Иван Бунин
Белая лошадь
Пошевеливая вожжами, землемер рассеянно слушал ладный топот копыт по гладкой августовской дороге.
Еще светло было, и дорога, убегавшая на восток, казалась фиолетовой.
Землемер смотрел вдаль, где поля замыкались линией чугунки, курил и приятно пьянел от несвязных певучих мыслей.
Уже по-осеннему пусто и сиротливо было в полях. Сиротливо дремали на кочках кроткие хохлатые жаворонки. Вяло и терпко пахло картофельной ботвой, горько тянуло откуда-то дымком… И землемер с певучей грустью смотрел на сероватые поля, над которыми уже реял чуть серебристый и, как всегда в засуху, рассеянный лунный свет.
«Любопытно, однако, знать, – подумал он, – что это со мною сегодня? Чего это я так разболтался и болезненно развеселился у Стойкого? Положим, не был дома уже две недели, устал как собака, дел переделал кучу… Может быть, от водки? Но много ли было выпито? Сущий вздор, две-три рюмки… Что же в таком случае?»
Лошади стали: шлагбаум на переезде через линию был опущен, – нужно было слезать и стучать в будку.
Спокойный, бесцветный свет запада еще отражался в окне будки, и будка показалась землемеру необитаемой, почти страшной с этим тусклым блеском стекол и тишиной вокруг.
«Переезжать ли?» – подумал он.
Можно было переехать тут и держать путь на Егорьево, на Каменку… Можно и возле следующей будки: тогда дорога пойдет по опушке Дубровки, а потом по глухим лугам на Ястребиный Колодец…
И землемер остановился в нерешительности.
Но послышался ровный, медленный скрип телеги. И, взглянув направо, землемер увидал в легком лунном сиянии большую белую лошадь, – старую, седловатую, в гречке, с отвислыми губами. Череп ее был огромен; пук соломы, засунутый под узду, дико торчал возле правого полуприкрытого глаза.
– Куцы прешь! – крикнул землемер, замахиваясь кнутовищем.
Но лошадь и ухом не повела. Звонко хрипя от запала, она прошла возле самого его плеча, а за нею показалась скрипучая телега, пахнущая дегтем и рогожей. Лохматый рыжий мужик, в распоясанной красной рубахе, лежал в телеге вниз лицом.
– Эй, дядя! – шутливо крикнул землемер дрогнувшим голосом. – Ай помер?
Но мужик не поднял головы, не отозвался на крик.
И землемер, уже не раздумывая, ударил правой вожжой. Тележка чуть не перевернулась от крутого поворота и шибко покатила возле линии, за которой неясно серебрилось над полями лунное сияние.
По-прежнему на душе было и хорошо, и грустно, и тревожно… Все благополучно, все слава богу, но чего-то недостает… людей, может быть, жилья, приятеля… Хотелось петь, рассказывать свою жизнь… Спросить кого-нибудь: что же, наконец, будет на том свете что-нибудь или нет? Райские яблочки и черти в неугасимом пламени, конечно, вздор… Но ведь вздор и полное исчезновение. Зачем родился? Зачем рос, любил, страдал, восхищался? Зачем так жадно думал о Боге, о смерти, о жизни?
– Зачем, позвольте вас спросить? – сказал землемер вслух.
Существовать на том свете и в теперешнем виде он, конечно, не будет. Ибо, если он будет существовать, значит, и эти лошади будут существовать… и мириады мириад всех прочих лошадей, зверей, птиц, жучков, несметных мошек… Но и бесследно исчезнуть он не может. Он этому никогда не верил. Истомлен заботами, работой, частыми припадками удушья, а жить, сохранить себя хочет жадно. И поминутно трепещет за свою жизнь, во всем чует тайну, враждебность… Лунный свет в пустынных полях, тишина, темный камень вдали, коренник, который вдруг насторожит уши, – все страшно. Днем, когда вспоминаешь, просто, незначительно, а ночью – страшно…
«Это как васильки, – подумал землемер. – Днем синие, а погляди вечером, при лампе, – лиловые».
– Пи-пи-пи! – тонко и хищно зазвучало вдруг где-то вверху, в рассеянном дивном свете.
Землемер оглянулся, увидал поле, телеграфные столбы, тусклый блеск, бегущий навстречу ему по рельсам, – и на душе стало еще тревожнее. Этот писк, писк кобчика или совки, затерявшийся в лунном свете, напомнил ему, что безмолвный, мертвый вечер кончился, что в полях начинается таинственная ночная жизнь. Кроткие хохлатые жаворонки, проводящие свои последние дни в осиротевшей степи, теперь спят. Но зато проснулись и всю ночь будут с жалким писком голода гоняться друг за другом все эти мелкие и крупные хищники, дремавшие днем на телеграфных проводах, таившиеся во рвах и на лесных опушках. Позевывая, выползла из своей норы в каменистом овраге лисица, вышла на лунный свет и осторожно потянула по скату, поводя пушистым хвостом… Зеленым фосфором вспыхнули волчьи глаза в дубовом кустарнике… И, представив себе страшную красоту этих глаз, землемер почувствовал приступ жуткого восторга.
Да, как жалко тявкает лисица, если она худа, тоща, выгнана из своей норы более сильным зверем, каким-нибудь когтистым барсуком! Как плаксиво и зло скулит соколок голодный! И как томно потягивается и оскаляется лисица сытая, с густой лоснящейся шкурой! Каким звонким и дерзким смехом заливается этот тонкоголосый соколок, выбивши добычу у другого, слабого! И при мысли обо всем этом землемер содрогнулся от сладострастной жути.
Опять лошади стали перед будкой на переезде через рельсы, и опять загородила дорогу перекладина шлагбаума.
Но на дворе уже ночь, бледная, сухая, лунная, и будка не похожа на первую. Эта, живая, приветливая, манит к себе внутрь, где горит лампа и топится печь: видна яркая пасть печи, пляшущая большими языками красно-оранжевого пламени.
– Эй, добрые люди! – слабо крикнул землемер, обрадованный жильем.
И тотчас же ожесточенно, захлебываясь, залилась возле лошадей лохматая шавка, и босая девочка скромненько и деловито подошла к шлагбауму. Загремела цепь, и огромный журавль, медленно и плавно вырастая, потянулся головой к небу.
– Ты будочникова, девочка? – спросил землемер ласково.
– Будочникова, – ответила девочка и, наклонив головку и мелко перебирая босыми ножками, пошла поднимать вторую перекладину шлагбаума, за которой лунный свет и пустынное жнивье сливались во что-то легкое, светлое и серебристое, как далекое море.
– А что это у вас печь топится?
– Мать воду греет.
– Ай хлебы ставит?
– Нет, у нас малый помер.
Землемер широко раскрыл глаза.
– Как помер? – сказал он тревожно. – Когда?
– Сейчас только.
– А велик малый-то был?
– Семой месяц пошел.
Землемер облегченно вздохнул.
– Ну, ничего! – сказал он. – Мать еще родит.
– Да нам его не жалко, – просто ответила девочка. – У нас их пятеро. Да еще одного недавно зарезало.
– Машиной?
Арндис Тораринсдоттир, Хюльда Сигрун Бьярнадоттир
– Машиной. Мать валяла пироги, а он выполз из будки и заснул… Нас судили за него, из могилы его откапывали, думали, что мы его нарочно положили.
Дом вдали от мира
Информация от издательства
Землемер засмеялся:
Серия «МИФ. Моя лучшая книга»
– Ах ты, злодейка этакая! Ну, прощай, спасибо за хлопоты!
На русском языке публикуется впервые
– Час добрый, – сдержанно ответила девочка.
Тораринсдоттир, Арндис
Дом вдали от мира / Арндис Тораринсдоттир, Хюльда Сигрун Бьярнадоттир; ил. обложки М. Уховой, ил. в блоке Е. Булай; пер. с исл. Э. Емельяновой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (МИФ. Моя лучшая книга).
И лошади с грохотом понесли тележку по деревянной настилке к тому светлому и легкому, что было впереди, взяли немного вправо, и опять колеса, сорвавшись с настилки, с мягким шорохом покатились по сухой ровной дороге.
ISBN 978-5-00195-684-6
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
И опять мысли надолго затерялись в однообразно-ладном стуке копыт, который бесстрастно слушало только бледное и все выше поднимавшееся лицо луны…
This book has been translated with a financial support from
«Просто все это у меня к перемене погоды», – подумал землемер, подбадривая себя и продолжая думать о причинах своего беспокойства.
Но теперь, когда осталось сзади последнее жилье, бодрые слова уже и совсем не помогали. Глаза жадно всматривались в даль… Что это на том дальнем косогоре, за лощиной, в светлой дымке? Что-то длинное, темное, зубчатое… Стена, остатки жилья? Нет, просто забытая в поле копна… За ней опять косогор и опять лужок, выходящий на голую долину, серебристо-туманную под луной… Но что это там темнеет, двигается? Волк?
Книга переведена при финансовой поддержке Исландского литературного центра
Землемер вставил два пальца в рот, резко свистнул и натянул вожжи. Постромки пристяжной обвисли, коренник насторожил уши и пошел тише… Едко и приятно запахло лошадиным потом… Что-то темное, двигавшееся на косогоре, блестящем от озими, подняло голову. Стало страшно…
Original title: The Island on the Edge of the World (Blokkin á heimsenda)
Copyright © 2020 by Arndís Þórarinsdóttir and Hulda Sigrún Bjarnadóttir All rights reserved
Но прошло несколько минут – и по чему-то тупому, что было в приближающейся фигуре, землемер узнал, что это теленок… Верно, пегий, с белыми ресницами, глупый…
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023
Есть что-то глухое, дикое в этих осенних беспризорных скитаниях телят. По целым неделям бродят они в полях, дичают, приобщаются к таинственной жизни зверей и хищных птиц.
Пролог. В темноте
Я думаю о моём папе. Он сейчас в тюрьме.
«А свиньи! – подумал землемер. – Черные упрямые борова, с туго завернутыми винтами хвостиков! Те совсем отбиваются осенью от дому, бог знает куда уходят по лугам и косогорам… Роют под кустами по пригоркам, что-то выкапывают, чавкают и прут дальше, повиливая крепкой тушей…»
Знает ли он, что я в плену? А мама? Она меня ищет?
Наверное, они очень волнуются за меня.
Мелькала серебристая полынь вдоль дороги, проходили темные равнины пашен, полосы радужно-зеленых озимей, тускло поблескивали подковы пристяжной, женственно отвернувшей голову от коренника… Гордо нес голову сильный коренник, шедший дробной рысью… Землемеру хотелось курить, надоело сидеть… Волнуясь все более при мысли о том сильном, беспощадном, таинственном, что окружало его со всех сторон и точно вызывало на состязание, он все беспокойнее ждал чего-то, а внутренний голос все настойчивее говорил, что ожидания не напрасны. И, как бы подтверждая это, коренник вдруг фыркнул. Землемер вздрогнул и увидал, что он идет с чутко и строго поднятыми ушами, с какою-то преувеличенной бодростью, почти с наглостью.
Становится темно, и я мёрзну.
За шаткими стенами плачет ветер. И хотя наступила весна, здесь всё ещё промозгло, пусть и не так, как зимой. Дома мы называем такую погоду ненастьем.
Озноб пошел по всему телу землемера. Чтобы поскорее увидать то, что должно увидать, он откинулся влево и пристально взглянул вперед. Впереди то же, что и было: пустое поле и лунное сияние. Но поле это идет слегка под изволок, дальше опять повышается – и замыкается темной, высокой и такой дивной в лунном свете стеной Дубровки.
Изнутри меня гложет голод, и я прислушиваюсь к тяжёлому дыханию, которое доносится из темноты комнаты.
Я выберусь отсюда. Только нужно дождаться друзей.
Вот она приближается, темнеет, и уже хорошо видна огромная тень, падающая от ее стены на поле… Доносится легкая лесная свежесть вместе с сухим и душистым теплом дуба… А вот роща, и совсем близко – и тень стала резче, лунный свет ярче, роща под луною чернее, выше, величавее… Еще минута – и тележка уже в тени, катится по гладкой дороге вдоль опушки… И далеко видны светлые поляны среди живописных старых дубов в сказочно прекрасной глубине рощи.
Но придут ли они?
А вдруг они винят меня во всём случившемся?
Нет, этого не может быть!
«Ах, хорошо!» – с жутким восхищением хотел сказать землемер – и вдруг замер с широко открытыми глазами.
Они же мои друзья. Мы друг за друга горой.
Разве не так?
Из глубины рощи легко и быстро, прямо на него, неслась большая белая лошадь.
Я закрываю глаза. Как же это всё могло произойти?
Мой папа, самый безобидный человек, самый добрый папа на свете, сидит под замком. А я тут, в плену.
«Неужели та самая, что с звонким хрипом прошла давеча возле будки?»
Я лежу тихо-тихо и представляю, что всего этого нет и никогда не было. Что мы никогда не переезжали на этот остров, что я дома в своей постели, скоро зазвонит будильник, я встану, съем на завтрак хлопья с молоком, а потом пойду в школу.
Хлопья с молоком.
Сладострастный трепет ужаса еще раз колючим холодом прошел от корней волос по всему телу, – и землемер крепко напряг зрение, чтобы получше разглядеть шибко летевшую к нему лошадь.
Странно, по каким вещам можно тосковать.
Прошло восемь месяцев с того утра, как на завтрак у меня были хлопья.
Но уже ясно было, что не та.
Вдруг стало совсем тихо. Я перестаю дышать.
Медленно тащила скрипучую телегу белая кобыла, встретившаяся возле будки. Годы, тяжкая работа, неволя сделали ее страшной, костлявой, тупой, тяжелой. Эта же шла бодро, чисто, едва касаясь земли. И так гордо и грациозно несла свою голову, что сразу было видно, что она молода, сильна, ни одного дня не знала упряжи…
Что же будет дальше?
Но в этом-то и был ужас. И ошеломленный землемер с размаху рванул вожжи.
Семейное путешествие
Коренник высоко задрал морду и заплясал, пристяжная со всего разбега осела на задние ноги. Но тут белая лошадь, как перышко, перенеслась через канаву возле опушки и вся выскочила на ее высокий вал. И, увидав ее, коренник дико всхрапнул, пристяжная так шарахнулась к оглобле, что она треснула, – и тележка вихрем, вприпрыжку понеслась по пашне. Землемер, не помня себя, вскочил на ноги, в два взмаха замотал на руки вожжи и, откинувшись назад, изо всей силы рванул к себе левую вожжу. И коренник, мотая головою от удил, раздиравших ему челюсти, понес обратно на дорогу.
Каникулы? Вы шутите? Когда только начался учебный год? Это была лучшая новость за последнее время. А как обрадовался Герой, когда я сообщила ему про каникулы! Начал прыгать вокруг меня, лаять. Он сразу понял, что на этот раз его не оставят в гостинице для собак и он поедет с нами. Двойное везение!
Белая лошадь, выскочившая на вал, казалась литой из серебра. Как только колеса тележки стукнулись об дорогу, она тотчас же спрыгнула с вала, дала тележке мелькнуть мимо себя, – землемер близко видел ее прекрасные блестящие человечьи глаза, – и весело понеслась за ней.
Поначалу я была счастлива и ни о чём не подозревала. А зря.
– Грабят! – крикнул землемер альтом и бросил вожжи.
Мой брат обрадовался не так сильно, как мы с Героем. Однако был не прочь пропустить уроки. Он заметил только, что разумнее отдыхать на юге, а не где-то на севере, на краю света.
Но ведь там, на краю света, жила моя бабушка. А я до сих пор ни разу её не видела.
Точно сорвало последние дубки рощи – и опять в глаза грянуло широкое пустое поле и неясный лунный свет над ним. Землемер обернулся и увидел, что и лошадь уже в поле – несется за тележкой по серой дороге. Только побледнела немного, как побледнел в поле и самый лунный свет.
У всех, кого я знала, были бабушки. Но не у меня. Вернее, по-настоящему бабушки у меня никогда не было. Мама моей мамы давно умерла, а папина мама, бабушка Островитянка, как мы её звали, жила так далеко на острове, что никогда не приезжала к нам, и мы её тоже никогда не навещали.
— Ого! Бабушка Островитянка ждёт нас в гости! — сказала я.
– С нами крестная сила! – пробормотал землемер, с трудом переводя свистящее дыхание, опять натягивая вожжи, и опять оглянулся.
Папа, который в это время упаковывал вещи, тут же остановился и посмотрел на меня серьёзно.
Увы, и белая лошадь пошла тише!
— Дрёпн, дорогая, ты же знаешь, её настоящее имя — Бриет. Не называй её Островитянкой, когда мы будем у неё гостить. Я не уверен, что ей понравится. Нет, скорее всего, она… Пожалуйста, лучше не надо!
Но ведь мы всегда звали её Островитянкой!
«Ну, притворюсь, что мне все равно», – решил землемер отчаянно и погнал пару под изволок, в бесконечный Ястребиный Луг.
Я не могла дождаться встречи с этой таинственной бабушкой, которая жила на таинственном острове. Наверняка она угостит меня горячим шоколадом. Может быть, даже научит вязать. Или вышивать. Я столько всего не умела из-за того, что моей бабушки не было поблизости.
* * *
Мелкая безымянная речка поблескивала и бежала по лугу, – настолько мелкая и прозрачная, что можно было считать под водой белые камни днища. Как чешуя рыбы, поблескивала она под луною, и на диво печален и прекрасен был под луной каменистый и пустынный луг. Но любоваться было не время. Нужно было зорко править, чтобы не вылететь на выбоинах спуска, нужно было ловко повернуть на полной рыси вправо, а потом перескочить вброд. Но лошади и сами понимали дело – цепко пронеслась пристяжная по узкой тропке косогора, как раз вовремя вильнул коренник и уверенно кинулся в речку… Колеса с шумом заклубились в серебре и алмазах, глухо застучали по размытым белым камням…
Прошло уже две недели с того самого звонка. Мы тогда садились ужинать. Папа отошёл поговорить, а затем вернулся белый как мел.
Оказалось, его мать упала и сломала шейку бедра. На вертолёте её доставили на Большую землю в больницу. А оттуда позвонили моему отцу, её единственному сыну.
«Глянуть ай нет? – подумал землемер. – Нет, не надо!»
Папа сказал, что с бабушкой всё в порядке и что её жизни ничего не угрожает. Но всё же перелом шейки бедра — дело очень серьёзное!
Потом несколько дней подряд папа с мамой постоянно перешёптывались.
И тотчас же оглянулся – и чуть не вскрикнул: белая лошадь опять была в двух шагах от него, над речкой, на самом краю оставшегося сзади берега.
— Она твоя мама, Атли, и, конечно, мы поедем к ней. Успеем к выписке. Что делать с учёбой? Смотри, вот расписание… Не всё так плохо. Ты же сам видишь.
Папа что-то бормотал и, похоже, никак не соглашался. Они продолжали перешёптываться, кому-то звонили, и вскоре мы с братом Инго узнали новость о внезапных каникулах.
«Пропал я!» – с радостным отчаянием подумал землемер и, закрыв глаза, опять ударил по кореннику вожжами.
* * *
И вот наконец мы были в пути. Оставалось совсем чуть-чуть.
И через минуту грохот колес по речным камням сразу оборвался – и, блестя мокрыми шинами, ровно покатились они по мелкому щебню прибрежья в смутную, слегка сизую даль бесконечного луга. Не выдержав, землемер опять взглянул назад – и, к великому удивлению своему, белой лошади уже не увидал. Глянул влево, глянул вправо, на прозрачную воду, бегущую по белым камням, потом опять назад… Только широкий луг, весь, как светлым дымом, напоенный лунным сиянием! Но зато сзади, на дрогах тележки, скрестив длинные, тонкие ноги в разбитых лаптях и повернув к землемеру беззубое лицо, наполовину освещенное луною, сидит и смотрит круглыми глазами нищенка. И землемер, увидав ее, ляскнул зубами и сипло засмеялся бессмысленным смехом.
Я стояла впереди всех на пароме, вернее на носу корабля, как сказал папа, и вглядывалась в небольшой остров, который всё приближался. С нами на борту плыли всего несколько пассажиров. Остров нашей бабушки определённо не пользовался популярностью у туристов.
Я уже могла разглядеть домики недалеко от причала: несколько приземистых строений и лишь одна высотка вдали. Линия побережья была извилистой; иногда берег становился крутым и казался диким, но сам остров не выглядел таким уж неуютным. Посреди виднелся холм, поросший удивительно густой травой, там паслись какие-то животные, и было видно, где заканчивается земля и начинается море. Вот бы обойти весь остров, прежде чем мы отправимся домой!
– Хороша! – сказал он. – Красива! Ты смерть, что ли?
Странно думать, что папа вырос на таком маленьком, таком уединённом островке. Папа, который пил кофе с пенкой, подолгу пропадал в книжных магазинах и любил открывать новые места.
Нищенка молчала.
Но здесь не было новых мест, всё одно и то же.
Паром дал гудок и медленно вошёл в гавань. На пристани собрались люди: похоже, они ждали паром. Я оглядела толпу в надежде отыскать среди них бабушку. Но там не было ни одной пожилой женщины в коляске, которая бы с распростёртыми объятиями встречала свою внучку.
– Молчишь? – сказал землемер. – Значит, правда? Нищенка молчала и смотрела ему в лицо неподвижными глазами.
Когда спустили трап, мы с Героем первыми сошли на сушу. Пёсик сильно рвался с поводка и заходился в лае. Я наклонилась и отстегнула карабин. Он не должен потеряться, остров совсем маленький.
Пёсик сразу помчался куда-то вдаль. Может, я зря его отпустила?
– Нашла с кем шутки шутить! – сказал землемер горько. – Или мало тебе, что ты и так всю жизнь издевалась надо мной?
— Герой! Стой!
Но он на радостях всё бежал и бежал, как будто хотел найти край собачьего мира. Раньше ему не доводилось видеть таких просторов.
И вдруг почувствовал такую острую боль горя и обиды, что, не помня себя, взмахнул кнутовищем. Сладкие слезы злобы сдавили ему горло, но, как только он взмахнул кнутовищем, старуха точно растаяла в воздухе: только опять зазвенел где-то в небе тонкий, радостно-хищный смех какой-то ночной птицы:
Я погналась за ним, пробираясь через толпу на пристани. Можно подумать, что жители острова никогда не видели парома!
Герой взбежал на холм и принялся кататься по густой траве. Я хорошо его понимала. Мне и самой хотелось размяться после путешествия.
– Пи-пи-пи-пи!
Я поднялась на вершину вслед за ним, покружилась на месте и закричала:
— Я Дрёпн, дочь Атли, и я объявляю себя королевой острова!
И, замирая, затерялся вдали.
Герой бешено залаял.
Землемер пришел в себя и медленно перекрестился.
— Я объявляю тебя, Герой Отважный, моим главным советником! — завопила я, схватила его, и мы покатились по траве.
Он жалобно взвыл — мне пришлось отпустить его. Герой был весьма спокойным псом. «Ему надо привыкнуть к манерам нашей Дрёпн», — любила повторять мама в первое время, когда мы его только взяли. Теперь он почти привык к моим манерам. А ещё мы с ним стали лучшими друзьями.
…В Долгое землемер приехал перед рассветом.
Подошли какие-то ребята и принялись нас разглядывать. Две девочки-близняшки и мальчик.
Они показались мне… какими-то странными.
Страшное и прекрасное привидение белой лошади исчезло возле подъема на хохлацкие Выселки. И тотчас же после этого он бессильно опустил вожжи. Рубашка на нем была мокрая, сердце билось. Крестясь, он снял картуз, вытер рукавом потный лоб и, почувствовав озноб, накинул на плечи чуйку.
Выглядели как герои старого фильма. Из тех времён, когда кинематограф ещё не был цветным. Широкие и длинные кофты, на коленях заплатки, а очки у мальчика такие, будто он унаследовал их от своего дедушки. Хуже того, они были обмотаны скотчем.
— Привет, — сказала я, увидев этих детей. — Почему вы так одеты? Вы играете в каком-то спектакле?
Это бы всё объяснило. Но ребята переглянулись, словно я сказала что-то совсем непонятное.
Мальчик в очках сморщил лоб.
— Никаких спектаклей не будет до Праздника урожая, — сообщил он как само собой разумеющееся. И при этом странно махал руками и шевелил пальцами. — Какого ты роду-племени и с чем сюда явилась?
– Что за чушь! – сказал он изумленно и посмотрел в луг.
Я терпеть не могла, когда употребляли слова, смысл которых мне непонятен.
Но в лугу было пусто.
— Роду-племени? — повторила я, не подавая виду, что не понимаю, о чём речь. — А что, на этот остров нельзя приехать просто так, на каникулы? Я обязательно должна относиться к какому-то роду-племени? Может, мне ещё нужно было позволение от самой королевы получить?
— Мне послышалось, что это ты королева, — сказал он. — А что у тебя на футболке?
Он посмотрел с горы в поля за лугом, к юго-востоку – и что-то грозное глянуло ему в глаза. А, это поднимается зимнее небо! Уже встают яркие полунощные созвездия: треугольник из алмазов Тельца с рубином Альдебарана посредине, страшное Всевидящее Око…
Я оглядела себя. Странный вопрос.
— «Майнкрафт», — ответила я.
Он закурил с жадностью, с упоением. Потом почувствовал такую жажду сна, какая бывает только в детстве, после долгого летнего дня.
Мальчик вытаращил глаза.
Я нахмурилась. Он, что, надо мной издевается? Или он и вправду первый раз слышит про «Майнкрафт»?
– Спать, спать! – сказал он, закрывая глаза и опуская голову.
Ребята переглянулись и прыснули от смеха.
Лошади шли шагом, темные, едко пахнущие потными хомутами и разгоряченным телом. Землемер смотрел на сбитую набок шлею коренника, хотел поправить кнутовищем – и не мог.
Они смеялись надо мной. Хотя это они не знали, что такое «Майнкрафт».
На мгновение мне стало тошно. Но потом я приободрилась.
– Спать, спать! – сумрачно говорил он, закрывая глаза. – Я, кажется, с ума схожу…
Конечно же, мне всё равно, что они обо мне думают. Я всего лишь навещу бабушку и осмотрю остров, на котором вырос папа. И отправлюсь домой. Я здесь не для того, чтобы друзей заводить.
Ребята всё ещё не сводили с меня глаз. Но с большим изумлением они поглядывали на Героя.
И тотчас же начинало казаться, что тележка бежит под гору, и от этого замирало сердце, путались мысли…
— Да что с вами такое? Ведёте себя как будто ни разу в жизни не видели собаку.
— Да нет же, я видел собаку. Я видел целых двух собак, когда бывал на Большой земле, — заговорил мальчик в очках. — Я видел чёрно-белую собаку в парке отдыха и одну, совсем крошечную, в автобусе. Я разглядываю твою потому, что раньше не видел таких рыжих собак…
Вот, чувствуется, случилось что-то. Он слабо открывает глаза и видит, что тележка стоит – и коренник с шумом делает то, для чего остановился…
Этот остров — определённо странное место.
— Ну ладно, пока, — сказала я и побежала вниз в сторону парома. Надеюсь, я больше не увижу этих ребят.
Луна поднялась высоко-высоко, светлая, бледная ночь стала еще бледнее, и далеко вокруг расстилается равнина, покрытая бледной полынью… Степь, поздно, тишина, свежесть…
Я не умела дружить с другими детьми. Часто выдавала какие-то глупости. Папа говорил, что я лучше работаю языком, чем ушами, и мне следует больше слушать и меньше высказываться. Но я не была уверена, что он прав. Мне нравилось общаться с теми, кто, как и я, любил компьютерные игры. Но ребята с острова ничего не знали про «Майнкрафт», и говорить нам было не о чем.
* * *
И опять коренник трогает с места, и опять все путается. Кажется, что по земле, по полыни светлой мглой бежит туман, а в тумане – белая легкая лошадь… Землемер открывает глаза – и видит, что коренник опять стоит: большой дымчатый вол лежит посреди глинистой улицы, половина которой покрыта косой зубчатой тенью, а кругом – хаты, хохлацкие Выселки. Место ровное, голое, улица широкая, а направо и налево бледно-голубые мазанки с квадратными глиняными трубами, такие молчаливые и грустные в этот поздний час долгой лунной ночи. Ни души и ни звука. Только осторожно и прерывисто тюкают сверчки в бледно-голубых стенах с темными окошечками, слюдой поблескивающими против луны…
— Где ты была? Не убегай больше, — попросила мама, когда я вернулась на берег. Она положила руку мне на плечо. — Нам пора в отель.
– Ах, дурак, дурак! – с ласковой укоризной говорит землемер кореннику и легонько ударяет его вожжой, объезжая важно дремлющего дымчатого вола с огромными рогами.
Мама стояла около груды наших сумок и улыбалась жителям острова. Те не улыбались ей в ответ, но всё же мне показалось, что они встретили нас тепло.
Папа с кем-то разговаривал, и группка людей вокруг него постепенно разрасталась. О чём они болтают? Его лицо не выражало никаких эмоций, он лишь кивал. И всё отходил назад, к краю причала. Ещё немного, и… он точно свалится в воду!
Я поспешила к нему.
А в третий раз он открывает глаза уже в Долгом, упершись оглоблями в ворота своего поместья. Похоже на Выселки – только улица еще шире и длиннее, а хаты тонут в палисадниках. Набежал туман на луну, стало совсем прохладно, за воротами хрипло и бодро кричит басом его любимый красно-золотой петух. Землемер слезает с тележки, расправляет ноги с родственным чувством к своему поместью, с легкой тревогой – благополучно ли в доме? – и чуть слышно стучит кнутовищем в кухню, в крайнее окно длинного кирпичного дома под железной крышей, почти невидного за высокими мальвами.
— Пап! — я попыталась перекричать собравшихся. — Мама говорит, что нам пора в отель.
— В отель?
И через минуту щелкает задвижка, и на крыльце, ежась и зевая, появляется солдатка Василиса, босая, в короткой юбке, вся теплая и томная со сна.
Какая-то женщина, стоявшая на пристани, посмотрела на меня и прищурилась.
— Да, в отель. А ещё давай скорее осмотрим достопримечательности! Мне хочется обойти весь остров до отхода парома, мы ведь здесь ненадолго.
– Здоровы? – спрашивает землемер, отводя глаза от ее голых полных плеч.
Папа не пошевелился, и тогда я протиснулась сквозь толпу, взяла его за руку и потянула за собой.
— Ненадолго? — спросил пожилой седовласый мужчина и наклонил голову. — Но, милая моя…
– Слава богу, живы, здоровы, – улыбаясь и почесывая под мышками, говорит Василиса.
Тут папа очнулся.
— Да, конечно, нам пора. Нужно позаботиться о маме.
– Ну, возьми лошадей, вели Кузьке распрячь…
Как только он упомянул свою маму — бабушку Островитянку, — толпа сразу оживилась. Все закивали и расступились, и я смогла увести папу.
Инго помог маме с сумками и теперь не находил себе места, будто у него скрутило живот. Но я догадалась, что это значит.
— Может, ты забыл его в кафе парома? — спросила я. — Именно! Ты положил телефон у окна, когда фоткал шоколадный пудинг для своей «Инголандии». Он точно всё ещё там.
Дома все было благополучно, жизнь текла обычно, и, как всегда по воскресным дням, утром из зала запахло ладаном. Землемер, спавший не раздеваясь, плеснул на лицо водою из умывальника и вышел в зал. В зале было солнечно. На столе, в простенке между окнами, выходящими в палисадник, кипел золотой самовар. Кусочек ладана, брошенный Марьей Яковлевной в его трубу – для праздника, – распространял сладкий церковный запах. Марья Яковлевна, небольшая женщина лет сорока, похожая лицом на Фонвизина, мыла чашки. Землемер поздоровался с ней, поговорил о делах…
«Инголандия» — канал моего брата на ютубе. Он мечтал стать крутым блогером.
Инго думал, что его подписчики жаждут увидеть шоколадный пудинг на фоне иллюминатора. Удивительно, если ему удастся прославиться.
Новостей было мало: только ссора с Иваном Павловым, который опять приписал в книжке.
Инго кинулся на пристань.
— Я забыл свой телефон, — крикнул он родителям на бегу. — Паром ведь не сразу отходит?
– Такой свинья! – воскликнула Марья Яковлевна. – Да покарал Господь! Помнишь его бланжевого быка? Картошкой подавился!
— Побыстрее, дорогой. Мы тебя подождём.
— Нет, мы не можем ждать, — сказал папа взволнованно. — Не хочу, чтобы мама узнала от других, что я здесь. Мы пойдём, а ты догоняй, — крикнул он брату. — Спросишь, в какой квартире живёт Страж дома, — он махнул рукой в сторону самого высокого здания, затем схватил большую сумку и потащил её.
– Издох? – спросил землемер.
Как странно видеть такую высотку на маленьком острове! Дом был красно-белым, краска местами потрескалась. Двенадцать этажей — вот это да! Здание отбрасывало длинную тень при свете утреннего солнца.
— Папа, разве нам не нужно сначала заселиться в отель? Оставим там наши вещи, а потом пойдём к бабушке. Я не хочу тащить эти сумки сначала к ней, а потом в отель.
– И часу не прожил! – сказала Марья Яковлевна, раздувая ноздри.
— Мне только что сказали, что здесь нет никаких отелей, — мама протянула мне собачью переноску. — Это не такое место.
Потом взглянула в открытое окно и взволновалась еще больше.
— Никаких отелей? — удивилась я. — Мы, что, остановимся у бабушки?
Невероятно!
– Ну вот! Полюбуйтесь! – сказала она. – Боже, какие мои дети пошлые! Опять босиком!
Я буду за ней ухаживать, во всём ей помогать. И она поймёт, что я именно та внучка, о которой она всегда мечтала.
Мы станем лучшими подругами!
Дети были в палисаднике. Толстый Котик, одетый, как девочка, важно ходил среди мальв, переваливаясь на кривых ножках. Десятилетний Павлик, худенький, хорошенький, с черными и всегда гневными глазками, закатив до самого паха штанишки, целился из лука в воробьев. Таня и Оля, белобрысые и некрасивые, с замиранием сердца следили за ним.
Я представила её квартиру: на стенах чудесные картины с котятами и щеночками, светлое лоскутное одеяло на кровати. Должно быть, бабушке не терпится поскорее увидеть свою внучку. Наверное, она купила для меня куклу. Я уже слишком большая для кукол, но всё равно обрадуюсь подарку.
Инго ведь подросток. Что хорошего в подростках? Ничего милого в них нет. А я буду бабушкиной любимицей.
Землемер посмотрел в окно, слабо крикнул:
— В отеле было бы гораздо удобнее, — пробормотал папа себе под нос.
— Зато в высотке веселее, и нам интересно узнать, где ты жил, когда был маленьким, — подбодрила его мама.
– Здравствуйте, наследники! – и, улыбаясь, сказал: – При чем же тут пошлость?
— Ты жил в этой высотке? — спросила я папу.
Он поморщился, будто у него заболел живот. Шоколадный пудинг явно не пошёл на пользу ни отцу, ни брату.
– Ну конечно! – воскликнула Марья Яковлевна. – У тебя всё ни при чем! Ты уже привык потакать им!
— Все там живут, — сказала мама и улыбнулась так, словно поселиться в многоэтажке было замечательной идеей. — Всё население острова. Зимы тут снежные, и гораздо проще помогать друг другу, когда все в одном доме.
— С ума сойти! — удивилась я. — А что в других зданиях? Наверняка кинотеатр, кафе и каток?
И, видя, что землемер слушает рассеянно, с изумлением прибавила:
— Никакие другие дома на острове не используются. — Папа плёлся впереди и говорил тихим голосом. — Это просто развалины. Раньше здесь было по-другому, но климат сильно ухудшился за последние десять лет.
Мы вошли в длинную тень высотки, и я задрала голову, чтобы разглядеть здание. Неужели здесь обитают все жители острова?
– Да что это ты как блаженный какой?
Здание напомнило мне дома в «Майнкрафте». Огромные дома, которые нужно строить, возводя этаж за этажом.
Повсюду были люди. Некоторые шли налегке в ту же сторону, что и мы, но большинство тащили вещи и продукты с парома, везли тележки, тянули тяжёлые ящики. Я огляделась. Почему нет автомобилей?
– Уморился, – сказал землемер и отвел глаза в сторону.
Хотя что мне до них всех? Совсем скоро я увижу бабушку.
— Как неудобно, мы ведь ни разу её не навестили, — размышляла вслух мама. Она и раньше упоминала об этом. А папа отвечал тяжёлым молчанием.
За обедом не хотелось есть и, как среди мух в жаркий день, было томительно сидеть среди густого терпкого запаха картофельного супа с бараниной, среди баловавшихся детей и крика Марьи Яковлевны. «Тоже зал называется!» – думал землемер, с кислой улыбкой оглядывая знакомую комнату, вдруг показавшуюся нестерпимо тесной, и противные украшения на ее стенах: Тамару в гробу, крещение Руси и выцветшие фотографические снимки, на одном из которых был он сам – в солдатской позе, в сюртуке, в белом галстуке, в старомодных штанах с раструбами, – и Марья Яковлевна – в фате, с бессмысленно выпученными глазами. Жадно хотелось пива, и, когда принесли из лавочки холодную бутылку темного толстого стекла, землемер выпил все почти залпом. Потом вышел за калитку палисадника, на скамейку.
Я ни разу не общалась с бабушкой ни по телефону, ни по видеозвонку. Но мы иногда получали от неё письма. В конвертах с почтовыми марками, написанные мелким почерком на тончайшей голубой бумаге. Буковки были маленькими и стояли тесно.