Келстоне. Я вежливо отказалась и только позволила себе взглянуть на их дорожный атлас. Гамак повесила прямо в лесу, на подступах к деревне. Ночью прошел короткий дождь; я укрывалась своей котомкой, но все равно промокла.

Занимавшийся рассвет быстро разбудил меня сыростью и холодом; все тело затекло; я умылась обильной лесной росой, а потом залезла на вековое дерево – отчасти, чтобы размяться, отчасти, чтобы согреться.

Над лесными кронами небо окрасилось тревожно-красным, но это было красиво, и я немного посидела среди ветвей, просто наблюдая за ватными облаками, слушая пение птиц и славя Бога и Их Творение своей собственной песней, которую беззвучно пела в душе.

***

Окраинами Бата я вышла к магистрали А-39 и, около часу отшагав пешком, стала ловить машину у круговой развязки. Движение показалось мне более напряженным, чем вчера, и только остановившись на краю дороги, я призадумалась и поняла, что сегодня понедельник, а вчера было воскресенье. Обругала себя за недомыслие: могла бы сориентироваться накануне. Это не имело отношения к поискам Мораг, но глупо было задаваться вопросом, почему люди не на работе.

Ласкентарианцам не в диковинку терять ощущение времени – мы живем по естественным циклам лунного месяца и года, а не по искусственному делению на недели, но мне пришло в голову, что, поселившись среди Нормалов, я бы запросто приспособилась к их образу жизни. Сквот в Килберне был не в счет – он отличался от типичного жилья Обреченных. Я снова вспомнила нашу Общину и всех ее обитателей. Хотелось верить, что мистер Уорристон не станет быть тревогу, если я не приду играть на органе. Некоторое время, пока мимо с ревом несся поток транспорта в сторону Бата, я смаковала сладкое, забытое чувство жалости к себе, представляя, что сейчас делается дома, и надеялась, что хоть кто-нибудь по мне скучает.

Стряхнув хандру, я постаралась настроить себя на позитивный лад, чтобы выглядеть оживленной и энергичной, но не легкомысленной. Через несколько минут меня согласился подвезти пекарь, возвращавшийся домой после ночной смены; от деревни Холлатроу до Фэррингтон-Гэрни я прошла пешком и – благодаря конторскому служащему, который ехал в город на работу, – попала в Веллз до открытия магазинов.

Городок Веллз с его великолепным собором выглядел приветливым и благополучным. Мне виделась приятная закономерность в том, что этим утром я оказалась здесь, вместо того чтобы, по обыкновению, идти в Данблейн; у меня даже возникло желание задержаться и побродить по городу, но нужно было спешить дальше. Регулировщик объяснил, как добраться до оздоровительного центра при загородном клубе Клиссолда, что в десяти милях от города, у деревни Даджен-Магна. Я отправилась на запад и, как только городок остался позади, попробовала голосовать. Через минуту передо мной остановился экстравагантного вида грузовой пикап, мчавшийся на пределе допустимой скорости.

Сначала мне показалось, что кузов сложен из кирпича. Задняя дверь открылась; внутри оказалась компания пестро одетой молодежи, сидящей на спальниках, рюкзаках и валиках.

– На тусовку? – спросил один из них.

– Нет, в Даджен-Магну, – ответила я.

Они вполголоса посовещались, потом кто-то из сидящих рядом с водителем посмотрел на карту, и мне велели запрыгивать. Я уселась на рифленый металлический пол.

– Этот драндулет принадлежал компании по продаже облицовочных материалов или как-то так, – сказала девушка (похоже, моя ровесница), когда я поинтересовалась необычным видом транспортного средства.

Старый пикап изнутри и снаружи был оклеен декоративным покрытием под кирпич; пассажиры – десять молодых ребят – направлялись в пригород Гластонбери, на какое-то сборище под открытым небом.

Я вспомнила карту, которую изучила накануне.

– А почему нужно ехать в Гластонбери таким странным маршрутом?

– Чтоб не напороться, – бодро ответил сидевший за рулем парнишка.

Я кивнула, но ничего не поняла.

– И что ты забыла в этой Даджен-Магне? – спросила одна из девушек.

– У меня там двоюродная сестра, – сказала я.

Девушка была одета, как и все остальные, в многослойный наряд из дырявых, бесформенных, но исключительно ярких вещей, а ее прочные ботинки явно повидали не одно мероприятие под открытым небом. У всех шестерых парней волосы были заплетены в дреды (узнала это название от Тушки – у нее такие же), а у всех четырех девушек головы были частично обриты наголо. Мне стало интересно: не принадлежат ли они сами к какой-нибудь общине.

– Значит, в Магну магнитом тянет? – спросила другая девушка, передавая мне банку сидра.

– Можно и так сказать, – улыбнулась я и пригубила баночный напиток.

– Ох, мать твою! – ругнулся водитель. – И здесь они!

– Засада, – сказал парень с пассажирского сиденья. – Вот сволочи!

Несколько человек вскочили с пола и сгрудились за сиденьями, не скрывая расстройства и досады.

– Легавые, с-с-суки, – пробормотал кто-то из них, обернувшись к сидевшим, а пикап тем временем снизил скорость и остановился.

Девушка, угостившая меня сидром, закатила глаза и шумно вздохнула. Водитель опустил окно.

– В чем дело?

– …есть основания полагать… – услышала я басовитый мужской голос, а потом все загалдели, и до меня доносились только обрывки разговора.

– А чего это?..

– …для участия в несанкционированном мероприятии…

– Ну, вообще уже…

– …серьезное нарушение общественного порядка…

– …ничего не делаем, никого не трогаем.

– …в целях предотвращения возможных…

– …нет, что мы такого сделали?

– Лучше бы преступников ловили, насильников всяких.

– …убыть в обратном направлении…

– Да мы просто в гости едем, черт возьми!

– …в таком случае, это будет квалифицировано как…

– …не имеете права, говорю вам, не имеете права.

Тут двое полицейских в бронежилетах и в защитных шлемах, с длинными дубинками наперевес рывком распахнули дверь фургона.

– А ну, выходим по одному, живо! – распорядился один из них.

Я вылезла вместе с остальными под общий ропот недовольства.

– Не скажете ли, господин офицер, что здесь стряслось? – обратилась я к одному из полицейских.

– Стоять на месте, – прозвучал приказ.

Шоссе перегораживал фургон с синей мигалкой. Наш пикап отогнали на придорожную стоянку, где ожидали своей участи такие же развалюхи, а с ними несколько старых малолитражек и один допотопный автобус. По обочинам были плотно припаркованы полицейские фургоны и автомобили, а рядом топталось множество полицейских – кто в обычной форме, кто в защитном снаряжении.

Пока мы стояли на придорожной траве, наш пикап подвергся беглому осмотру; особого внимания удостоились только шины и фары; у водителя потребовали документы. Некоторые из задержанных машин вскоре развернули и отправили восвояси. Судьба других, по-видимому, решалась в спорах между полицией и пассажирами; группки молодых людей, чуть не плача, брели по шоссе со спальными мешками, рюкзаками и пластиковыми пакетами. Очень скоро в засаду попал еще один убитый жизнью пикап; на траву выгнали очередную компанию. В то же время мимо поста беспрепятственно проезжали шикарные лимузины и прочий транспорт.

– Разворачиваемся – и в обратный путь, – приказал нам полицейский, когда досмотровая группа вышла из нашего пикапа и направилась к следующему.

– Послушайте, – возразил наш водитель, – мы же…

– У тебя одна покрышка на ладан дышит, сынок, – прервал полицейский, тыча пальцем ему в лицо. – Хочешь, чтобы мы проверили запаску? Где она, кстати? А домкрат где? Есть? Нет? По новой будем шины проверять? На ладан дышит твоя покрышка, так и знай. Понял меня?

– Послушайте…

– Е-мое, полицейское государство, – пробормотал кто-то.

– Залезайте в свою колымагу и катитесь отсюда, чтобы в Эйвоне духу вашего не было. Понятно? – сказал полицейский, толкая водителя в грудь. – Еще раз увижу – отправлю за решетку.

Он отвернулся и пошел прочь.

– Этого разворачиваем, Гарри! – прокричал он своему напарнику; тот кивнул и передал по рации номер нашего пикапа.

– Ну, попали, – сказал кто-то из ребят, когда мы плелись обратно.

– Что ж теперь, ни с чем возвращаться? Может, пешком дойдем?

– Тут ведь близко.

– Ни фига! Десять миль топать.

– Вот гады.

– А мы напрямик. Через поля. Я взяла свою котомку.

– Почему они всех тормозят?

– Потому что легавые, с-с-суки, работа у них такая.

– Не полиция, а фашисты чертовы, оттянуться людям не дают.

– Вот гады! – выкрикнул кто-то из парней. – Бухло разлили!

Эта весть была встречена мучительным стоном: по полу струились бледно-желтые ручейки, которые на глазах у всех вытекали из-под задней двери.

– Ты с нами не едешь? – спросила девушка, которая Угощала меня сидром.

– Нет, мне – в Даджен-Магну. – Я указала рукой в нужном направлении.

– Ну, бывай, – сказал один из парней.

– Спасибо. Езжайте с Богом, – ответила я.

Двери захлопнулись. Пикап заурчал, развернулся и покатил по направлению к Веллзу. Я помахала ребятам на прощание, кое-кто оглянулся на меня через заднее стекло, и я снова обратила лицо к западу.

– Куда? – Передо мной возник полицейский в шлеме и бронежилете.

– В деревню Даджен-Магна, – объяснила я, – в оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, навестить двоюродную сестру, Мораг Умм.

Полицейский смерил меня взглядом:

– Прохода нет.

– У меня там дело. – Я старалась не выдать своего возмущения.

– Туда нельзя. – Дубинка уперлась мне в грудь.

Я сделала одной ногой шаг назад, чтобы не потерять равновесие, а потом оперлась всей тяжестью на дубинку, не сводя с нее глаз.

– В моих родных местах, – медленно произнесла я, – с гостями обращаются повежливей.

– Тоже мне гостья. Для нас ты нарушительница, дорогуша. Так что уматывай к себе в Шотландию, или где там твои родные места.

Он ткнул меня дубинкой. Я ощутила боль в груди, но не сдвинулась с места.

– Сэр, – я смотрела ему в глаза, сверлящие меня из-под открытого щитка, – не вполне понимаю, почему вы перекрыли дорогу этим молодым людям; но в чем бы вы их ни подозревали, это не имеет ко мне никакого отношения. Мне необходимо попасть к сестре, в оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда.

Облегчив нажим, полицейский начал постукивать меня дубинкой в такт своим словам:

– Я-кому-сказал-туда-нельзя. – Напоследок он так ткнул меня в грудь, что я вынуждена была попятиться. – Выбирай: или ты немедленно валишь отсюда ко всем чертям, или у тебя будут большие неприятности. Ваша братия меня уже достала.

У меня от злости сузились глаза:

– Я хочу поговорить со старшим по званию. – В моем тоне зазвучали ледяные нотки.

В одно мгновение меня пробуравил недобрый взгляд.

– Ладно. – Отступив в сторону, полицейский махнул дубинкой. – Прошу.