Медраут скрипнул зубами, часто задышал. Костяшки пальцев, сжимавших клинок, побелели.

Питер посмотрел на Кея. Семешаль едва заметно улыбался, пристально следя за Медраутом. «Ты-то уверен, что перед тобой всего-навсего сосунок, дружище», — думал Питер. Он надеялся на то, что уж Кей всегда опередит неискушенную в боевых искусствах Темных Веков Селли, но все же риск был, и немалый.

— Убей военачальника Кея. Это приказ, Медраут.., если ты хочешь и впредь сопровождать меня, ты обязан повиноваться мне без раздумий, без сожаления, без жалости.

Так, как поступал бы член ИРА.., ну то есть так всегда говорили Питеру. Эти точно не ведали жалости ни к кому. Но Питер почти не сомневался, что то же самое члены ИРА думали про офицеров СВВ.

«И она не ошибается, если так думает. Я бы выполнил приказ. Вот только я — не желторотый принц, впервые выехавший на боевую операцию.., и Селли тоже».

Может быть.

Медраут уставился в землю. Его побледневшие щеки побагровели.

Реакция была столь внезапной, что Питер чуть было не бросился, чтобы закрыть грудью Кея. Поступи он так, он бы все испортил, но Медраут, резко размахнувшись, воткнул нож в землю перед своими ногами — точнехонько туда, куда его воткнул чуть раньше Питер. Клинок вошел в землю по самую рукоятку. Питер сдержался, остался неподвижен, словно воды озера в штиль.

— Нет, государь! — гневно воскликнул Медраут. И иллюзия присутствия Селли испарилась столь же мгновенно, как возникла. Вот глупость какая! Чтобы убийца из двадцатого века проделала путь длиной в пятнадцать веков и свалилась в бушующее море?

Кроме того, Селли уже пыталась убить Артуса — несколько дней назад, до сегодняшнего сражения.

Питер чуть было не улыбнулся от радости, однако сумел сохранить самообладание и неприступность.

— Что ж, похоже, этот юнец способен принимать собственные решения. Вешать его не станем.

Медраут промолчал. Однако лицо его утратило ту уверенность, с которой он отказался выполнять приказ. Вид у него стал растерянный — похоже, внезапная перемена в настроении Питера его донельзя изумила.

«И все равно проблема никуда не делась, — думал Питер. — Предо мной офицер, который пальцем не шевельнул в бою в то время, как рядом гибли его бойцы. Даже играя в полицейского, я не вправе забывать о своем долге командира. Он уязвим, он сейчас все способен понять.., наноси удар сейчас, или тебе это больше никогда не удастся!» Питер поспешно продолжал:

— Девять десятых времени — вот все, что отпущено для того, чтобы решить, как поступить. Чтобы принять любое решение, юноша… Поступок может быть верным или неверным, но его нужно совершить. Не жди, что кто-то разжует для тебя объяснение — этого не произойдет.., не жди, что кто-то подскажет тебе, как быть. Я хочу, чтобы ты отдавал приказы своим людям. И не жди, что я буду дергать твои струны за тебя. Мне нужна боевая лошадь, а не вьючный мул.

«А мулы-то у них уже есть или нет еще?» Но, похоже, Медраут его понял.

— Ты знаешь, что умеешь совершать деяния, можешь принимать решения и осуществлять их, быть готовым ответить за последствия. Ты доказал это, когда вонзил клинок в землю. Ты видел своих людей в бою и знаешь, что они также способны на это. Я жду от тебя великих подвигов, юноша. Великих подвигов. Давай держаться впереди восьмого шара «Питер перефразирует поговорку „То be behind eighth ball“ — букв. — „быть позади восьмого шара“, то есть находиться в невыгодном положении.», ладно? «Ой, мамочки, что я несу?» Питер прикусил язык и мысленно взмолился о том, чтобы Селли нигде рядом не было — тут она бы его точно вычислила. — Я хотел сказать — будь всегда на высоте.

Сцена судебного спектакля почти подошла к концу, однако приближался самый сложный момент. Медрауту точно впечатлений хватило, но простые воины не должны были понять ровным счетом ничего — им и в голову не должно прийти, что Медраут мог бы снова опростоволоситься.

Кроме того, воины были полны неизрасходованной ярости. Сунцзы «Древнекитайский военный теоретик и полководец (V в, до н.э.).» в «Искусстве войны» учил тому, что наказание должно быть быстрым, суровым, соответствующим мере проступка, и что его не следует откладывать из соображений политических и вообще каких бы то ни было. Справедливость должна была свершиться, и все должны были увидеть, как она свершается.

Питер сглотнул накопившуюся во рту слюну и подошел к самому краю бездны.

— Суд готов вынести приговор. — Медраут напрягся, затаил дыхание. — Мы приговариваем тебя, — проговорил Питер как можно более сурово, — к одному удару от каждого из людей, которых ты обрек на опасность своим замешательством и бездействием. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Хир Амрен!

— Государь? — младший командир неуверенно выступил вперед.

— Построй своих воинов в две шеренги.

— Ше.., ренги, государь?

— В два ряда, лицом друг к другу.

Хир Амрен понял Питера. Он построил воинов, но вид у тех был нерешительный и нервный. Затем Питер шагнул ближе к Медрауту и сказал так тихо, что услышать его мог только юноша.

— Не бойся. Не думаю, что тебя так уж сильно отколотят. Но ты смотри во все глаза и запоминай тех, кто ударит тебя слишком сильно. С этими мы потом разделаемся.

Шумно вздохнув, Медраут медленно пошел сквозь строй, время от времени останавливаясь и получая тычки с двух сторон.

Воины били его кулаками, и один-другой вложили-таки в удары всю силу. От одного из этих ударов юноша качнулся и припал на колено. Питер на всякий случай — вдруг Медраут забудет обидчика — запомнил этого воина.

Но чем дальше Медраут продвигался сквозь строй, тем слабее становились удары, и в конце концов дошло до того, что некоторые вообще исключительно ради проформы прикасались руками к плечу или щеке Медраута.

А когда Медраут добрался до конца строя, те, что били его, тут же сбились в кучу, подхватили юношу и отвели к бревну, на которое усадили его. Хир Амрен самолично принес холодной воды и тряпицу и отер лицо Медраута от крови.

Кей, похоже, успокоился и удовлетворился приговором. Он ушел к остальным воинам и принялся осматривать их раны.

Совсем рядом, за спиной у Питера послышался голос Меровия.

— Ланселот никогда бы до такого не додумался, государь. В некотором роде ты очень переменился, и к лучшему. — Он наклонился и прошептал на ухо Питеру:

— Но есть время и место для каждого.., а это место, — тут он сжал плечо Питера, — ..место для Ланселота.

Питер обернулся, чтобы спросить у Меровия, верно ли он повел себя, правильно ли поступил с Медраутом. Но король уже ушел, вернулся к своим сикамбрийцам.

Питер отправился к Медрауту. Люди, окружившие юношу, растаяли, как снег весной на вершине Сноудона.

— Как чувствуешь себя? — спросил Питер. Медраут промолчал — он только стоически кивнул.

— Отдохни. Соберись с силами. Я собираюсь послать Анлодду на разведку. Мы не тронемся отсюда раньше чем через три часа.

При слове «часа» Медраут моргнул и глянул на левое запястье. Он, правда, тут же попытался исправить чудовищную ошибку, поднял руку и сделал вид, что собирался потереть болевшее плечо, но Питер все видел.

У Питера щеки похолодели. На миг даже голова закружилась. Только долгий опыт работы в антитеррористической организации позволил ему сдержаться и продолжать разговор как ни в чем не бывало. Он притворился, что не заметил, как Медраут, юноша из артуровских времен, хотел посмотреть на наручные часы.

Питер не запомнил, что в точности сказал, но, видимо, что-то такое, что не позволило «Медрауту» понять, что он попался. Питер встал, учтиво поблагодарил «юношу» за то достоинство, с которым тот покорился наказанию, и пошел прочь.

Питер уже продумывал план: как разделаться с Селли так, чтобы не привлекать внимание всего отряда.

Глава 6

Корс Кант поеживался, как от озноба, хотя солнце уже стояло высоко, озаряя желтеющее поле. Он наблюдал за судом, он понимал, какова его цель. Однако пока он не знал, как доказать, что этот Ланселот — не настоящий, а ведь Ланселот из Лангедока приказал бы убить Медраута на месте, без всякого суда. Кроме того, никогда еще простому воину не разрешалось пальцем тронуть командира, что бы тот ни совершил.

Вот Кей мог бы придумать такое наказание. И Артус тоже, но никак не Ланселот, сикамбрийский демон войны.

Ни Корс Кант, ни Анлодда в строй не встали. Принцесса стояла на другом краю поляны, и смотрела на север так пристально, как смотрел бы волк на барсучью нору. В той стороне был виден дым, поднимающийся в небо от руин Харлека.

— Что же теперь, госпожа моя? — робко спросил Корс Кант. — Мы пойдем на город?

Она ответила ему, не оборачиваясь:

— Нет, не пойдем, если только Ланселот — не еще один Гормант. Гормант всегда кует, пока железо еще горячо. Откуда подойти к городу? Через какие ворота? Сколько ютов бродит там по улицам, сколько их на крепостных стенах у бойниц? Ответь на эти вопросы, а потом задай самый главный: как обратить тридцать пять воинов в три с половиной центурии? А чтобы ответить на эти вопросы, не должны ли мы на самом деле войти в Харлек? Либо так, либо мы должны превратиться в орлов и пролететь над городом. — Анлодда обернулась.

— Твоя друидская магия могла бы превратить нас в орлов, Корс Кант Эвин?

Юноша покачал головой.

— Будь здесь Мирддин, он, может быть, сумел бы. Я не раз слышал, как он говорил о полетах, но ни разу не видел, чтобы он сделал это.

Анлодда разочарованно вздохнула.

— Что ж, тогда, пожалуй, мне вместо орла придется обратиться в змею.

Корс Кант ждал, но Анлодда молчала. «Ну, раз она молчит, то я сам спрошу».

— Значит, мы пойдем в Харлек, как лазутчики?

— Мы?

У Корса Канта покраснели уши.

— Ты хочешь сказать.., что пойдешь одна, без меня?

— Я не хочу, Корс Кант. Я лучше бы прыгнула в выгребную яму с римским нагрудником. Но кто-то должен это сделать — а это значит, что этот кто-то — я, Анлодда. Ведь это мой город! Вот только не знаю, как тебя туда провести, ведь я поклялась защищать тебя. Конечно, мне до тебя дела большого нет, и между прочим, я до сих пор с тобой не разговариваю.

Анлодда облизнула палец, подняла руку, чтобы понять, куда дует ветер.

— Нет, думаю, что Ланселот захочет все увидеть своими глазами. Наверняка он возьмет с собой Кея и Бедивира — эти от него ни на шаг. Ну, и конечно, меня, потому что кто еще знает Харлек? Но скажи.., только не обижайся, я ценю бардов и друидов, они получше, чем многие воины и вышивальщицы.., но какой от тебя толк в этой вылазке?

У Корса Канта засосало под ложечкой.

— Я.., я мог бы осенить вас всех друидским благословением. Вдруг бы вы попали в ловушку, и потребовалась бы друидская магия, чтобы спасти вас?

Анлодда улыбнулась.

— Вот-вот, а ты даже в орла не можешь превратиться. Вот Мирддин, будь он здесь… Словом, делать тебе там нечего. Скажи, хоть раз удавалось хоть одному друиду сделать людей невидимками, кроме как в той истории про Кассибеллан «Кассибеллан — король бриттов во времена завоевания Британии Юлием Цезарем.», которую ты так славно поешь?

— Там дело не в друиде было, — поправил девушку Корс Кант. — Там была волшебная мантия. Анлодда пожала плечами.

— Ну, в общем, как ни крути, а толку от тебя не будет.

— Я мог бы пойти для того, чтобы убедиться, что ты не нанесешь удара…

Он осекся, прикрыл рот ладонью. Слова сами сорвались с его губ. Ему так хотелось забыть о том, чего она чуть было не совершила.

Анлодда зарделась, отбросила назад багряные волосы, устало прикрыла глаза.

— Теперь у меня нет права отражать удары, подобные тому, что мне только что нанес ты, Корс Кант Эвин. Но скажи, зачем ты нанес его мне? Для того ли, чтобы наш путь друг к другу стал глаже, или для того, чтобы бросить между нами яблоко раздора?

Бард залепетал:

— Госпожа…

— Зови меня Анлоддой, Корс Кант Эвин.

— Госпожа моя Анлодда, я и сам не знаю, почему, но что-то, то ли сердце, то ли разум, подсказывает мне, что я должен идти. Не знаю почему, но почему-то для меня это важнее, нежели для любого из вас, как бы ни безумно это звучало. Если я останусь позади, пусть даже вы победите в битве при Харлеке, вы проиграете войну в целом, не выстоите в последнем бою, утратите великую империю, которую строят Артус и Меровий, — ту империю, что будет стоять не на камне, не на оружии, а на крови — на Королевской Крови!

Анлодда молчала — обдумывала слова барда. А потом шагнула к нему близко-близко и заглянула в глаза.

Ее глаза становились все больше и больше, и наконец бард перестал видеть что-либо, кроме них. Эти серые озера омывали его душу прохладными водами. Ему казалось, что он всегда видел эти глаза — и полдня, и полтысячелетия назад. Анлодда была повсюду — вокруг него, внутри него, она обволакивала собой его дух.

Будь на ее месте кто-то другой, Корс Кант яростно отверг бы такое проникновение в его рассудок. Но Анлодда ему не мешала.

Но вот она шагнула назад, покачала головой, и их связь прервалась.

— Не знаю, откуда тебе это ведомо, и даже не знаю, прав ли ты, но ты не лжешь. Ты веришь в то, о чем говоришь, в этом я уверена. — Она прикусила губу. — Будет лучше, если мы спросим Меровия. Он-то точно умеет смотреть прямо в душу, а я ее только чувствую. — Она погладила Корса Канта по щеке. — Пойдешь?

Корс Кант кивнул.

— Ты можешь получить больше, чем отдал.

— Ты тоже, моя принцесса. Она улыбнулась.

— Глупая мысль. Но может быть, так оно и есть. Они пошли по полю и вскоре нашли Меровия. Тот стоял, окруженный своими воинами. Те сразу разошлись, а Меровий вытащил из-под плаща кристалл, оба края которого были обрамлены серебром. Кристалл висел на серебряной цепочке.

— Я ожидал вас, — сказал король. — Пойдемте со мной. Мне нужны свидетели.

Король встал и направился на восток — туда, где деревья, примыкающие к лощине, росли наиболее густо. Он шел, не оглядываясь. Анлодда и Корс Кант шли за ним, держась на почтительном расстоянии. Когда Меровий остановился, все трое оказались посреди толстых дубов, где вокруг ветвей обвились плотные шары омелы.

— Хороший знак для нас, — сказал Меровий и указал на деревья.

— А для деревьев — плохой, — рассудительно проговорила Анлодда. — Омела в конце концов высосет из них все соки.

— О чем вы хотели спросить меня? — поинтересовался Меровий.

Анлодда указала на Корса Канта.

— Он хочет идти на разведку в город. Я говорю ему, что нельзя, что его там убьют. Меровий улыбнулся.

— Гм. Я не такого вопроса ожидал. — Он поднял вверх кристалл. — Вот где мы найдем ответ. Анлодда покачала головой.

— Я не желаю видеть вновь, что я трусиха! Я должна подготовиться к тому, чтобы раскусить Харлек.

— Не ты, — возразил король. — Я. А ты будешь произносить заклинание.

— И он едва заметно усмехнулся. Анлодда довольно долго смотрела на него.

— Я? — изумленно переспросила она, робко протянула руку, взяла кристалл из пальцев Меровия и подвесила его на цепочке. Кристалл закачался, замерцал, заиграл отсветами.

Меровий дал Анлодде знак, и она подняла амулет повыше. Король опустился на колени и пристально уставился на кристалл, когда на него упал луч солнца и отразился мириадами маленьких радуг. Меровий медленно раскачивался из стороны в сторону, не спуская глаз с кристалла.

Анлодда попыталась заговорить, но голос ее зазвучал хриплым шепотом. Она откашлялась и начала заново:

— Взгляни.., внутрь, о господин. Отыщи там.., шар. Он светится си.., нет, красным сиянием. Он пульсирует.

Отрывочные слова, произносимые девушкой, мало-помалу приобретали плавность, слитность. Похоже, прежде она слышала эти фразы, но сама никогда не произносила. Корс Кант был так же зачарован, как Меровий, но смотрел он не на кристалл, а на Анлодду. Она сейчас была похожа на юного барда в школе друидов, который держал свое первое испытание.

— Пусть этот шар окружит тебя, путь он поглотит тебя, господин. Пусть он наполнит тебя алым светом. Ты падаешь, а шар обволакивает тебя, словно красно-черная вода.

Но вот.., все меняется, свечение становится ярко-алым. Ты чувствуешь тошноту, ты как будто падаешь вниз со скалы Вечности. Теперь шар стал оранжевым, и он светится все ярче. Вспыхивает, словно солнце, угасает, но вновь загорается — теперь желтым цветом. Шар стал желтым, его желтое сияние проникает в твое сердце, голову, руки и ноги, Корс Кант выгнул шею и увидел, что глаза Анлодды стали желтыми, как тот шар, о котором она говорила. Рука ее держалась прямо, твердо, словно стропило, но кристалл описывал медленные круги и то опускался, то поднимался. Казалось, он улавливает только часть солнечных лучей. И сам кристалл сейчас светился оранжево-желтыми отблесками.

— Зеленый — вот цвет, в который Создатель окрашивает траву. Зелены кроны деревьев, зелен мох. Зелен и шар, но быстро тускнеет зеленое сияние и обращается в синее.

Анлодда говорила все тише, и в конце концов перешла на шепот.

— Синее небо, оно темно-синее — такое, как бывает, когда сядет солнце. Темное-темное, оно все темнее перед лицом Вечности. Темно-лиловое, ночное небо. Ни звезды на нем, только шар, темно-фиолетовый, он затягивает тебя все глубже, все глубже и глубже…

Затем она умолкла и молчала довольно долго. Корс Кант даже дышать боялся. Когда она заговорила, солнце село и его последние лучи окрасили небо в красный цвет. На глаза Анлодды набежала тень — сине-черная, как тот магический шар, что поглотил их всех в сознании Корса Канта.

— Теперь говори, — приказала Анлодда. — Говори, что ты видишь, и ответь на вопрос: идти ли Корсу Канту вместе с нами в Харлек?

Бард выжидательно смотрел на Меровия. Король Сикамбрии продолжал покачиваться из стороны в сторону. Глаза его были полуприкрыты, и было видно, как они следят за кристаллом.

Корс Кант ощутил странный порыв — почти безотчетный и, наверное, неуместный. Но он не смог сдержаться и начал негромко напевать мелодию из «Орфея». Он пел эту песнь на прощальном пиру в Камланне, сидя у ног Dux Bellorum, которого ему, быть может, больше не суждено увидеть.

Меровий заговорил. Голос его звучал ровно, споря с порывами ночного ветра, зашевелившего верхушки деревьев. Запахло дымом пылающего города. Корс Кант поежился.

— Я вижу Воробья и Ястреба. Они летят рядом, бок о бок. Я вижу Мышь и Барсука. Они крадутся понизу.

Мышь находит широкую расселину и срывается в бездну. Барсук не поспевает за ней, но его нельзя за это винить. Мышь бежит по дороге и минует старуху — кожа да кости. Она протягивает к Мыши костлявую руку, но не касается ее.

Шкурка Мыши сползает с костей, течет ее серая кровь, и вместе с кровью умолкает ее голос. Но кости Мыши попадают в быстрый поток, и мышь рождается Человеком из чрева Господня. Для нее еще взойдет солнце.

Он умолк. Анлодда закусила губу, до боли сжала кулаки. Тут очнулся Корс Кант и перестал напевать.

Меровий ничего не видел. Теперь его глаза были крепко закрыты. Но вдруг он посмотрел на Анлодду из-под полуприкрытых век и заговорил снова:

— Барсук умирает. Тень из-под земли, чья-то тень призывает Орфея. Тень Барсука крадется сквозь ночь и убивает желтое солнце! Тень Барсука находит Гадес прямо у себя под ногами, отыскивает самую темную, черную-пречерную тень и исчезает.

Возрожденный, чтобы стать героем, чтобы увидеть, как Мышь становится Человеком, Барсук должен спасти того, кто спасет его, но и для него еще взойдет солнце.

Долго-долго Корс Кант и Анлодда ждали, что король скажет что-нибудь еще. Неожиданно бард обнаружил, что, пока звучало пророчество, он оказался рядом с Анлоддой и теперь держал ее за руку. Она ли взяла его за руку, или он сам это сделал — Корс Кант не помнил.

— Наверное, он больше ничего не скажет, — заключила Анлодда, но руку с кристаллом не опустила и руку Корса Канта не отбросила.

— Но должна сказать, что пророчество прозвучало столь же ясно, сколь чиста бывает вода в гавани Харлека, когда бурная река взбаламутит море!

— Но.., быть может, тебе следует вернуть его обратно, госпожа. — Хватит и «Анлодды», Корс Кант Эвин, — фыркнула девушка и отбросила руку барда, — но бывает, что и бард прав время от времени. Правда, это случается так же редко, как луна обращается в кровь, а петухи несут яйца.

Но прежде чем она успела произнести еще хоть слово, вновь заговорил король.

— И шут, и правитель пьют из смертной чаши, а самый глупый из глупцов проливает свою чашу. Король галлов идет на охоту, теряет дорогу и оказывается в Скотий. И я в Аркадии…

Он умолк, неуверенно открыл глаза. Взгляд его блуждал.

Помолчав, Анлодда прошептала:

— Лучше я его верну поскорее. Смотреть на него — все равно, что глядеться в зеркало, когда на тебе плащ-невидимка.

Она быстро заговорила, и произнесла заклинание от конца до начала. Шар поднялся над радугой в противоположном направлении, из фиолетового стал алым, а когда превратился в темно-красный, Анлодда словом растворила его.

Заклинание было столь ярким, что Корс Кант на миг увидел шар. Он потянулся к нему, но шар исчез, прежде чем пальцы барда успели его коснуться.

Меровий очнулся, быстро заморгал и тряхнул головой. Добродушно улыбнувшись, он проговорил:

— Слабо надеюсь, но быть может, кто-то из вас записал то, что я говорил, ибо сам я не помню ни слова!

— Записал? — изумленно переспросил Корс Кант. — Вы с Артусом — истинные римляне!

Он поглубже вздохнул и повторил пророчество, стараясь подражать голосу короля, делая паузы в тех местах, где их делал Меровий. Он даже ухитрился придать своей речи легкий сикамбрийский выговор.

Это изумило и короля, и принцессу, но на самом деле было сущим пустяком по сравнению с бардовским испытанием первого года обучения. А тогда нужно было пересказать наизусть тысячу строк стихов, которые заранее выбирал из разных песен старший друид. «Я-то это испытание не до конца выдержал», — смущенно вспомнил Корс Кант.

— Что ж, думаю, нам ясно, кто такие Ястреб и Воробей, а также кто такие Мышь и Барсук, — задумчиво проговорил Меровий.

— Я и Корс Кант? — спросила Анлодда. Явно, пророчества не были ее стихией.

— Наоборот, — поправил ее король.

— Я так и хотела сказать.

— Стало быть, Корс Кант падает в бездну, минуя по дороге старуху-Смерть, но она не успевает коснуться его. Затем он теряет свою плоть, кровь и голос, и его уносит прочь великая река. Затем он возрождается из чрева Господня. Так яснее?

— Не яснее, чем в туманную ночь в густом лесу.

— А вот Барсук это ты, Осеневолосая. Ибо ты, словно барсучиха, роешь землю и пытаешь у меня знаний, которые тебе еще рано иметь. И еще ты просишь у своего отца и дяди оружия, которым тебе владеть пока не под силу. Ты становишься тенью, убиваешь желтое солнце, обнаруживаешь бездну Гадеса прямо у себя под ногами, борешься с отчаянием, и в конце концов добираешься до своей любви, дабы спасти детей своих детей.

Корс Кант задумчиво проговорил:

— Вот забавно. Не толкование ли мне пришло в голову? Разве саксы и юты не зовут себя Детьми Солнца и не презирают нас, островитян, за то, что мы, как они думают, рождены Луной? Может быть, ты убьешь юта?

— Не одного, а целое войско, без сомнений, — уточнил Меровий и улыбнулся одними лишь краешками глаз.

Анлодда метнула в него ледяной взгляд, после чего одарила точно таким же взором Корса Канта. Она усмехнулась, но безрадостно.

— Что ж, хотя бы это похоже на правду. Что-то есть в этом пророчестве. И все же не все ясно до конца. — Она закусила нижнюю губу — похоже, это она переняла у Ланселота.

Корсу Канту стало зябко. «Зачем она так с ним? Не надо бы…» — Ну а как насчет последнего пророчества? Про смертную чашу. Кто правитель, а кто шут? Меровий покачал головой.

— Это касается меня, дитя мое. Это я, король галлов, пошел на охоту, заблудился и оказался в Скотий. Это начало великой легенды Строителей, которая пока непонятна и для меня, хотя мне ведомо, что образ земель, лежащих к северу от вала Адриана, используется как символ замешательства при переходе на новую ступень.

— Но не будем волноваться об этом нынче, — заключил король. — Все прояснится к тому времени, когда мы соберемся, чтобы праздновать победу.

— Как бы то ни было, из этого запутанного пророчества явствует, — сделала вывод Анлодда, — что нам с Корсом Кантом нельзя разлучаться нигде, что мы пойдем с ним вместе туда, где бездны и старухи с косами. Все решено, — и она топнула ногой. — Так что не жалуйся и свыкайся с этой мыслью, Корс Кант Эвин!

Бард раскрыл было рот, чтобы сказать, что он именно этого и хотел, но решил, что не время спорить. «Мудрец знает, как счесть поражение победой», — когда-то учил его Мирддин. Корс Кант побрел следом за Анлоддой и Меровием к опушке леса.

Глава 7

«Какого-то сукина сына ранили в легкое. Проникающее ранение, а он жив! Медраут — Селли Корвин. Или нет. Ланселот рвется в мою голову, голову, голову, стучится, словно Иисус во врата Ада! И этот подонок жив, хотя его проткнули насквозь…» Питер приближался к королю Меровию. «Надо бы бояться, — думал он. — Ведь если Кей прав, я только что наблюдал, как Иисус излечил прокаженного». У него действительно сосало под ложечкой, но вместо страха он ощущал надежду.

«Почему он так действует на меня? Почему мне так хочется открыться ему, как никогда в жизни не хотелось открыться священнику на исповеди?» Меровий шел навстречу Питеру. Питер ощутил благоговение — как перед лицом королевы (Гвинифры или Елизаветы — вот вопрос).

Руки Питера коснулся Кей, но Питер ничего не почувствовал. Он стоял, не двигаясь с места, хотя умом понимал, что нужно как можно скорее уходить подальше от ютов. А его ноги как будто пустили корни и вросли в песок.

Он слышал голос — ясно, отчетливо: «Я — твой союзник». Но кто это сказал — Ланселот или Меровий?

Призрачные голоса звучали у него в ушах, тоненькие голоса марионеток:



Ступай смелей в объятья тьмы,

Твои друзья отныне — мы!



Взгляд короля проникал в Питера подобно раскаленной игле. «Правду!» Глядя в эти серые глаза, Питер мог говорить только правду.

«Но что есть правда? Что есть истина? — спросил голос. — Пока ты не станешь младенцем, пока мужчина не станет женщиной, а женщина — мужчиной, ты не познаешь истины. До самой смерти. Mors ultima ratio».

Смерть подводит итоги.

— Треклятые голоса! — выругался Питер, скрипнул зубами. Его словно прорвало, он вдруг понял, что не в силах более молчать.

— Помилуй меня, — взмолился он. Оглянулся — они были одни-одинешеньки среди деревьев. Он и вспомнить не мог, как ушел в лес.

— Исповедуйся, — приказал Меровий, склонив голову и отведя взгляд.

«Все не по-настоящему. Это не настоящая исповедь, если только Меровий — не свя…» — Я не тот, за кого я… — «Боже, Смит, ты что творишь?» — То был голос полковника Купера. «А как насчет того, чтобы ты пропел мне пару-тройку куплетов из „Джона Ячменное Зерно?“ Как насчет того, чтобы ты втолковал мне, с какой стати тебе вздумалось раскрываться?» «Пожалуйста.., пожалуйста… Мне нужно исповедаться, чтобы избавиться от греха лицедейства, которым я предаю весь мир, всю мою жизнь!» «Acta est fabula». Игре конец.

Но нет, этого не должно было случиться, пока треклятая Селли Корвин гуляет по Камелоту с кинжалом в руке. Питер решил выбрать другой, более «безопасный» грех.

— Меровий, тебя собираются убить. Берегись предложенного тебе вина.

«Истина в вине».

Меровий положил руку на плечо Питера. Но еще более сильная, требовательная рука развернула лицо Смита к Меровию, заставила взглянуть королю Сикамбрии в глаза. Не такие уж они оказались страшные — глаза Меровия. Они успокаивали. Они все понимали.

— Сын мой, — проговорил король. — Ты не можешь исповедоваться в чужих проступках.

— Исповедоваться? Но ты не свя… — опять это слово, оно словно оцарапало горло Питера.

— Тебе лучше знать.

Глаза. Теперь они стали горящими, грозными, их взгляд вызывал боль.

Его лицо — белее шерсти ягненка. Его волосы — библейски-черные. Его прикосновение — легкое, сухое. Бледные пальцы коснулись брови Питера — холоднее камня, на котором зиждется вера. «Кровь есть кровь, — произнес чей-то голос. — А камень — всего-навсего камень».

Больший, кто-то другой безжалостно рвался наружу, разрывал грудь Питера, обнажал кровоточащее сердце.

— Я убил моего друга, моего соратника, моего сержанта. Я не остановился и не проверил вторую ма.., повозку. Господи, помилуй, а я даже не могу вспомнить, как его звали!

Пальцы Меровия гладили бровь Питера.

— Ты согрешил действием или бездействием?

— Бездействием, отче. Жутким, непростительным бездействием. Вторая повозка. Обычно они ставят два за… — Питер запнулся. Он отчетливо представлял себе пластиковую бомбу, но не мог придумать, как ее назвать.

«Не можешь, потому что здесь еще нет такого слова, и не будет еще пятнадцать сотен лет. И не повозка то была никакая, а машина, на которой везли овощи на рынок. Господи, как же они называются?» Чаще всего ИРАшники устанавливают два заряда. Первый взрывается, и к месту взрыва сбегаются зеваки, в том числе и военные. А потом, чуть погодя, срабатывает второе взрывное устройство.

Меровий задумался о признании Питера и отвернулся от кающегося.

— Ты не сумел защитить своего подданного, — заключил он. — Ты не сумел исполнить свой долг. Вина давит на твою голову, подобно железному обручу.

Меровий отнял отяжелевшую руку ото лба Питера. Питер ахнул. На миг он действительно ощутил физическую тяжесть. С его головы словно сняли обруч.

«О Господи! Но ведь несчастный Конвей тоже не проверил второй грузовик!» Питер изумленно заморгал. Конвей, вот какая фамилия была у того сержанта! Он вспомнил ее, как только Меровий снял с него «обруч вины». Он вспомнил фамилию сержанта и сразу понял все.

Артиллерийский сержант Конвей был настолько же виноват в собственной смерти, насколько и Питер Смит. Они оба были слишком потрясены случившимся, чтобы удосужиться осмотреть другие транспортные средства на улице Лондондерри. Они оба просчитались, и Питеру просто повезло, что между ним и машиной, в которой сработало взрывное устройство, оказался сержант. Кровь, которой были забрызганы руки Питера в Лондондерри, смыла другая кровь.

«Грузовики, „семтекс“. Куда отправляются слова, когда покидают мой разум?»

— Иди, — сказал Меровий, — и больше не греши.

Порыв исповедоваться угас, словно потухшая спичка. Питер обмяк, почувствовал навалившуюся слабость.

Меровий протянул ему руку, они обменялись рукопожатием. Король произвел пальцами масонское опознавательное прикосновение. Питер прикусил губу, грудь его сжало, будто тюбик с пастой. Питер не ответил Меровию масонским знаком. Глядя в эти глаза, он мог говорить только правду.

Глава 8

«Задачка: как заглянуть в тело, чтобы обнаружить там чужеродную душу? Как вытянуть эту паршивку из парня, чтобы их обоих не убить?» — Нам нужно войско, чтобы изгнать захватчиков из Харлека, — заявил Кей.

— Войско! Ты подсчитай: три-четыре дня до Камланна, еще пару дней на то, чтобы собрать воинов, а потом — обратно. Это получится полторы недели. И ты думаешь, юты будут нас тут дожидаться? Ну а если даже и дождутся, ты что же, полагаешь, что они будут мертвецки пьяны? «Нет у нас времени, — думал Питер. — Или мы, или никто».

Кей фыркнул.

— А может, и так. Это же юты как-никак. «Если я убью Медраута, что произойдет? Наверное, Селли вернется в свое тело, в наше время. Когда вернется, ее скорее всего арестуют. Купер наверняка уже на месте. Она исчезнет где-то в дебрях „Крама“, и никому не придется отвечать на загадочные вопросы.

— Мы найдем здесь либо обуглившиеся руины, либо хорошо укрепленный город, — пояснил свою мысль Питер. — Ударить нужно сейчас, когда они этого не ждут. «Carpe diem» — срывай день.

Кей устало глянул на полководца. Его черная борода блестела в красноватых лучах солнца.

— «Cave canem» «»Берегись собаки» — подобную надпись римляне зачастую наносили на пороге своих жилищ.» — парировал Кей. — И что же предпримем? Бросимся на их клинки и погибнем с честью? «Mors ultima ratio»? Так, что ли?

Питер улыбнулся.

— Слишком просто. У меня совсем другое на уме. Избавить Харлек от них мы сейчас не можем, но зато можем здорово обжечь их залитые кровью лапы.

— Надо задать им как следует, — произнес девичий голос. Питер рассерженно обернулся.

Анлодда появилась так же бесшумно, как до того исчезла. Она вдруг перестала походить на воительницу и превратилась в девочку-подростка, чей дом сгорел от рук врагов.

— Надо всыпать этим ублюдкам! Пусть вопят, как баньши, держа в своих лапах тлеющие головни Харлека!

Она сжала кулаки. Но почему-то Питеру показалось, что ею движет не гнев, а вина. Точно с таким же успехом Анлодда могла бы сказать: «Надо всыпать мне! Пусть я завоплю!» Рядом с девушкой стоял Корс Кант. Казалось, еще мгновение — и он положит руку ей на плечо. Но бард отвернулся и уронил руку.

Питер кивнул.

— Вот она все правильно понимает. Им возжелалось заполучить один из наших городов? Их право, но дешево Харлек им не достанется.

«А может быть, Медраут мог бы погибнуть случайно? Еще одна „случайность“! Господи, кончится это когда-нибудь?» Питер искоса посмотрел на побледневшую красотку. Анлодда, возлюбленная Корса Канта. Изможденная, напуганная: голос, обычно звеневший колокольчиком, стал хрипловатым, словно расстроенная цимбала. Какую бы тайну они ни скрывала, она таила ее даже от барда, и эта тайна грызла ее изнутри.

«Изыди! Я храню тайны Господа!» Кто это сказал? Питер метнул взгляд в Меровия, но тот не спускал глаз с Анлодды.

Питер проследил за взглядом Меровия. «Боже, ну она и штучка!» Питер прикусил губу. Да, его сердце принадлежало Гвинифре, и все же ему ужасно хотелось посмотреть, как выглядит Анлодда без налипшей на ее кожу грязи, без кожаной куртки, без меча, без туники. «Возьми себя в руки, парень! Ей еще и двадцати нет. И потом.., она влюблена в барда, а он — в нее».

Однако непокорный разум срывал с Анлодды голубую тунику и грязно-белую кемизу. Анлодда стояла обнаженная, освещенная заревом рыжих волос, на жухлой коричневой траве. Питер вздохнул и отвернулся.

— Трогаемся в путь, — распорядился он усталым голосом. Младшие командиры передали его приказ воинам, и вскоре отряд уже углубился в чащу леса, которому в будущем суждено было превратиться в национальный парк.

Наказать ютов представлялось куда проще, чем того опасался Кей. Юты, по всей вероятности, понятия не имели о партизанских методах ведения войны и, уж конечно, ничего не ведали про Вьетнам, Афганистан и тридцать лет непрерывной борьбы с ИРА. Откуда было ютам, римлянам и даже самому Артусу Dux Bellorum знать, что такое «внедрение», «терроризм», о том, как из-за подобных вещей страх и замешательство распространяются по рядам противника, подобно жаркому пламени?

Заключенный в темницу чужого сознания Ланселот, конечно, посмеивался над hubris Питера. Он посылал оккупанту своего разума кровавые воспоминания одно за другим. Ланселот вспоминал бесконечные стычки с германскими племенами. Тогда Ланселот и Меровий сражались рука об руку с врагами под знаменами с изображением орлов и штандартами Пендрагона.

Питер споткнулся о корень, ударился головой об острый сук. Трудно было идти, когда перед его мысленным взором вставали сцены жестоких побоищ, когда рисовались картины проколотых пиками германцев, выставленных на всеобщее обозрение вдоль дорог, тянувшихся на многие мили. Пики напоминали булавки, которые воткнул в землю какой-то великан. Двое сикамбрийцев. Двое воинов цивилизации, сражавшейся с варварством, жгли деревья, убивали стариков, женщин и детей. Сжигали поля, забивали домашнюю скотину и оставляли на растерзание стервятникам.

Они закрывали ворота деревень, морили германцев голодом, а деревни вымирали от оспы и чумы.

«Знаем мы про твой террор, — говорил голос Ланселота. — Знаем! Тебе нечем меня удивить, мой брат-демон».

Смит поежился. Наверняка существуют современные методы террора, про которые юты еще слыхом не слыхивали. Его план был рассчитан на то, чтобы напугать ютов до смерти за счет нескольких тщательно рассчитанных ударов, но ударов жестоких. «Иными словами, я хочу сделать с ними то же самое, что сделали афганцы с советскими войсками, ООП — с Израилем, а ИРА продолжает делать с нами.

Солнце давно село, сумерки скрадывали тени. «Заканчивается день десятый», — подумал Питер. Отряд заночевал в лесу. Питер, скрывшись от любопытных глаз, внес новые заметки в свой «бортовой журнал».

Перечитал свои записи Питер только тогда, когда взошла луна. Он должен был их перечитать — иначе мысли у него разбегались.

Люди отдыхали от многочасового перехода, улегшись в рядок вдоль звериной тропы. Сосны в лесу росли густо, и никто бы не нашел этой тропы, кроме Анлодды. Питер молился о том, чтобы девушка действительно так хорошо знала окрестности, как утверждала.

Покончив с изложением подозрений в адрес Медраута, Питер убрал пергамент под рубаху и вернулся к отряду. Нашел Кея и объяснил тому свой замысел.

— Страх, смятение. Пусть думают, что нас вдесятеро больше, чем на самом деле. Ударим, уложим какое-то число ютов, потом быстро отступим, пока уцелевшие не успеют заметить и подсчитать нас.

Кей кивнул.

— Но прежде чем нанести удар, нам нужно разведать, как там и что в городе, государь. Питер согласился с ним.

— Приведи вышивальщицу Анлодду.

Кей исполнил приказ полководца. Анлодда подошла.

— Похоже, до Харлека уже недалеко, Анлодда? — спросил Питер. Интересно, она действительно знала дорогу, или водила их по лесу наобум?

— Не на расстоянии полета орла, принц Ланселот, но ведь мы не орлы, только про это мне тебе рассказывать не стоит.

— Мы что, идем обходным путем? — он еще сильнее встревожился. А вдруг они заблудятся?

— В точности, как вползает в сад змея, государь. Мы обошли Харлек с юга на северо-восток, и теперь он вон там.

Она указала как раз в ту сторону, где село солнце, насколько успел заметить Питер.

— Нам нужно придумать, как войти в город незамеченными.

— Да, государь.

— Оттуда, где бы нас никто не ждал, где бы вход в город не охранялся. Есть такой путь?

— Да, государь. — Однако сама она явно чего-то боялась. — Есть потайной ход — барсучья нора. Она идет по лесу до самой городской стены. Туда я и веду вас. Мы сможем пройти там, если юты не нашли этого хода, но я уверена — не нашли, ибо он неведом даже многим жителям Харлека, включая и того, что называет себя принцем. Там наша цель.

— Ты про Харлек? Ну, конечно, я же тебе говорил.

— Тогда мы освободим город! — В ее сверкающих пытливых глазах впервые вспыхнула искра интереса с тех пор, как они покинули борт «Бладевведд».

— Анлодда, ты ведь видела город с корабля. Мы мало что сумеем сделать.

Она покраснела, но промолчала. Питер продолжал:

— Об освобождении города можешь забыть. Выброси это из головы. Думай о мести. «Око за око». Думай о том, чтобы разрушить в отместку деревню. Может быть, юты не осмелятся тронуться дальше по Придейну.

Анлодда опустила глаза.

— Значит, нам суждено умереть во славу Артуса.

— Умереть? Нет! И почему вы все только о смерти и говорите?

— Но.., если мы пойдем на город.., зная, что победа невозможна…

— Проклятие, есть множество способов победить. Я не собираюсь вести на город отряд смертников!

Я сказал, что нельзя надеяться освободить Харлек. Не сегодня. Но мы можем нанести ютам удар для острастки, даже если и проиграем бой. И может быть — только может быть — юты призадумаются и уберутся восвояси, пристыженные и побитые, еще до того, как сюда с подкреплением прибудет Артус.

В тишине, последовавшей за словами Питера, заговорил Меровий:

— Такая легкая победа наверняка изумила ютов. Скорее всего, они намеревались немного попугать принца Горманта и ретироваться. До сих пор Артус не сдавал ни одного города.

Однако наш брат Гормант перепугался и сдался, а может быть, просто растерялся. Не знаю. Юты удивлены, им уже и сейчас не по себе.

— Его предали, — поспешно прервала Меровия Анлодда. — Вот все, что я хочу сказать. Гормант — подонок, но не трус. Понимаете, это все равно что поставить на дверь новый засов, а потом обнаружить, что ваши бриллианты похищены. Тогда вам приходит в голову, что крали за вашей спиной.

Меровий поднял руку, дабы успокоить Анлодду.

— Его предали либо его люди, либо он сам. Главное, что юты сейчас держат в руках разъяренного орла и готовы его выпустить.

Корс Кант подошел к Анлодде, взял ее за руку. Она не стала вырываться.

— Ладно, — подытожил Питер Смит. — Давайте подсобим им отпустить орла. Анлодда, подведи нас как можно ближе к городу незамеченными. Если нас заметят.., сама понимаешь, в открытом бою наши шансы невелики.

Анлодда посмотрела в сторону холма, над вершиной которого лиловело закатное небо. Лес по мере подъема становился чаще. Город по-прежнему дымился — не так сильно, как прошлой ночью, но все же довольно заметно.

Питер спросил:

— Можно ли подобраться поближе с разведкой? Достаточно близко для того, чтобы незамеченными найти твой подземный ход?

— Если там не выставлены дозорные, — сказала она и кивнула в сторону Корса Канта. Питер кивнул.

— Славная мысль. Анлодда, проберись по лесу и погляди, что поделывают юты. А мы подождем здесь, и как только ты вернешься, придумаем, как нам лучше поступить. Кей, пусть воины отдохнут да перекурят, если хотят.

— Пере.., что?

«Проклятие, я опять оговорился!»

— Тебе послышалось.

Глава 9

Корс Кант отер с лица пот и в тревоге воззрился на городскую стену — крутой земляной вал, укрепленный рассохшимися за годы бревнами. Луна, повисшая на востоке низко над горизонтом, едва на ущербе — после полнолуния миновало всего два дня — ясно освещала стену.

— Неприступная, — выдохнул юноша.

— Вот так обычно молодые люди говорят девушкам, — фыркнула Анлодда у него за спиной. — Меня-то таким словом не проймешь, и не вздумай его мне говорить. Это я так сказала, к слову пришлось.

Слова словами, но Анлодда говорила не так, как обычно. Она явно приуныла.