— А кто ты такая, женщина, чтобы говорить от его имени?

— Так вот, — продолжал он, — в четыре пятьдесят восемь утра… Ах нет, подождите… Точно, в три десять в субботу, первого июня Шари написала то, что вы получили. А в четыре пятьдесят восемь мы стали единой душой.

— Я его жена. Раздевайся!

— Единой душой? — удивилась Дон.

Я поднял брови и пробормотал:

— Что это значит? — спросила из глубины комнаты Хильда.

— Весьма необычное занятие для жены.

— Сейчас никаких вопросов, — оборвал собеседницу звонивший.

Однако я исполнил ее приказание. Я начал сверху, и как только снимал какой-нибудь предмет одежды, супруга Туфы тут же принималась внимательно его рассматривать и очень бдительно изучать. Когда я разделся до пояса, она скривила свои толстые губы и презрительно проворчала:

Но мы прекрасно понимали, в чём дело, несмотря на его уверения, что «грядет благословение» и на следующий вечер Шари вернется домой. Он даже предупредил Дон, чтобы та позаботилась о машине «скорой помощи».

— Ты слишком плоскогруда, на вкус настоящего мужчины. Ничего удивительного, что тебе приходится прибегать к уловкам и поднимать грудь под одеждой. Ладно, можешь снова надеть нагрудник. А теперь раздевайся ниже пояса.

— Позднее вы получите инструкции, где нас найти.

Сняв все до последнего предмета, я снова запротестовал:

В Квонтико самым важным на пленке нам показалось упоминание времени — 4.58 и скачок на два часа раньше — 3.10. Это нашло подтверждение в следующем роковом звонке. В полдень на следующий день трубку подняла Хильда.

— Я даже для мужчин не снимаю свой пояс целомудрия. Великанша грубо усмехнулась:

— Слушайте меня внимательно, — проговорил неизвестный. — Поезжайте по шоссе 378 до развязки, поверните на запад, через полторы мили увидите знак Мус-Лодж № 103, следуйте еще четверть мили, пока слева не увидите белое здание. Ждём вас в шести футах за домом. Господь с нами, — и разъединился.

— О каком целомудрии ты говоришь? Ты самая обычная шлюха! И нечего разыгрывать из себя римлянку, ибо ты такая же римлянка, как и я. Ты что, думаешь, мне доставляет особое удовольствие осматривать одежды проститутки и обследовать эти мерзкие отверстия в твоем теле? Давай сюда пояс и наклонись!

Шериф Меттс внимательно прокрутил пленку и, следуя указаниям, легко обнаружил тело Шари Смит — в восемнадцати милях в соседнем округе Салуда.

Я произнес язвительно:

— Мне остается утешаться лишь тем, что шлюха все же выше сводни. Не говоря уже о супруге, которая…

Как в день исчезновения, на девушке была жёлтая рубашка и белые шорты. Но по степени разложения тела и шериф, и врачи определили, что она была мертва уже несколько дней — без сомнения, с четырех пятидесяти утра 1 июня. Состояние трупа не позволяло определить метод убийства и установить, была ли Шари изнасилована.

— Slaváith! — рявкнула она, и ее широкое лицо побагровело. — Я сказала, сними это! И наклонись!

Но Джим Райт, Рон Уолкер и я были убеждены, что преступник тешил родных Шари ложной надеждой, только чтобы выиграть время и позволить исчезнуть серьезной улике. На лице и волосах Шари остались следы липкой ленты, хотя сама лента была снята — еще одно свидетельство планирования и организации преступления. Новички обычно так не поступали. Значит, мы имели дело с развитым, достаточно взрослым человеком, который возвращался к телу для какого-то сексуального действия. И прекратил его только тогда, когда труп разложился настолько, что «отношения» стали невозможны.

Я проделал все это одновременно, поэтому великанша не обратила внимания на мои половые органы спереди. Затем я покорно выдержал двойное испытание: она глубоко и весьма бесцеремонно засунула свой толстый палец в оба моих отверстия. Затем жена Туфы не просто вернула мне пояс, она сильно ударила меня им по ягодицам. Опоясав снова свои бедра, я повернулся к великанше и сказал:

Само похищение среди белого дня в центре жилого района требовало определенного мастерства и совершенства. Поэтому мы решили, что неизвестному под тридцать или слегка за тридцать, хотя сам я решительно склонялся к последнему. Судя по жестокости игр, в которые он играл с родными погибшей, мы заключили, что преступник был неудачно женат, но давно развелся. В настоящее время живёт один или с родителями. Возможно, привлекался за нападения на женщин или, по крайней мере, за непристойные приставания по телефону. Если убивал, то детей или девушек. В отличие от большинства серийных убийц за проститутками не охотился, поскольку робел в их присутствии.

— Я, правда, мало что знаю о своднях, но мы, шлюхи, привыкли к тому, чтобы нам как следует платили за…

Педантичное определение географических направлений и самокоррекция в разговоре, когда речь шла о времени, сказали нам о многом. Маршруты были тщательно продуманы и занесены на бумагу. Для этого неизвестный несколько раз возвращался на место преступления и делал тщательные промеры. А когда звонил родственникам жертвы, читал информацию с листа. Он хорошо понимал, что нужно как можно быстрее покинуть телефонную будку. Несколько раз во время беседы преступник сбивался и, теряя нить, начинал сначала. Мы решили, что он — человек косный, помешанный на аккуратности и до мелочей педантичный. По каждому поводу делает записи, но если в них путается, теряет ход рассуждения. Известно, что к месту похищения он подъехал на машине, которой, как я предположил, было не более трех лет и которую он содержал в чистоте и порядке. Неизвестный отличался недюжинным гонором и презирал весь глупый мир, но в то же время страдал от незащищенности и чувства неполноценности.

— Slaváith! Проваливай и лучше не попадайся мне больше на глаза! — И с этими словами великанша ринулась прочь из комнаты.

Особенность дела Шари заключалась в том, что психологически место преступления становилось как бы частью сценария самого убийства. Перемещения неизвестного по округе выдавали в нем человека местного, родившегося где-то поблизости. То, что он совершал с Шари, а потом с ее трупом, требовало уединения, а безлюдный уголок, где никто не потревожит, мог найти лишь знакомый с окрестностями человек.

Я с облегчением вздохнул. Фальшивое оружие и мое язвительное обращение полностью отвлекли внимание бдительной женщины. Она не смогла распознать настоящее оружие.

Снова одевшись, я разлегся на кровати в весьма соблазнительной позе, и как только я это сделал, дверь снова распахнулась и вошел Туфа. Мы мельком виделись в Вероне, но я совершенно не боялся, что он догадается, что сайон Торн и Веледа — это одно и то же лицо. Dux был одет в прекрасную римскую тогу, однако он тут же снял ее, как только вошел в комнату; под ней ничего не было. Я уже знал, что Туфа отличается красотой и мужественностью, и теперь я мог удостовериться, что он и на самом деле был прекрасно сложен. Dux приблизился ко мне, выставив напоказ свой стоящий fascinum. Я улыбнулся, полагая, что он вожделел длительного и сладострастного наслаждения от весьма искусной в таких делах Веледы. Однако он остановился у кровати и довольно грубо вопросил:

Подразделение анализа сигнала инженерной службы ФБР определило, что искажение голоса неизвестного осуществлялось при помощи так называемого прибора контроля переменной скорости. Во все отделения Бюро были направлены телексы с просьбой содействовать установлению его производителя и поставщика. А мы в свою очередь поняли, что НЕСУБ имел навыки обращения с электроникой, возможно, был занят в строительстве или реконструкции зданий. На следующий день, когда Боб Смит согласовывал с похоронным бюро последние детали погребения своей младшей дочери, преступник позвонил опять, но на этот раз захотел говорить с Дон. Он сообщил, что утром собирается сдаться, и выслал фотографии Шари, которые сделал до похищения девушки у почтового ящика. Неизвестный слёзно просил его простить и молиться за него. Ещё он намекнул, что, возможно, не сдастся, а совершит самоубийство, и снова стал жаловаться, что «ситуация вышла из-под контроля».

— Почему ты до сих пор одета? Немедленно раздевайся! Ты что, думаешь, у меня есть время на всякие глупости? Я занятой человек. Давай приступим к делу.

— Я только хотел заняться с Дон любовью. Наблюдал за ней пару…

Я сдержался, как это сделала бы на моем месте любая женщина, и холодным тоном произнес:

— С кем, с кем? — прервала его девушка.

— Прости меня, clarissimus. Кажется, мы не поняли друг друга. Я здесь не для того, чтобы вымаливать благосклонность и служить племенной кобылой. Я думала, что ты хочешь насладиться моим искусством.

— Извини… с Шари… — поправился неизвестный. — Наблюдал за ней пару недель, а потом всё пошло кувырком.

— Да, да, — нетерпеливо ответил он. — Но у меня сейчас много и всяких других дел. — Он бросил свою тогу на кровать и, подбоченившись, принялся притоптывать ногой, обутой в сандалию. — Ну же, раздевайся!

— Погоди, clarissimus, — произнес я сквозь зубы. — Подумай о том, что это обойдется тебе весьма дорого. И ты, конечно же, захочешь, чтобы я отработала эти деньги.

Тогда он в первый, но не в последний раз перепутал имена сестер. И не мудрено: обе они были живыми симпатичными белокурыми девушками и удивительно походили друг на друга. Фотография Дон появлялась в газете и на телеэкране, и все, что привлекало преступника в Шари, он замечал и в ее старшей сестре. Слушая пленку, мы невольно испытывали отвращение от его садистской, самодовольной манеры. Но я уже знал и говорил — рискуя показаться холодным и расчетливым, — что Дон способна выступить приманкой, на которую клюнет убийца. В тот же день он позвонил местному телеведущему Чарли Кейсу и, сообщив о намерении сдаться, попросил выступить посредником, в обмен на что пообещал эксклюзивное интервью. Кейс выслушал неизвестного, но благоразумно ничего не обещал. А я предупредил Льюиса Мак-Карти, что НЕСУБ не придет с повинной и не убьёт себя. В беседе с Дон он представлялся «другом семьи» и был в достаточной мере психопатом, чтобы рассчитывать на понимание и сочувствие Смитов. Но мы не верили, что он был в самом деле с ними знаком. Видимо, фантазировал это, как и свою любовь с Шари. Всецело любовался собой, и я предостерег Мак-Карти, что чем отзывчивее поведет с ним себя семья погибшей, тем более преступник почувствует себя в своей тарелке. Тем больше вживется в образ и убьет девушку, похожую на Шари, конечно, если сможет найти, а нет — так любую другую. Лейтмотивом всех его действий было подавление, помыкание, властвование. В день похорон жертвы преступник позвонил снова и разговаривал с Дон. С извращенной жестокостью он заставил телефонистку сообщить, что абонента вызывает Шари Фей, снова намекнул, что намерен сдаться, а потом до ужаса обыденно рассказывал о смерти девушки.

— Vái, шлюха, ты что, не видишь: я уже готов! Но как мне быть, если ты еще одета? Поспеши и дай мне вставить его!

— Это все, что ты хочешь? — Мое женское негодование было непритворным. — Тогда ступай и найди себе отверстие где-нибудь в стене! Зачем я тебе нужна?

— Так вот, с двух утра, когда она обо всем догадалась, и до четырех пятидесяти восьми мы все время разговаривали. Шари сказала, что готова уйти, а Бог готов сделать ее своим ангелом.

— Slaváith! Все мужчины в моем окружении хвастают, что поимели тебя. Не могу же я от них отставать!

Неизвестный сообщил, что занимался с Шари любовью, а потом предложил самой выбрать, как умереть: от пули, чрезмерной дозы наркотиков или от удушения. Шари выбрала последнее, и он обмотал ей нос и рот липкой лентой.

— И это все, чего ты желаешь? — спросил я, из последних сил сдерживая себя в руках. — Я готова сама говорить всем, что ты поимел меня. Таким образом, ты не потеряешь своего драгоценного времени, а я обещаю, что, если меня вдруг спросят…

— Slaváith! — Он погрозил мне огромным кулаком и прорычал: — А ну немедленно закрой свой дерзкий рот, ты, ipsitilla! Снимай эти тряпки и проволоку! И раздвинь ноги! Работай не языком, а другим местом!

— Зачем вы ее убили? — всхлипнула в трубку Дон.

Мне не хотелось, чтобы Туфа убил меня прежде, чем я сам сделаю это (я думаю, что на моем месте любая женщина с радостью убила бы его), а потому я подчинился. Но стал раздеваться медленно, дразня Туфу — снимая по одному предмету одежды за раз, начав со спиралевидного нагрудника, который он обозвал проволокой, — и произнес, насколько мог успокаивающе:

— Ситуация вышла из-под контроля. Я испугался, а почему — знает один только Бог. Надеюсь, Он меня простит. Но я должен все исправить, иначе он пошлет меня в ад, и я останусь там на всю жизнь. Но в тюрьму и на электрический стул не пойду.

— Хочешь ты или нет, clarissimus, но я всегда отрабатываю свои деньги. Позволь доставить тебе неземное удовольствие.

И Дон и ее мать умоляли неизвестного обратиться к Богу, но не накладывать на себя руки. Однако в моем подразделении все были убеждены, что он не намерен делать ни того, ни другого.

— Прекрати тянуть время, или вовсе не получишь денег. Я согласился заплатить немыслимую цену только потому, что не терплю никаких проволочек — ухаживаний, торговли, споров и прочего. Долг призывает меня в другое место, и у меня очень мало времени.

Через две недели после исчезновения Шари от домика-прицепа родителей была похищена Дебра Мей Хелмик. Дело происходило в округе Ричленд в двадцати четырех милях от дома Смитов. Отец Дебры находился внутри домика всего в двадцати футах. Сосед видел, как какой-то человек остановился рядом, вышел из машины и заговорил с девочкой. Потом внезапно швырнул ее на сиденье и умчался прочь. Сосед и Хелмик бросились в погоню, но потеряли его из виду. Как и Шари, Дебра была голубоглазой блондинкой. Но ей исполнилось всего лишь девять лет.

Я остановился, снова раздевшись до пояса, и произнес с недоверием:

Шериф Меттс предпринял невероятные усилия, чтобы ее найти. Между тем дело принимало трагический оборот. Если занимаешься случаем, когда на карту поставлена жизнь, необходимо отрешиться от эмоций и объективно рассматривать материалы и ход событий. Иначе можно свихнуться. Но это оказалось непросто в случае с Шари, а с Деброй совершенно невозможно. Ровесница моей дочери, такая же голубоглазая и светловолосая, она удивительно напоминала Эрику. А моей младшей дочери в то время исполнилось пять. И от этого голову постоянно сверлила мысль: «Такое могло случиться с моим ребенком».

Хотелось приковать дочерей к запястью наручниками и ни на секунду не сводить с них глаз. Насмотревшись с мое, трудно давать свободу детям, приходится по-настоящему бороться с собой.

— Перед тобой, clarissimus, самая изысканная и повсюду прославляемая ipsitilla, способная осчастливить мужчину, а ты хочешь только всунуть, вынуть и убраться по делам? Имей в виду: женщин, подобных мне, еще не было в этом городе!

Несмотря на разницу в возрасте между Шари и Деброй, выбор времени, обстоятельства похищения и modus operandi свидетельствовали о том, что мы имеем дело с одним и тем же преступником. В этом наше мнение совпадало с мнением шерифа. Полный мрачных предчувствий, что получил серийного убийцу, Льюис Мак-Карти со всеми материалами дела вылетел в Квонтико. Уолкер и Райт заново обратились к своим заключениям, которые легли в основу психологического портрета, и перепроверили предложенные ими советы. Но даже с учетом последних данных не сочли нужным менять оценки.

— Акх, оставь свои уловки, которые более пристали рыночной торговке. Я уже сказал, что заплачу твою цену. По мне, так за исключением своей репутации, ты ничем не отличаешься от самой уродливой и грязной кухарки. Снизу все женщины одинаковы. Это всего лишь kunte.

Я произнес с неподдельным изумлением:

Хотя наш НЕСУБ специально искажал голос, почти не вызывало сомнений, что он — белый. Оба похищения являлись преступлениями на сексуальной почве, и совершил их слабый, неуверенный в себе взрослый мужчина. Обе жертвы принадлежали к белой расе, а такие преступления, как правило, не происходят на межрасовой основе. Неизвестный отличался застенчивостью, был вежлив. Излишне грузен, скорее даже толст, и не привлекал женщин. Мы предупредили Мак-Карти, что теперь он поведёт себя еще скованнее, чем прежде. Близкие знакомые, вероятно, замечают, что он теряет вес, много пьет, нерегулярно бреется и охотно вступает в разговор об убийстве. При его пунктуальности жадно слушает все репортажи и собирает газетные вырезки. Еще коллекционирует порнографические картинки, особенно садомазохистского толка. Наслаждается собственной избранностью, возможностью властвовать над жертвами и причинять горе родственникам Шари. Как я и опасался, не имея шанса овладеть соответствующей своим желаниям новой добычей, выбрал первую попавшуюся беззащитную девочку. Но хотя бы по возрасту Шари отвечала его фантазиям. И если мы правильно понимали неизвестного, Дебра Хелмик не могла вызвать в нем чувства удовлетворения, а значит, он не станет звонить семье похищенной.

— Нет, dux, ты заблуждаешься! У всех женщин там одно и то же, это верно, но настоящий мужчина знает: у двух разных женщин не может быть одинаковых половых органов. И поскольку у женщин есть еще и другие органы, кроме половых, существует огромное количество способов, как получить наслаждение…

— Ты прекратишь болтать или нет? Раздевайся полностью, тебе сказано!

Мак-Карти вернулся домой со списком из двадцати одного пункта, в котором содержались характеристики преступника, и, по словам Меттса, заявил:

В раздражении я снял с себя все, кроме пояска целомудрия.

— Теперь я его знаю. Осталось только выяснить фамилию.

— Хорошо. Теперь ложись на кровать и раздвинь ноги! — Он наклонился надо мной, его огромный fascinum чуть ли не пылал.

Несмотря на его веру в нас, все было не так просто. Совместные усилия правоохранительных органов штата и отделения ФБР в Колумбии не принесли никаких плодов — следов Дебры обнаружить так и не удалось. Мы в Квонтико ждали сообщений и готовились к самому худшему. Поверьте, сопереживание родным пропавшего ребенка может показаться почти непереносимым. По просьбе старшего специального агента Иви и шерифа Меттса я собрал чемоданы, чтобы вылететь на место, и взял с собой Рона Уолкера. Это было наше первое совместное путешествие с тех пор, как в Сиэтле он с Блейном Мак-Илвейном спас мне жизнь.

Я уставился на Туфу в раздумье. Похоже, его жена, эта уродливая великанша, лучше всего выглядела, когда ее ноги были закинуты за голову. Но что же остальные женщины? Неужели никто из них никогда не предлагал Туфе ничего большего? Ну и ну: мой любовник собирался всего лишь «всунуть, вынуть и уйти». Однако меня это никак не устраивало. Для осуществления моего плана требовалось время. Мне нужно было, чтобы он был занят и вплоть до последнего момента не подозревал ни о чем. Только так я смогу приготовить свое смертельное оружие. Поэтому я решительно отодвинул Туфу от себя — он изумился, увидев, насколько я силен, — и сказал грустно:

В аэропорту нас встретил Лью Мак-Карти и, не теряя времени, мы поехали объезжать места преступлений. Он показал нам, где похитили девочек. Даже по виргинским понятиям было слишком влажно и жарко. Никаких явных следов борьбы мы не заметили. Место, где обнаружили тело Шари, оставалось все в том же состоянии — преступник присмотрел себе новое логово. Но я еще больше уверился в том, что наш НЕСУБ местный, несмотря на то что он два раза звонил родственникам Шари из отдаленных районов.

В управлении шерифа собрались руководители расследования. Меттс имел большой и впечатляющий кабинет — около тридцати футов в длину и двенадцать в высоту, — в котором стены сверху донизу оказались увешанными почетными знаками, грамотами, благодарственными записками; всё, что он делал в жизни, красовалось в его кабинете — от благодарностей за раскрытия убийств до письменных восхищений девочек-скаутов. Меттс сидел за массивным столом, а все остальные: Рон, я, Боб Иви и Лью Мак-Карти — полукругом напротив.

— Пожалуйста, clarissimus, позволь мне раздвинуть ноги чуть попозже. Твоя бдительная супруга так тщательно меня осматривала и обследовала, что, похоже, слегка повредила мне там. Однако, как я уже говорила тебе, у женщины есть много других соблазнительных местечек, кроме половых органов. Если ты позволишь мне быстро восстановиться, я пока продемонстрирую тебе кое-что весьма интересное.

— Он больше не звонит Смитам, — пожаловался шериф.

И, не дав Туфе времени возразить, я принялся за дело. Должно быть, это было ему внове, потому что dux воскликнул потрясенно:

— Я его заставлю, — ответил я.

— Это непристойно!

И объяснил, что психологический портрет призван содействовать расследованию, но в данном случае требовалось быстро заставить преступника себя обнаружить, на что была направлена разработанная мной превентивная тактика. Я спросил, нет ли на примете готового на сотрудничество репортера местной газеты. Речь не шла о цензуре или о том, чтобы диктовать журналисту, что ему писать. Но человек хотя бы должен был сочувствовать тому, что мы делаем, а не ждать момента, чтобы ударить в спину. Меттс предложил кандидатуру Маргарет О\'Ши из газеты «Колумбия стейт». Она согласилась прийти в кабинет, и мы с Роном постарались напичкать ее информацией, что это за преступник и как он может себя повести.

Хотя возражал он как-то вяло и не пытался высвободиться. Поэтому я слегка приподнял голову, лишь для того, чтобы рассмеяться и сказать:

— Ну что ты, это только начало. Непристойности будут позже, clarissimus. — После этого я снова склонился в смиренном поклоне, и через мгновение он уже принялся дергаться и хныкать от удовольствия. Преступного, запретного, но все-таки удовольствия.

Он внимательно следит за прессой, объяснили мы. И особенно его заинтересует любая статья о Дон. По опыту мы знали, что подобные типы могут посещать места преступлений или могилы жертв. И если правильно построить рассказ, можно выманить его на свет и загнать в ловушку. В худшем случае снова побудить звонить по телефону. Я рассказал Маргарет, как плодотворно мы сотрудничали с прессой в деле об отравлениях тайленолом[33] и пожелал, чтобы и в нашем случае все происходило именно так. О\'Ши согласилась осветить тему так, как нам было нужно. А Мак-Карти повез меня к Смитам объяснить, что требовалось от них. Я с самого начала задумал использовать Дон в качестве приманки. Но Роберт Смит нервничал, не хотел подвергать опасности оставшуюся в живых дочь. А я считал, что это наш верный шанс, и старался его убедить, что убийца Шари трус и не нападет в разгар шумихи и всеобщего внимания к девушке. Прослушивая магнитофонные записи, я пришел к выводу, что Дон — личность мужественная и способна исполнить мой план.

По правде говоря, всячески лаская его отчаянно пульсирующий fascinum (особенно если учесть, что Туфа привык к быстрому наслаждению), я рисковал, ибо все могло закончиться раньше времени. Но изумление Туфы по поводу моих «неприличных» действий, очевидно, слегка уменьшило его чувственность. И еще я был очень осторожен, представив, что это мой fascinum подает сигналы о возбуждении моему разуму. Путем такого более чем интимного общения с половым органом любовника я мог время от времени доводить его почти до самого предела, однако тут же уменьшал свои ласки, чтобы не дать семени излиться. Если уж говорить начистоту, я и сам при этом порядком возбудился. Но я изо всех сил сдерживался, ни на секунду не забывая, зачем пришел во дворец.

Дон провела меня в комнату Шари, в которой ничего не менялось с тех пор, как этот порог в последний раз переступила ее сестра. Так часто поступают в семьях, где неожиданно и трагично погибли дети. Меня поразила коллекция мягких медвежат — всех размеров, цветов и форм. Дон сказала, что сестра их любила, и об этом знали все ее друзья. Я долго пробыл в этой комнате, стараясь ощутить Шари, почувствовать, какой она была. Ее убийцу, безусловно, можно поймать. Только следовало сделать правильный выбор. Поразмыслив, я взял одного из медвежат — того, что разводил лапками, когда ему нажимали на плечи. И объяснил родственникам погибшей, что через несколько дней, когда газетная шумиха наберет силу, мы проведем у могилы Шари на Лексингтонском мемориальном кладбище поминальную службу, во время которой Дон прикрепит мягкого мишку к букету цветов. Я считал вполне вероятным, что преступник пожалует на службу, и еще более вероятным, что через какое-то время вернется за игрушкой, чтобы иметь у себя осязаемое воспоминание о Шари.

Руки свои я держал позади Туфы — позади его ног. Полагаю, что ни одна женщина не была бы столь сильной, чтобы это сделать, но я сумел распрямить свой лежавший на полу спиралевидный нагрудник. Действуя исключительно на ощупь, я смог разогнуть прут длиной в руку — он не был прямым, как стрела, но для моей цели подходил. Главное, что прут этот был острым, как стрела, потому что я давно уже заточил его тупой конец при помощи точильного камня.

Маргарет О\'Ши поняла, какого рода требовалась статья, и устроила так, чтобы из газеты прислали фоторепортера. Надгробия не было, но мы соорудили деревянный аналой и приклеили к передней стенке фотографию девочки. Родственники попеременно подходили к нему и возносили молитвы за Шари и Дебру. Потом Дон прикрепила игрушечного медвежонка за лапки к одному из букетов роз. В целом получилось на редкость трогательное зрелище. Пока Смиты произносили речи, а репортеры делали снимки для местных газет, люди Меттса незаметно записывали номера всех проезжающих машин. Меня беспокоило только одно — могила располагалась слишком близко от дороги. Это могло напугать преступника и удержать от того, чтобы подойти поближе.

Удостоверившись, что оружие готово, я позволил Туфе пролить в ответ на мои ласки немного семени. Его fascinum, казалось, вырос еще больше и стал еще тверже — dux, утратив над собой контроль, громко выкрикнул:

— Ну же! Давай! Liufs Guth! Давай!

Тем более что он сам с шоссе мог прекрасно видеть все, что происходило. Но с этим ничего нельзя было поделать.

Я слегка отодвинулся и откинулся на спину, так чтобы любовник взгромоздился на меня. Почти теряя сознание от крайнего возбуждения, он подчинился и заполнил меня своим огромным fascinum. Как только Туфа начал страстно и быстро раскачиваться, вгоняя его все глубже и глубже внутрь меня, я стал ударять руками по его широкой спине, а ногами — по подскакивающим бедрам. Одновременно я делал энергичные движения тазом, словно в неистовстве страсти, и скреб ногтями свободной руки вверх-вниз по спине Туфы. И снова, если быть честным, моя страсть быстро становилась настоящей. Однако я не позволил себе терять контроль над происходящим: так, я царапал любовника ногтями не просто так, но с целью отвлечь внимание Туфы, когда к нему прикоснется острие бронзового прута, который я сжимал в другой руке.

На следующий день в газете появились фотографии. Но убийца, как мы надеялись, ночью не пришёл за медведем. Думаю, его напугала близость дороги. Но он позвонил. Вскоре после полуночи Дон ответила еще на один «вызов Шари Фей Смит». Убедившись, что на линии Дон, и заверив, что речь идет не о розыгрыше — «знаешь, это на самом деле я», — неизвестный произнес свои самые леденящие душу слова.

— Ну, вот что. Бог хочет, чтобы ты воссоединилась с Шари Фей. Все дело во времени: в этом месяце, в следующем… в этом году, в следующем. Вечно тебя охранять не станут. — Потом он спросил, слышала ли девушка о Дебре Мей Хелмик.

Я лишь выжидал подходящего момента, когда всякий мужчина становится полностью уязвим, беспомощен и безрассуден, этого сладкого мига последних судорог и семяизвержения, когда ничто в целом мире не имеет для мужчины никакого значения. Для Туфы этот момент должен был стать мигом наивысшего торжества, которое он когда-либо ощущал в своей жизни, учитывая, сколь необычным для него способом я подготовил его. Dux сжал меня в крепких объятиях и впился своими губами в мои губы (при этом я почувствовал на своем лице его колючие усы и бороду), он с силой всунул мне в рот свой язык, и я увидел, что его глаза затуманились. После этого Туфа в экстазе откинул назад голову и издал долгий, дикий, улюлюкающий вопль; едва ощутив, как первая пульсирующая струя ударила глубоко внутри меня, я нанес ему в спину удар прутом. Я точно выбрал место, как раз под рукой, под лопаткой, между ребрами, и резко надавил на прут. Затем, перехватывая его руками, словно карабкался на него, я с силой втыкал бронзовый прут в тело Туфы, пока его острие не пробило грудную клетку врага и не уперлось в мою собственную грудь.

— М-м-м… нет.

В этот самый миг взгляд Туфы наконец снова стал осмысленным, и глаза его уставились на меня в сердитом изумлении, прежде чем остекленеть окончательно. Однако во время этой его короткой агонии произошло еще кое-что. Я и так уже был заполнен до краев его fascinum, но, клянусь, внезапно он стал внутри меня еще больше, толще и длиннее, словно жил отдельной жизнью. И он продолжал, пульсируя, извергаться внутрь меня, хотя все остальные жизненные соки Туфы уже застывали на моей расплющенной голой груди. Я помню, как подумал: «Ну что ж, Туфа умер гораздо более счастливой смертью, чем бедный Фридо».

— Неужели? Десятилетняя девочка. Х-Е-Л-М-И-К?

А затем — я ничем не мог помешать этому, все произошло помимо моей воли — я сам забился в пароксизме страсти. (Разумеется, если хорошенько подумать, это вполне объяснимо после такого неизбежного напряжения и, конечно, было вызвано тем, что я все еще пребывал в возбуждении, которое, увы, объяснялось отнюдь не воспоминаниями о дорогом Фридо, которые столь непрошено пришли мне на ум.) Когда наконец произошел внутренний взрыв, мягкий и сладкий, и мои обильные соки смешались с соками моего поверженного любовника, я издал долгий крик ликования.

— Ах та, что из округа Ричленд?

Постепенно я успокоился, пришел в себя, отдышался и восстановил силы, ну а все остальное оказалось простым делом. Рана Туфы не слишком сильно кровоточила: я проделал в нем совсем маленькое отверстие. Рана тут же закрылась и из нее перестала течь кровь, как только я вытащил прут. Я выскользнул из-под мертвого тела и, воспользовавшись тогой Туфы, вытер себе грудь от крови, а низ тела — от бледных соков. После того как я снова оделся и опять придал нагруднику его обычную спиралевидную форму — не теряя времени на то, чтобы сделать это аккуратно, — я поспешно нацепил его на себя. Затем я подошел к двери (сделав это осторожно, потому что у меня все еще дрожали ноги) и спокойно шагнул между ожидавшими там стражниками. Приняв перед ними соблазнительно-жеманную позу бесстыдной шлюхи, я беззаботно махнул рукой в сторону без сил распростертого на кровати Туфы.

— Clarissimus dux получил немалое удовольствие, — произнес я и хихикнул. — И теперь он спит. Ну же… — Я протянул к ним руку ладонью вверх.

— Именно.

Стражники тоже улыбнулись мне в ответ, хотя и слегка презрительно; один из них уронил мне в протянутую руку кожаный кошель, в котором зазвенели монеты. А второй отдал мне сундучок с благовониями и притираниями и отобранные у меня украшения. Я неторопливо застегнул ожерелье на шее, приколол фибулу на плечо, а затем, также не торопясь, закрыл дверь в спальню и сказал, распутно улыбаясь:

— Да.

— Разумеется, dux через некоторое время захочет повторить удовольствие. Вы, смельчаки, знаете, где меня найти, когда ваш хозяин снова возжелает меня. А теперь, если хотите, можете проводить меня…

— Тогда слушай меня внимательно. Поезжай по шоссе № 1 на север… нет, пожалуй, на запад. Свернешь налево на дорогу на Пич-Фестивал или Биллс-Грилл. Через три с половиной мили минуешь Гилберт и повернешь направо. Там будет просёлок — последний перед пересечением с дорогой Ту-Ноч, — который упрется в знак «Частная собственность». Шагай через цепь: пятьдесят ярдов вперед и десять налево. Дебра Мей тебя ждёт, и да простит нас Бог!

Они так и сделали, в обратном порядке открывая передо мной множество дверей и ворот, через которые мы незадолго до этого попали во дворец, и уже на улице с ухмылками пожелали мне gods dags. Я не торопясь направился прочь, внешне оставаясь спокойным и собранным, хотя внутри у меня все дрожало от страха: а вдруг жена Туфы или кто-нибудь из домашних слуг осмелится, несмотря на строжайший запрет, заглянуть к нему.

Преступник становился не в меру самоуверенным и больше не пользовался устройством для искажения голоса. А Дон, несмотря на то что её собственной жизни угрожала опасность, сумела удержать его у аппарата так долго, как только могла. У неё хватило выдержки и сообразительности спросить о фотографиях, которые он обещал им прислать, но которые Смитам так и не пришли.

— Ясное дело, они в ФБР, — попытался оправдаться неизвестный и при этом выдал, что понимает, какую роль играет в деле Бюро.

Однако я без всяких задержек и осложнений добрался до конюшни, где Хрут уже дожидался меня с двумя лошадьми. Он уставился на мои взъерошенные волосы, грязные пятна focus и creta на лице, и взгляд его выражал одновременно вопрос, беспокойство и явное неодобрение завзятого моралиста.

— Нет, сэр, — возразила девушка, — всё, что к ним поступает, они нам передают. Вы их вышлите?

Я сказал:

— Ну хорошо, — уклончиво ответил он.

— Дело сделано.

— Мне кажется, что вы водите меня за нос. Сами говорили, что фотографии уже идут по почте, а их все нет.

— А где же маршал?

— Мы не будем сейчас его ждать. Я возьму эту лошадь. А ты поезжай, Торн нагонит тебя.

Мы подбирались все ближе к убийце, но меня тяжело угнетала необходимость подвергать опасности Дон. Пока мы с Роном, чем могли, помогали местным властям, в криминалистических лабораториях подвергали всевозможным анализам единственную имеющуюся на руках улику — завещание Шари. Оно было написано на разлинованных листах из обычного блокнота, и это навело криминалиста на мысль проверить бумагу на специальном приборе, способном выявлять самые микроскопические вмятины, оставленные от того, что писали на других страницах. В результате ему удалось выявить часть счета из бакалейной лавки и девять цифр из десятизначной последовательности: 205–837–138. 205 определили как код Алабамы, а 837 был номер коммутатора Хантсвилла. В сотрудничестве со службой безопасности телефонной компании «Сазерн белл» техническая лаборатория проверила все десять номеров и попыталась выяснить, не связывались ли с одного из них с районом Колумбия-Лексингтон. Выяснилось, что за несколько недель до похищения Шари по одному из них звонили из места, расположенного всего в пятнадцати милях от дома Смитов. Это был настоящий след. Согласно муниципальной регистрации, дом принадлежал супругам среднего возраста — Эллису и Шарон Шеппард.

Сайон Торн действительно догнал Хрута, как только я сумел переодеться и вымыть лицо. Конь Хрута двигался легкой рысью, когда Велокс, несшийся галопом, поравнялся с ним и пристроился рядом на Виа Эмилиа. Хрут послал вперед своего скакуна более быстрой иноходью. Так мы и ехали, пока не добрались до западных окрестностей Бононии, где замедлили шаг, и Хрут смог спросить меня:

— А что, госпожа Веледа не поедет с нами на север?

Получив информацию, Мак-Карти взял с собой несколько помощников и направился в дом Шеппардов. Хозяева встретили его приветливо и радушно, но пятидесятилетний Эллис, кроме того, что служил электриком, ничем другим не соответствовал нашему портрету. Брак супругов был прочным и счастливым, и в прошлом Эллиса не обнаружилось ничего такого, что подходило бы к нашему прогнозу. Хозяева подтвердили, что звонили в Хантсвилл, где служил в армии их сын, но во время обоих ужасных событий он отсутствовал в городе. Многообещающий след завёл в никуда.

— Нет, она останется — временно скроется среди врагов на тот случай, если Теодориху вдруг снова понадобится ее служба.

Но Мак-Карти достаточно долго работал с нами и верил, что наш портрет точен. Он описал его Шеппардам и спросил, не знают ли они такого человека.

— Необычная служба, — заметил Хрут и с удивлением добавил: — Кажется, ее не слишком трогает, чем она занимается по приказу короля. Думаю, госпожа Веледа заслуживает награды за свою доблесть и верность, она очень искусно пользуется тем оружием, что есть у женщины. Однако не хотел бы я оказаться на ее месте. Мы должны благодарить небеса — не так ли, сайон Торн? — за то, что рождены мужчинами, а не презренными женщинами.

Супруги посмотрели друг на друга и согласно кивнули:

— Должно быть, это Ларри Джин Белл.

Помощник шерифа задавал наводящие вопросы, и Шеппарды продолжали рассказывать. Беллу исполнилось тридцать, и он был разведен. Имел сына, который жил с его бывшей женой. Отличался застенчивостью, был грузен. Помогал Эллису делать проводку в домах и выполнял другую подсобную работу. Славился своей аккуратностью и педантичностью. Когда Шеппарды отсутствовали в течение шести недель, присматривал за их домом, а потом снова переехал к родителям. Шарон Шеппард припомнила, что по просьбе Джина записала ему в блокнот телефон сына, чтобы в случае чего он мог ему позвонить.

8

— Я сам должен был убить Туфу, — произнес Теодорих весьма сдержанным тоном: это свидетельствовало о том, что король разгневан сильнее, чем если бы он кричал. — Эта обязанность и эта привилегия принадлежат по праву мне, сайон Торн, а ты пошел вразрез с королевской властью и преступил свои собственные полномочия. Только король может быть judex, lector et exitium[96] в одном лице.

И еще она вспомнила, что, встретив их в аэропорту, Белл по дороге то и дело возвращался к теме похищения дочери Смитов.

Он, я и несколько старших офицеров встретились в базилике Святого Амвросия, которую Теодорих приспособил под свой praetorium в Медиолане. Воцарилось неловкое молчание: наш суверен продолжал упрекать меня, а я стоял с опущенной головой, терпеливо выслушивая выговор, потому что знал, что заслужил наказание. Я невольно вспомнил, как поступал Теодорих с теми, кто вызвал его гнев в других случаях. Он особо не размышлял и не тратил понапрасну слова, прежде чем пронзить клинком легата Сингидуна Камундуса или сына Страбона Рекитаха. Я подумал, что только благодаря нашей проверенной временем дружбе он сек меня лишь словами.

Их удивила его внешность: Джин похудел, зарос щетиной и, казалось, сильно нервничал. Мак-Карти спросил, было ли у Шеппарда оружие. Эллис имел пистолет 38-го калибра, который в целях самообороны хранил дома. Помощник шерифа попросил его показать, но пистолета на месте не было. Они вдвоем перерыли весь дом и наконец нашли оружие под матрасом кровати, на которой спал Джин. Из него недавно явно стреляли, и затвор заело. Там же валялся журнал «Хустлер» с распятой симпатичной блондинкой на обложке. А когда МакКарти проиграл отрывок магнитозаписи телефонного разговора с Дон, Эллис безошибочно узнал голос:

Итак, я просто стоял и покорно выслушивал все его упреки, а сам в это время думал о других, более приятных вещах. Каждый раз встречаясь с Теодорихом после долгой разлуки, я обнаруживал, что с возрастом он все больше походил на короля — как внешне, так и манерой держаться. Его роскошная борода, такая же золотая, как только что отчеканенный солидус, и раньше весьма впечатляла, а теперь она стала воистину диктаторской. Его поза и жесты были величавы; где бы он ни садился он повсюду сидел словно на троне. На челе Теодориха виделись морщины, свидетельствующие о незаурядном уме, складки на щеках говорили о том, что он не понаслышке знаком с горем, однако морщинки в уголках глаз были признаком веселого нрава, а ярко-синие, не выцветшие с возрастом глаза могли источать ярость…

— Нет никаких сомнений — это он.

Примерно в два часа ночи ко мне в дверь постучал Рон Уолкер и поднял с постели. Ему только что звонил Мак-Карти, рассказал о Ларри Джине Белле и просил срочно приехать к нему. Удивительно, насколько точным оказался наш портрет — вот уж попали прямо в десятку. Фотографии шерифа запечатлели припаркованную у кладбища машину, которая, судя по номеру, принадлежала Беллу.

Я припомнил, как еще в далекой юности, восхищаясь молодым Теодорихом, я страстно мечтал: «Акх, если бы я только был женщиной!» Теперь же, по-прежнему пылко восхищаясь этим зрелым, взрослым мужчиной, я удивлялся, почему Веледе казались столь желанными объятия молодого Фридо — или же кого-либо иного, не такого мужественного, как Теодорих. Я уж не говорю о том глубоком вожделении, какое Веледа несколько дней назад испытала к Туфе. Ее чувства, учитывая все обстоятельства, были абсолютно неуместными. Я призадумался: может ли быть такое, что мои разум и чувства играют со мной злую шутку, действуя абсолютно независимо друг от друга?

Меттс собирался произвести арест, когда преступник утром пойдет на работу, и хотел посоветоваться со мной, каким образом построить стратегию допроса. За зданием управления шерифа стоял конфискованный во время рейда против наркоторговцев фургон, который использовали в качестве дополнительного помещения. По моему предложению его молниеносно переоборудовали под штаб-квартиру оперативной группы. Развесили фотографии и карты с обозначением мест преступлений, на столы навалили папки с материалами. Все это в сочетании с деловитыми копами создавало у убийцы впечатление, что против него собраны горы улик.

В этот момент Теодорих взглянул на меня и потребовал:

— Объяснись! Чем вызвано твое пренебрежение к праву короля убить Туфу, niu? Есть ли тебе что сказать в оправдание столь преступного своеволия?

Добиться признания будет нелегко, предупредили мы. Южная Каролина — штат, где смертная казнь не отменена. Если повезет, он может рассчитывать на длительный тюремный срок. Но растлитель и убийца детей должен понимать, что и это не лучший вариант для тех, кто дорожит жизнью и целостностью собственного тела. Я чувствовал, что он постарается как-то выгородить себя — или начнет возводить вину на самих жертв, как бы ни возмущались при этом ведущие допрос, или построит защиту на своей невменяемости. Обвиняемые часто прибегают к этому способу, но даже если им хорошо удается игра, присяжные, как правило, не поддаются на их уловки.

Я мог бы заявить (и с весьма праведным негодованием), что поскольку я был обладателем высокого звания королевского маршала, то имел полное право принимать важные решения от его имени. Однако я рассудил, что не стоит лезть в бутылку, и постарался обратить все в шутку:

— Сие преступное злодеяние произошло по твоей собственной ошибке, мой король.

Помощники шерифа арестовали Ларри Джина Белла рано утром в то время, как он выходил из дома родителей на работу. Когда преступника привели в фургон оперативной группы, Меттс внимательно вгляделся в его лицо.

— Что? — Его синие глаза засверкали, а рот изумленно раскрылся, так что все присутствующие услышали тяжелое дыхание Теодориха.

— В нем не было ни кровинки, — вспоминал позднее щериф. — Обстановка привела его в нужное психологическое состояние.

— Ты сам возвысил ничтожество Торна до ранга herizogo. А затем назначил выскочку Торна маршалом. Вот голова у меня и закружилась от осознания собственного величия.

Беллу разъяснили его права,[34] но, отказавшись от них, он согласился беседовать со следователями.

Все уставились на меня. Затем Теодорих разразился искренним смехом, к нему присоединились все его офицеры, даже мрачный старый Соа. Да уж, нет ничего удивительного в том, что я восхищался нашим королем — как и все его подданные. Он доказал, что может быть не только властным и сильным, но также доступным и сердечным.

Офицеры обрабатывали его большую часть дня, а мы с Роном сидели в кабинете Меттса, получали бюллетени о том, как идут дела, и давали советы, что делать дальше. В это же время помощники шерифа с ордером на обыск выехали в дом преступника. Как мы и предполагали, ботинки под кроватью Белла оказались выровненными строго по линии, письменный стол аккуратно прибран, даже инструменты в багажнике его машины разложены тщательным образом. На столе лежали указания, как проехать к дому родителей, выписанные с той же пунктуальностью, что и те, которые Белл давал Смитам и Хелмикам, когда посылал их к телам дочерей. Была найдена садомазохистская порнография. На кровати эксперты обнаружили волосы, и анализ подтвердил, что они принадлежали Шари.

Памятная марка на конверте, в котором по почте пришло ее завещание, оказалась оторванной от блока, который хранился в ящике его письменного стола. А когда фотографию Белла показали по телевидению, свидетель похищения Дебры Хелмик его немедленно опознал.

— Акх, — произнес Теодорих, отсмеявшись, — полагаю мне надо радоваться тому, что ты больше не предоставлен сам себе, Торн, и не очистишь в одиночку весь полуостров от моих врагов. Ты, по крайней мере, оставил мне Одоакра, чтобы я сам мог о нем позаботиться.

— И несколько римских легионов тут и там, — предостерегающе проворчал генерал Питца.

Постепенно выяснялось его прошлое. Как мы и думали, за Беллом тянулся хвост правонарушений на сексуальной почве, которые поначалу оставались незначительными, пока в двадцать шесть лет, угрожая ножом, он не попытался затащить к себе в машину девятнадцатилетнюю замужнюю женщину. Чтобы избежать тюрьмы, Белл согласился на психиатрическое лечение, но после двух сеансов перестал ходить. Через пять месяцев под дулом пистолета он хотел впихнуть в машину учащуюся колледжа и получил пять лет тюрьмы, но через двадцать один месяц был условно освобожден. В этот период неоднократно донимал по телефону непристойностями десятилетнюю девочку, был признан виновным, но получил лишь новый условный срок.

Теодорих махнул рукой:

Однако в фургоне Белл упорно молчал. Он отрицал всяческое участие в убийствах, признавая лишь то, что действительно интересовался этими преступлениями. Не помогли даже магнитофонные записи его телефонных разговоров. Примерно через шесть часов он заявил, что желает разговаривать лично с шерифом Меттсом. Меттс вновь напомнил ему о его правах, но преступник ни в чем не признался.

— Вот именно, что тут и там. У них нет единого фронта. Вся оставшаяся римская армия, должно быть, пребывает в растерянности и недоумении. Действительно, что делать воинам, если король их бежал с поля боя и скрывается, а главнокомандующий убит. Я не опасаюсь особого сопротивления. Нам нужно только отбросить этих римлян со своего пути, когда мы двинемся вперед, не более того.

Близился вечер, а Рон и я по-прежнему сидели в кабинете шерифа. В это время Меттс и окружной прокурор Дон Мейерс ввели туда Белла. Толстый и дряблый, он напомнил мне «пекаренка Пиллсбери».[35]

Из последующего обсуждения, я понял, что Теодорих нанес удар по римлянам у реки Аддуа и разбил их столь же жестоко, как и перед этим в битве при Изонцо. Когда же эта армия была рассеяна, он в течение нескольких дней таранил ворота Медиолана, чтобы заставить римский гарнизон открыть их и сдаться. Первое важное сражение за эту весну было выиграно визиготами, которые пришли из-за Альп. Под командованием генерала Респы они разбили еще одно войско, которое удерживало город Тицин[97], и в настоящее время стояли там лагерем, дожидаясь приказов Теодориха.

При его появлении мы с Роном немало удивились, а Меттс повернулся к Беллу и произнес со своим южным выговором:

— Означает ли это, — спросил я воинственно, — что визиготы короля Алариха собираются потребовать плату за захват? И на какую, интересно, часть добычи он рассчитывает? Уж не на кусок ли Италии, чтобы самому там править?

— Знаете, кто эти ребята? Они из Ф-Б-Р! И описали ваш портрет до последней точки. А теперь они хотят с вами чуточку потолковать.

— Нет, — ответил Теодорих. — Этот Аларих не такой хищник, как его тезка-предок. Он не собирается расширять подвластную ему территорию. Аларих, как и другие теперешние короли, жаждет возрождения тех времен, когда Римская империя включала в себя весь западный мир, когда все королевства в ней могли наслаждаться безопасностью и процветали под сенью Pax Romana[98].

Белла усадили на белый диван напротив стены и оставили с нами наедине.

— Вспомни, — сказал мне сайон Соа, — ведь большинство германских королей поддерживали Одоакра, пока им казалось, что он может вернуть былое величие Рима. Теперь, очевидно, они надеются, что это сумеет сделать Теодорих. Аларих послал на помощь войско. Но его генерал Респа направил к нам послов, точно так же, как и король франков Хлодвиг, и старый король вандалов Гейзерих, и даже молодой король тюрингов Херминафрид с далекого севера. Все они выражают свою дружбу и поддержку и предлагают любую помощь, какая нам только потребуется.

Генерал Хердуик широко улыбнулся и добавил:

Я сидел у края журнального столика прямо напротив преступника, а Рон стоял за моей спиной. На мне была все та же одежда, в которой на рассвете я покинул отель: белая рубашка и брюки — комплект, который я прозвал костюмом Гарри Белафонте.[36] Но в белой комнате у белого дивана я казался то ли врачом, то ли неземным существом.

— Король Кловис даже предлагает свою сестру.

Я кое-что рассказал Беллу о наших исследованиях серийных преступлений и дал ясно понять, что нам очевидна мотивация подобных убийц.

— Кловис? — спросил я. — А кто это такой?

— Вы можете дни напролет отрицать вину, потому что стараетесь подавить мысли, которые считаете дурными. В тюрьмах мы подолгу беседовали с заключенными и в частности выяснили, что правда об их внутреннем мире почти никогда не бывает известной. Когда происходит такое преступление, оно для самого убийцы подобно кошмару. В жизни ему обычно предшествует множество побудителей — финансовые проблемы, семейные проблемы, проблемы с девушкой… — Я говорил, а Белл кивал головой, точно все эти проблемы он испытал на себе.

— Король Хлодвиг. Он предпочитает, чтобы его называли на римский манер. Его сестра, по крайней мере, получила имя на добром старом наречии и зовется Аудофледой.

— А теперь послушайте, Ларри, — продолжал я, — беда в том, что ваш адвокат, возможно, не захочет, чтобы вы давали показания, и у вас не найдётся возможности высказаться. Все будут знать вашу плохую сторону, а о хорошей даже не заподозрят. Для всего мира вы так и останетесь рассчетливым убийцей. Я уже говорил, что мы поняли: для многих преступление — кошмар. Когда люди просыпаются на следующее утро, то просто не верят, что были способны его совершить.

— И что, — допытывался я, — этот Хлодвиг предлагает своей сестре сделать?

— Ну, стать супругой Теодориха и его королевой.

Все это время Белл, словно соглашаясь, кивал головой.

Услышав это, признаюсь, я испытал муки чисто женского разочарования. Это свалилось на меня тем более неожиданно, что я никогда не испытывал никакой ревности или ненависти по отношению к покойной госпоже Авроре, никогда с того самого времени, когда я увидел, как Теодорих берет себе женщину, чтобы на какое-то время разделить с ней постель. Ну что же, подумал я смиренно, он должен был когда-нибудь заключить официальный брак. У Теодориха пока были только две дочери, причем обе они были отпрысками наложницы. А мой друг, конечно же, хотел сына-наследника, в жилах которого текла бы королевская кровь. Однако, как я ни старался себя убедить, эта мысль была не слишком утешительной.

В тот момент я не спросил его в лоб, убил ли он Шари и Дебру, потому что знал: если так поставить вопрос, то непременно получишь отрицательный ответ. Поэтому я приблизился вплотную и тихо произнес:

А генерал Ибба стал объяснять дальше:

— Ларри, когда вы впервые почувствовали, что поступили плохо?

И он ответил:

— Кловис этим хочет показать, дескать, он надеется, что через короткое время мы завладеем всей Италией — и что его сестра вскоре разделит власть Теодориха не только над Италией, а над возрожденной Римской империей. Она будет не просто королевой Аудофледой, но императрицей. И если Хлодвиг так уверен в нашем успехе, то и все короли, должно быть, тоже.

— Когда увидел в газете фотографию и прочитал, как родные молятся на кладбище.

— А что думает наш собственный король? — дерзко спросил я Теодориха.

— Вот вы, Ларри, — продолжал я, — тот, что сидите с нами. Могли бы вы совершить такую вещь? В этом окружении? — В беседе с подозреваемыми мы избегали обвинительных и возбуждающих слов: убийство, преступление нападение.

Он серьезно сказал:

Он посмотрел на меня со слезами на глазах:

— Поскольку уже сейчас мы подчинили себе весь север Италии, от Альп до Изонцо, я предвижу, что у нас не возникнет особых сложностей в продвижении на юг через весь полуостров, по крайней мере в течение следующего года. Так что, полагаю, когда все это завершится, нас ждет триумф.

— Я только знаю, что сидящий с вами Ларри Джин Белл не мог бы. Но плохой Ларри Джин Белл мог.

Я ощутил глубокое разочарование:

Мы вплотную приблизились к признанию, но дальше дело не шло. Тогда Дон Мейерс решил испробовать еще одну вещь, и я с ним согласился. Он считал, что, если свести Белла лицом к лицу с матерью Шари, можно рассчитывать на спонтанную реакцию.

— Как я и опасался, ты выиграл войну без меня.

Хильда и Дон не отказались, и я научил их, что говорить и как себя вести. Мы находились в кабинете шерифа. Меттс устроился за своим массивным столом, а мы с Роном Уолкером встали по сторонам комнаты так, что образовался треугольник. Ввели Белла и усадили посредине лицом к дверям. Потом вошли Хильда и Дон, и я попросил преступника им что-нибудь сказать. Но он уставился в пол, словно не имел сил на них смотреть. Дон, как я ее учил, посмотрела ему прямо в глаза.

— Не совсем, — проворчал Соа. — Триумф невозможен без лаврового венка. Пока Одоакр не откажется…

— Это ты, — сказала она. — Я узнала твой голос. Это ты!

— Ну, хватит пророчеств, сайон Кассандра, — пошутил я. — Конечно же, император Зенон не потребует от нас доставить ему копченую голову Одоакра, как мы сделали с головами Камундуса и Бабая.

Белл не отрицал, но и не признавался. А вместо этого начал выдавать все, чем я его напичкал, чтобы разговорить. Сказал, что сидящий здесь Ларри Джин Белл не мог бы совершить такую вещь, и понёс прочую чушь. Я все еще надеялся, что он ухватится за возможность выставить себя невменяемым и вывернется наизнанку. Встреча шла своим чередом. Миссис Смит задавала вопросы, и я был уверен, что каждый в комнате мог едва себя сдерживать.

Я снова повернулся к Теодориху и посоветовал:

— Пусть Одоакру останется маленький болотистый уголок полуострова. Позволь ему сидеть там, пока он не сгниет от испарений. В то же самое время, когда вся остальная Италия станет твоей и весь мир узнает об этом, императору Зенону не останется ничего иного, как провозгласить тебя полноправным…

Внезапно в голову пришла мысль: не вооружены ли Хильда и Дон. Я не мог припомнить, чтобы кто-то проверял, нет ли у них оружия. Я сидел в напряжении на краешке стула, готовый кинуться вперед и схватить за руку, если одна из них потянется к сумочке. Не знаю, как поступил бы я сам и тысяча других родителей, случись такое с нашим ребенком. Вот прекрасная возможность расквитаться с убийцей, и никакие присяжные в мире не вынесут обвинительного вердикта. К счастью, ни Дон, ни Хильда не попытались пронести оружие. У них оказалось больше, чем у меня, выдержки и веры в нашу систему правосудия. А Рон потом проверил: женщин действительно не обыскивали.

Но король протестующе поднял руку:

— Нет, Торн. Тут фортуна, увы, отвернулась от нас. Меня известили, что император сейчас сильно болен. Он при смерти. В любом случае он ничего не сможет провозгласить. Преемника не назовут, пока Зенон не умрет. Таким образом, если во время этого безвластия я хочу получить лавровый венок, то должен сделать это сам. И сейчас больше, чем когда-либо, необходимо всем показать, что это я свергнул Одоакра.

Ларри Джин Белл предстал перед судом по обвинению в убийстве Шари Фей Смит в конце января. Из-за значительной огласки судебный округ был заменен и слушание проходило в округе Беркли неподалеку от Чарлстона. Дон Мейерс попросил меня выступить в качестве эксперта и рассказать о технологии подготовки психологического портрета и о том, как я допрашивал обвиняемого. Белл не давал показаний и не признал вины. Ближе всего к признанию он подошел тогда, в кабинете шерифа Меттса. Во время слушания он делал многочисленные заметки в такой же блокнот, на листках из которого было написано завещание Шари. Но доводы обвинения показались суду весьма убедительными. Присяжным потребовалось всего сорок семь минут, чтобы вынести вердикт: виновен в похищении и убийстве первой степени. Через четыре дня после произведенных по рекомендации присяжных дальнейших уточнений его приговорили к смертной казни на электрическом стуле. За похищение и убийство Дебры Хелмик Белла судили отдельно и так же быстро вынесли обвинительный вердикт и приговор.

Я вздохнул:

Дело Ларри Джина Белла является прекрасным примером слаженной работы правоохранительных органов, когда в полной мере проявилось сотрудничество агентств округа, штата и федеральных органов.

— Мне жаль, если я разочарую тебя, но тогда, чтобы это сделать, нам мало будет просто войска. Я осмотрел земли вокруг Равенны. Штурм с суши невозможен, осада бесполезна. Урожай в провинции Фламиния только-только сняли, когда Одоакр отступил в свою крепость, поэтому он, разумеется, взял с собой достаточное количество свежей провизии.

Ведущую роль в нем играло энергичное местное руководство. Немалое значение имело героическое поведение двух потерпевших семей. А симбиоз методов психологического прогнозирования и традиционных криминалистических я предложил бы в качестве модели для любого расследования.

— И возможно, — пробормотал Питца, — в этом и кроется причина, почему Туфа убил наших людей. Дабы не истощать запасы города.

Когда писалась эта книга, Ларри Джин Белл все еще дожидался приведения в исполнение приговора в Центральной исправительной тюрьме Южной Каролины, где содержал свою камеру в чистоте и образцовом порядке. Полиция считала, что он виновен еще в ряде убийств девочек как в Южной, так и в Северной Каролине. А я по опыту знал, что подобные люди не поддаются реабилитации. Если их выпустить на свободу, они снова убьют. И если мне говорят, что содержание в камере смертников в течение столь долгого времени — слишком жестокое наказание, я соглашаюсь с этим только до известной степени. Отсрочка исполнения приговора действительно жестокое наказание — для Смитов и Хелмиков и всех, кто знал и любил погубленных девочек. И для нас, кто жаждет, чтобы правосудие наконец свершилось.

— Если и так, это была ненужная предосторожность, — сказал я. — Те, кто захватит Равенну, могут жить припеваючи — бесконечно долго — даже без того, чтобы собирать урожай. Я припоминаю, что, когда я был узником Страбона в Константиане, городе на Черном море, он похвалялся, что все армии Европы не смогут помешать ему снабжать этот город при помощи морских судов. А Равенна расположена на берегу Адриатического моря. Вы догадались, к чему я клоню? Взять Равенну возможно только при помощи римского военного флота. Пусть его суда переправят наши войска, высадят там и…

— Я не могу этого сделать, — уныло заметил Теодорих.

17. Жертвой может стать каждый

— Гордый воин, — сказал я, — я знаю, ты бы предпочел, чтобы мы взяли Равенну без посторонней помощи. И поверь, я разделяю твои чувства. Но ты должен поверить мне, когда я говорю, что это не в наших силах. А ведь Лентин, navarchus Адриатического флота, кажется, склонен…

1 июля 1989 года в заливе Тампа, штат Флорида, какой-то рыбак заметил со своей лодки трех утопленников или, по его выражению, «три клецки». Он сообщил об этом береговой охране и полиции Сент-Питерсберга, которые и выловили три сильно попорченных водой женских тела, связанных за руки и за ноги желтой пластиковой лентой и обычной бельевой веревкой. Тела были погружены при помощи привязанных к шеям пятидесятифунтовых шлакобетонных блоков. Конструкция блоков была довольно редкой — с двумя отверстиями вместо более распространенных трех. Рты оказались заклеенными серебристой изоляционной лентой, свободные концы которой прилипли к глазам, когда тела были брошены в воду. Все три были одеты в майки и лифчики от купальных костюмов. Трусики отсутствовали, что предполагало преступление на сексуальной почве, хотя после долгого нахождения в воде тела пришли в такое состояние, которое не позволяло судебно-медицинской экспертизе дать однозначное заключение об изнасиловании.

— Именно из-за Лентина я и не могу воспользоваться римским флотом. Vái, Торн, ты ведь и сам присутствовал при том, как я дал этому человеку слово, что начну отдавать ему приказания не раньше чем стану его законным, полноправным командиром. Зенон не предоставил мне таких полномочий и не представляет, и Лентин знает об этом. Даже если я захотел бы взять назад свое слово, я не в силах заставить Лентина подчиняться мне. Он может просто увести свои корабли, и я не доберусь до них.

Из документов, найденных в брошенной неподалеку на берегу машине удалось установить, что погибшими были тридцативосьмилетняя Джоан Роджерс и две ее дочери — Мишель, семнадцати лет, и Кристи, пятнадцати лет, проживавшие на ферме в штате Огайо. Они отправились на машине провести каникулы девушек, уже побывали в «Уолт Дисней уорлд»[37] и перед возвращением домой остановились в гостинице «Дейз Инн» в Сент-Питерсберге. Мистер Роджерс не мог оставить ферму и поэтому не сопровождал жену и дочерей в поездке.

— А подобный отказ, — заметил Ибба, хотя в этом и не было никакой необходимости, — унизит Теодориха в глазах его будущих подданных хуже, чем самое жестокое поражение в битве.

Исследование содержимого желудков женщин, а также опросы работников ресторана «Дейз Инн» позволили предположить, что смерть наступила около сорока восьми часов назад. Единственным вещественным доказательством была найденная в машине записка с небрежно нацарапанными указаниями, как добраться из «Дейз Инн» до места, где была обнаружена машина. На обратной стороне листка кто-то нарисовал карту и показал, как попасть от Дейл Мабри, людной торговой улицы в Сент-Питерсберге, в гостиницу.

Теодорих продолжил:

— Я уже думал о том, как доставить войска морем, Торн. И потерпел неудачу, использовав морские катапульты при штурме Равенны. Последнее, к чему можно прибегнуть, — это использовать корабли для морской блокады, чтобы хоть не пропускать суда, снабжающие город. Но нет, я не могу. Лентин уже и так сделал мне одолжение, предоставив свои самые быстрые суда для перевозки гонцов между Аквилеей и Константинополем. Кстати, именно так я и узнал о болезни Зенона. Но большего от Лентина я ожидать не могу, и требовать тоже.

Дело мгновенно получило широкий общественный резонанс, и им занялись полицейские управления Сент-Питерсберга и Тампы и департамент шерифа Хилсборо. Жители были напуганы. Если так жестоко расправились с тремя ни в чем не повинными туристками, резонно размышляли они, значит, жертвой может стать каждый.

Я пожал плечами:

Полиция пыталась идти по следу записки, сверяя почерк служащих гостиницы, людей, работавших в лавчонках и конторах в районе Дейл-Мабри, откуда начинался указанный на карте путь. Но все безрезультатно. Жестокая, явная сексуальная природа убийств бросалась в глаза и вызывала обоснованную тревогу. Из управления шерифа Хилсборо обратились в отделение ФБР города Тампы и выразили опасение, что дело может перерасти в серийные преступления. Но даже совместные усилия трех правоохранительных инстанций не продвинули расследование вперед.

— Мне больше нечего предложить. Тогда установи осаду вокруг Равенны, если хочешь, когда наши армии доберутся до провинции Фламиния. Это ни к чему не приведет, только удержит там Одоакра, хотя на самом деле тебе надо изгнать его оттуда. Но по крайней мере, ты будешь точно знать, где он находится. Может быть, к тому времени, когда мы, завоеватели, поселимся и станем мирно заниматься хозяйством на всей остальной италийской земле, кроме этого болотистого участка побережья, Одоакр наконец признает, что побежден, и выйдет добровольно.

— Habái ita swe, — сказал Теодорих, однако на этот раз уже не властным тоном, а как-то уныло.

Джана Монро работала агентом в оперативном отделе Тампы. Перед тем как поступить в Федеральное Бюро, она служила полицейским офицером, а затем в качестве детектива занималась расследованием убийств в Калифорнии. В сентябре 1990 года мы с Джимом Райтом стали рассматривать ее кандидатуру на открывшуюся в подразделении вакансию и, побеседовав, послали запрос на ее перевод в Квонтико. В своем отделе Джана была координатором по психологическому прогнозированию, поэтому сразу же после ее поступления на работу в наше подразделение ей поручили дело об убийстве Роджерсов. Представители полиции Сент-Питерсберга прилетели в Квонтико и представили Джане, Ларри Анкрому, Стиву Эттеру, Биллу Хэгмейеру и Стиву Мардигьяну материалы расследования. Затем был выработан психологический портрет: белый мужчина в возрасте приблизительно от 35 до 45 лет, по социальному положению «синий воротничок», работающий в области эксплуатации и содержания жилищ, малообразованный, в прошлом могли отмечаться случаи сексуальной и физической агрессии, а непосредственно перед убийством он испытал ряд стрессов, которые и подтолкнули его к преступлению. Как только ажиотаж вокруг расследования спал, он уехал из этой местности, но позже, как Джон Прэнт в деле Карлы Браун, мог вернуться обратно.

Тут все присутствовавшие стали расходиться. Я постарался оказаться в числе последних, чтобы спросить Теодориха:

Агенты не сомневались в правильности нарисованного ими портрета, но ни ареста, ни какого-либо продвижения в следствии не последовало. Требовались более активные меры. Поэтому Джана выступила в передаче «Нераскрытые тайны», транслируемой по одной из национальных программ. Обычно это всегда давало хорошие результаты для обнаружения НЕСУБа. После того как Джана рассказала с экрана о преступлении, сотни ключей, подсказок и предложений были тщательно просеяны, но ни одной золотой крупинки так и не удалось отыскать. Я всегда говорю своим сотрудникам: если один метод не сработал, попробуйте что-нибудь ещё, даже если до вас этого никто не пробовал делать. Записка с нацарапанными указаниями дороги являлась единственным предметом, который связывал убийцу с жертвами, хотя до сих пор польза от нее была невелика. Поскольку случай стал широко известен среди населения Тампы — Сент-Питерсберга, Джана предложила размножить текст и вывесить на досках объявлений в надежде, что кто-нибудь узнает почерк. В среде стражей порядка укоренилось мнение, что люди способны узнать почерк лишь членов своей семьи и близких друзей. Но Джана решила, что кто-нибудь может откликнуться. Особенно если он обижен и ищет случая, чтобы сдать владельца почерка полиции.

— А как насчет сестры короля Кловиса, niu?

— Что? Сестра Кловиса? — безучастно переспросил он, как будто уже забыл о ее существовании. — Ну что тут можно сказать? Едва ли я могу думать о том, чтобы сделать императрицей Аудофледу, пока не предъявлю требований на империю.

Несколько местных бизнесменов закупили места на досках объявлений, и копии записки были выставлены на всеобщее обозрение. В течение трех последующих дней полиция получила три звонка от трёх незнакомых друг с другом людей. Все они узнали почерк и утверждали, что он принадлежит некоему человеку по имени Оба Чандлер, белому мужчине лет сорока пяти. Не имея лицензии, он устанавливал алюминиевую обшивку, и трое звонивших были его клиентами. Им пришлось предъявить работнику иск, поскольку не прошло и нескольких дней, как после первого же дождя обшивка потекла. Все были абсолютно уверены в личности писавшего, так как у каждого хранился его ответ на претензии.

— Ну, это ты прекрасно сделаешь в свое время, Guth wiljis. А что потом? Неужели ты и впрямь намереваешься жениться на чужеземке, которую никогда не видел?

Кроме возраста и профессии, он подходил к разработанному портрету по нескольким другим ключевым моментам. В прошлом Чандлера судили за имущественные преступления, оскорбление действием и сексуальную агрессию. Он выехал из окрестностей Сент-Питерсберга, как только расследование замерло, хотя никакой нужды в переезде до этого не возникало. Побудителем преступления явилось то, что женщина, с которой он жил, родила нежеланного ребенка.

— Акх, ты знаешь, в этом нет ничего необычного, в королевских семьях сплошь и рядом договариваются о браках, исходя из политических интересов. Однако генерал Респа встречал Аудофледу. Он заверяет меня, что она довольно разумна, обладает достаточной грацией и очень красива, что редкость среди принцесс.

Расследование сдвинулось с мертвой точки, и появились новые факты. Объявилась некая женщина, которая представила себя еще одной жертвой. Они с подругой встретили человека, походившего по описанию на Чандлера. Он пригласил их покататься на лодке по заливу Тампа. У подруги возникли неприятные предчувствия, и она отказалась, так что женщина поехала одна. Когда они выплыли на середину залива, мужчина попытался ее изнасиловать. Женщина начала сопротивляться, но он пригрозил:

Я произнес, не в силах скрыть язвительности:

— Жаль, что франкские женщины, как это хорошо известно, имеют склонность стариться раньше остальных. Поскольку, как ты заметил, может пройти еще довольно много времени, прежде чем ты соберешься…

— Не ори, иначе залеплю рот изоляцией, привяжу к шлакоблоку и утоплю.

— Ох, vái! — воскликнул Теодорих с грубым смешком. — Да король Хлодвиг сам еще юноша двадцати трех лет, а Аудофледа не то на шесть, не то на семь лет его моложе. А потому, надеюсь, я буду еще долго наслаждаться вкусом этой сливы, прежде чем она превратится в сухофрукт.

Оба Чандлер был арестован, судим и признан виновным в предумышленном убийстве Джоан, Мишель и Кристи Роджерс. Его приговорили к смертной казни.

Услышав это, я, ссутулившись, вышел из базилики, слегка в расстроенных чувствах. Веледа — женщина обычно уравновешенная и хладнокровная, да и, согласитесь, какой смысл сравнивать свои достоинства с достоинствами другой женщины, пусть даже у тебя в избытке имеются красота, обаяние и разум, если твоя соперница обладает непреодолимым, всепобеждающим, просто ужас каким несправедливым преимуществом — молодостью. А ведь я, Веледа, была — liufs Guth! — в два раза старше этой выскочки Аудофледы!

Жертвы Чандлера были обычными, доверчивыми женщинами, которых преступник выбрал почти наугад, что лишний раз доказывает справедливость пугающего утверждения: жертвой может оказаться каждый из нас. И в таких ситуациях, как дело Роджерс, активные меры и приемы раскрытия преступления являются исключительно важными.

Не желая бессильно скрежетать зубами, я решительно напомнил себе, что еще не стар. Величественная христианская церковь, которая считает себя непогрешимой, когда обсуждает все вопросы, которые только могут задать ей смертные, совершенно точно определила, с какого именно возраста женщина считается старой. Мудрые Отцы Церкви установили рубеж в сорок лет, потому что именно в этом возрасте женщина становится пригодной для забвения в монастырском velatio[99]. Как мне когда-то объяснила маленькая сестра Тильда (о, еще в те далекие времена, когда я был так немыслимо, просто невозможно молод), женщина в сорок лет уже находится «в том возрасте, когда ей просто неприлично приставать к представителям противоположного пола… настолько она дряхлая и сломленная, что уже не внушает мужчине никаких чувств».

В конце 1982 года в районе Чикаго стали внезапно и таинственно умирать люди. Вскоре между всеми трагедиями полиция обнаружила связь и выявила их причину: жертвы принимали капсулы тайленола, наполненные вместо лекарства цианистым калием. Как только содержимое капсулы попадало в желудок, наступала мгновенная смерть.

Начальник чикагского отделения ФБР Эд Хагарти обратился ко мне с просьбой помочь расследованию. Раньше я никогда не сталкивался с подменой пищевых продуктов, но, поразмыслив, решил, что и к этому делу могу применить разработанные мною методы. В ФБР это дело проходило под кодовым названием «Тимурс». Главная трудность состояла в том, что отравленными оказались случайные жертвы. А раз преступник не наметил себе определенную цель и не присутствовал на месте преступления, обычный метод ничего не давал.

Убийства были явно немотивированы — в том смысле, что не были вызваны ни одной из традиционных и широкоизвестных причин: любовью, ревностью, алчностью или местью. Отравитель мог метить и в производителя лекарства компанию «Джонсон и Джонсон», и в любую из аптек, и в одну или более жертв, и в общество в целом.

Ну, thags Guth, у меня оставалось еще целых шесть лет до этого рокового рубежа, откуда нет возврата. Хотя, возможно, я был одним из тех немногих, кто мог отодвинуть его чуть дальше. Пусть природа сначала и совершила ужасную ошибку, сделав меня двуполым существом, однако затем она была добра ко мне гораздо в большей степени, чем к другим женщинам. Я всегда пребывал в прекрасной физической форме, был худощав и таковым остался. Мое тело никогда не полнело и не обвисало из-за беременности, моя сила не ослабевала во время месячных. Возможно, это происходило благодаря отсутствию каких-нибудь женских желез, или же они просто перепутались с мужскими, однако обычный процесс старения не слишком меня затрагивал. К счастью, мои бедра если и раздались, то совсем немного, а мои груди и живот стали лишь чуть менее упругими на ощупь. Что же касается моей кожи, то она все еще оставалась гладкой и чистой, на лице не было морщин и складок, мои поры не загрубели. Кожа под подбородком не отвисала, сзади на шее не было горба, волос на голове сохранилось в избытке, и седина абсолютно их не тронула. Мой голос не стал скрипучим, и ходил я не вперевалку. «Даже в сравнении с юной, только что достигшей половой зрелости привлекательной маленькой шалуньей, подобной шестнадцатилетней Аудофледе, — подумал я, — едва ли меня можно назвать старым. Во всяком случае, пока…»

Мне казалось, что такие отравления сродни взрывам наугад и швырянию булыжников с моста в проходящие внизу по шоссе автомобили. Преступник представлялся мне похожим на Дэвида Берковица, который стрелял в неосвещенные внутри машины, — то есть человеком, озабоченным только тем, чтобы излить свой гнев вообще, а не направить его на жертву какого-нибудь определенного типа. Если такого преступника принудить посмотреть в лица погубленных им людей, он мог бы изменить взгляды или раскаяться.

Никто не оспаривает того, что мужчины, которые были красивы в юности, остаются привлекательными гораздо дольше, чем самые интересные женщины. Веледа, увы, вскоре уже не сможет выбирать мужчин всех возрастов и положений, как я это делал в Бононии. А вот ее ровесники Торн и Теодорих смогут делать это еще много лет, продолжая привлекать самых разных женщин: и своего возраста, и моложе, не говоря уже о тех, кто старше. А вот интересно, прямо сейчас, будь у них выбор: Веледа во цвете лет и многообещающая юная Аудофледа, — которую из женщин они бы выбрали? Поняв, каким, скорее всего, будет ответ, я был склонен рвать на себе волосы и стенать подобно жалкой карге Хилдр в пещере Гуталанда: «Я спрашиваю вас, разве это справедливо? Ну разве это справедливо?»

Имея возможность сравнивать детали этого дела с другими подобного рода трусливыми злодеяниями, я понимал, что за личность этот НЕСУБ. Даже несмотря на то, что обычно мы имели дело с другими преступниками, его социо-психологический тип во многом казался знакомым. Наши исследования доказывали, что действия субъектов, убивающих наугад, но при этом не добивающихся личной известности, мотивируются в первую очередь яростью. Я считал, что неизвестный переживает период отчаянной депрессии и представляет собой неполноценное, безнадежное существо, всю жизнь терпевшее неудачу: в школе, на работе, в личных отношениях.

И тут я внезапно остановился в смятении, буквально застыв посреди улицы, по которой шел. В некотором смысле Торн задержался позади Веледы, чтобы взглянуть на нее со смесью изумления и ужаса, и громко воскликнул: «Gudisks Himins! Неужели меня гложет зависть к самому себе?»

Исходя из данных статистики, субъект, подходящий для такого рода убийств, должен быть белым мужчиной, около тридцати лет, нелюдимым, проводящим ночи в одиночку. Возможно, он наведывается в дома жертв или посещает их могилы, оставляя там что-нибудь от себя. Я полагал, что он приближен к власти и управлению, насколько это возможно в его положении: вероятно, работает водителем «скорой помощи», охранником, детективом в супермаркете или младшим полицейским. Мог служить в армии или на флоте.

В этот момент четким строевым шагом мимо проходил патруль наших воинов. Они дружно отсалютовали моим маршальским доспехам, но при этом как-то странно посмотрели на меня. После того как они ушли, я принялся смеяться над своими безумными причудами и твердо сказал себе: «Vái, зачем терзаться, мечтая о туманном будущем? Вполне может так случиться, что Фортуна, Тюхе или какая-нибудь другая богиня удачи уже решила, что Торн, Теодорих и Веледа — все они падут в ближайшей битве».

* * *

Я также полагал, что в прошлом он лечился у психиатра и ему были предписаны соответствующие лекарства. Имеет плохо ухоженную машину по крайней мере пятилетней давности, но марка которой символизирует власть и силу, например «форд» — любимую машину полиции. Незадолго до первого отравления, то есть до 29 сентября, пережил какой-то стресс, который вызвал его гнев и сыграл роль побудителя. Причину стресса неизвестный видел в обществе в целом. Как только дело об отравлениях стало всеобщим достоянием, начал обсуждать его со всеми, кто только соглашался слушать: в барах, аптеках, с полицией.

Однако мы не погибли ни в ближайшей битве, ни в другой, последовавшей за ней. Честно говоря, все эти сражения довольно быстро завершились, да и потери с обеих сторон были незначительны. Еще бы: римские легионеры, главнокомандующий которых был убит, а король позорно бежал с поля боя, были сломлены и пали духом. Никто не вышел, чтобы встретиться с нами, когда мы продвинулись на юг полуострова, когда мы подошли к линии обороны и послали свое высокомерное требование — tributum aut bellum. Римляне сопротивлялись ровно настолько, чтобы можно было впоследствии сказать, что они не сдались без борьбы. Так или иначе, они сдались.

К концу августа мы уже подчинили себе почти все италийское государство — кроме приютившей Одоакра Равенны, — хотя Теодорих предпочел приостановить наше продвижение по Виа Эмилиа с востока на запад между границей провинции Венеция и ее главным городом Римом. Он решил временно обосноваться там из-за приближения зимы, просто для того, чтобы хорошенько наладить связь, которая осуществлялась с помощью завоевания, но пора было потихоньку обустраивать и мирную жизнь. В большинстве городов, через которые мы проходили, Теодорих оставлял войсковые подразделения, теперь же для поддержания порядка он начал оставлять свои отряды и в городах поменьше, дабы между ними всеми можно было осуществлять быстрое и простое сообщение.

Власть, иллюзию которой дают такого рода преступления, была главной опорой его «эго», поэтому существовала большая вероятность того, что он вёл дневник или имел альбом вырезок из газет. Я предупредил полицию, что неизвестный, скорее всего, писал властям — Президенту, директору ФБР, в правительство, мэру — и жаловался на несправедливости. В первых посланиях ставил свою подпись. По мере того как шло время, а он не получал удовлетворяющего его ответа, его возмущение росло. И убийства по принципу «на кого Бог пошлет» стали местью тем, кто не удосужился с должным вниманием отнестись к его особе. Еще я отметил, что нельзя придавать слишком большое значение выбору тайленола как средства отравления. Все преступление представляло собой непродуманную, неряшливо обставленную акцию. Тайленол — распространенное лекарство, и его капсулы легко открываются. Выбор могла определить и красивая упаковка, и то, что преступник имел зуб на фирму «Джонсон и Джонсон». Как всегда бывает в случаях с серийными бомбистами, отравителями и тому подобными преступниками, в таком огромном городе, как Чикаго, под портрет подходило великое множество людей. Поэтому, как и в деле Роджерс, особое внимание следовало уделить превентивным мерам. Полиции — продолжать оказывать давление на субъект, не давая ему расслабиться. А в прессе о ходе расследования давать только позитивную информацию. В то же время, предостерег я, нельзя провоцировать преступника, называя его сумасшедшим, что, к сожалению, уже имело место. Но еще более важно побудить прессу описывать человеческие качества и жизнь жертв, потому как сама природа подобных злодеяний призвана их обезличивать в сознании убийцы. Увидев портрет погибшей по его вине двенадцатилетней девочки, он может почувствовать угрызения совести, и на этом мы можем его поймать.

Зенон все еще хворал — «он угасает», сообщалось в одном из докладов из Константинополя, — однако ни преемника, ни регента так пока и не назвали. Поскольку Теодориха так и не объявили новым королем Рима, а сам он не дерзал присвоить себе этот титул, у него не было официальной власти, чтобы вершить правосудие и управлять недавно завоеванным государством. Однако он сумел все-таки установить некоторые правила и законы, поддерживающие порядок и регулирующие ведение гражданских дел. При этом все правовые нормы, которые он ввел, никак нельзя было назвать жесткими, что удивило и обрадовало его «вновь покоренных подданных»; они служили прообразом так называемого полезного деспотизма, которым характеризовалось правление Теодориха впоследствии.

Подобно тому, что мы делали в Атланте и по делу Шари Смит, я предложил установить круглосуточное наблюдение за могилами некоторых из жертв, так как предполагал, что «неизвестный субъект» может их навестить. Считая, что у него тяжело на душе, я советовал давать в прессе побольше материалов по поводу любых дат совершенных им преступлений.

Насколько я понял, ознакомившись с мировой историей, все завоеватели, жившие до Теодориха, — Кир, Александр Великий, Цезарь и остальные — с презрением относились к народам, которыми управляли и которых сделали своими подданными. Завоеватели всегда насаждали среди покоренных свои собственные идеи, настойчиво внушали им, что правильно, а что нет, причем это касалось не только вопросов управления страной, судопроизводства и государственного устройства, но и правил поведения, вероисповедания, культуры, обычаев, традиций и вкусов. Теодорих же ничего этого не делал. Он был далек от того, чтобы презирать граждан когда-то могущественной Западной Римской империи; напротив, он относился к ним с уважением, восхищался ими и их наследием и с самого начала дал ясно понять, что склонен помочь римлянам восстановить свое былое величие.

Я думал, что нам удастся заставить его посетить определенные магазины, как в Милуоки и Детройте нам удавалось направлять банковских грабителей в определенные отделения банков, где мы их уже поджидали. Можно было организовать утечку информации из полиции, что в том или ином магазине предприняты необходимые меры для защиты покупателей. Я считал, что преступнику неодолимо захочется самому убедиться в эффективности предпринятых шагов. Или организовать статью о каком-нибудь самонадеянном управляющем магазина, который публично заявляет о полной безопасности своих клиентов — о том, что на его-то полках подменить: тайленол никому не удастся! Или еще один вариант тактического хода: полиция или агенты ФБР приезжают по вызову частного информатора в какой-то магазин. Их появление обставлено всевозможной шумихой. Вызов, разумеется, оказывается ложной тревогой, но, пользуясь случаем, полиция заявляет перед объективом телекамер, что в данном магазине меры безопасности настолько эффективны, что неизвестный никогда бы не осмелился подменить тайленол ядом. Такая хитрость может послужить преступнику вызовом, и тому будет трудно оставить его без внимания.

Например, типичный завоеватель наверняка бы беспощадно удалил всех до единого подчиненных и приближенных своего поверженного предшественника, уничтожил все следы его правления. Теодорих же поступил иначе. Он оставил, на некоторое время по крайней мере, во главе завоеванных провинций, больших и маленьких городов римских легатов или префектов, которые были назначены на эти должности еще при Одоакре, рассудив, что опытный правитель справится со своим делом лучше, чем вновь назначенный.

Можно было найти какого-нибудь особо сердобольного психиатра, который в интервью с подчеркнутой горячностью встал бы на сторону неизвестного, характеризуя его как жертву общества и тем самым давая ему возможность предпринять какие-то шаги и при этом сохранить достоинство. Возможно, он даже явился бы к этому врачу, а мы были бы наготове и установили за неизвестным слежку. Если бы власти призвали добровольцев помогать полиции принимать звонки по «горячим линиям», наш субъект стал бы одним из них. Организуй мы подобное в Атланте, и непременно увидели бы Уэйна Уильямса. А Тэд Банди в свое время добровольно вызвался работать в Центре помощи подвергшимся сексуальной агрессии в Сиэтле.

Надо признать, что правоохранительные органы всегда щепетильно относятся к сотрудничеству или использованию средств массовой информации. За время работы мне приходилось наблюдать это не раз. Еще в начале восьмидесятых, когда разработка программ находилась в зародыше, меня вызывали в штаб-квартиру для беседы с юрисконсультом Бюро и в отдел расследования уголовных преступлений и просили дать разъяснения по поводу некоторых аспектов превентивной методики.

Однако с целью помочь этим правителям (а также чтобы контролировать их деятельность) Теодорих учредил повсюду своего рода трибуналы для соблюдения законности, о чем прежде покоренные народы даже и не слыхивали. На всех уровнях гражданского управления Теодорих посадил как римского судью, так и остроготского маршала, обладавших одинаковыми полномочиями. Судья следил, как вершились дела среди римского населения, и соблюдал при этом римские законы. Маршал отвечал за дела, относящиеся к чужакам-завоевателям, и судил в соответствии с готским законодательством. Оба судьи каким-то образом ухитрялись ладить и соотносить свою деятельность, выносить решения по своим делам и разрешать споры между римлянами и чужеземцами. Хотя поначалу трибунал вынужден был в основном улаживать разногласия между завоеванными и завоевателями, со временем стало ясно, что этот общественный институт весьма полезен для представителей всех наций и всех слоев общества: даже после наплыва еще большего количества чужеземцев эта система отлично работала и сохранилась вплоть до сегодняшнего дня.

— Джон, вы ведь навязываете ложную информацию прессе!

В ответ я привел им пример, насколько эффективно сотрудничество с органами массовой информации. В холмистой местности в районе Сан-Диего было найдено тело молодой женщины. Ее изнасиловали и задушили и при этом надели на горло собачий ошейник. Машина погибшей была найдена на одном из шоссе. Очевидно, у нее кончился бензин, и убийца — то ли в роли доброго самаритянина, то ли насильно — отвез ее к месту, где обнаружили труп. Я предложил полиции давать информацию прессе в определенном порядке. Сначала описать преступление и наш анализ происшедшего. Потом разукрасить участие ФБР и его сотрудничество с местными органами. Пусть знает: даже если нам понадобится двадцать лет, мы все равно поймаем этого типа. И наконец, учесть факт, что на такой оживленной магистрали, где была найдена машина погибшей, обязательно кто-нибудь что-нибудь видел. Значит, в третьей статье следовало намекнуть, что уже поступили сообщения о подозрительных личностях и их подозрительных действиях примерно в то же время, когда произошел насильственный увоз. И обратиться от имени полиции к общественности с просьбой предоставлять всю известную по этому делу информацию.

Через некоторое время, разумеется, Теодориху пришлось отстранить немало римских легатов, префектов и судей, которые оказались непригодными для такой работы: они брали взятки или просто были слишком глупы; большинство этих чиновников получили свои должности за amicitae. Буквально это слово обозначает «дружба», однако является понятием более широким: сюда входят, скажем, также оказание покровительства фаворитам, семейственность, продвижение по службе подхалимов или тех, кто дает мзду. Теодорих заменил уволенных со службы другими римлянами, которые продемонстрировали свои способности, но они при этом откровенно заявили, что хоть и будут выполнять свои обязанности честно и разумно, но не очень-то жаждут служить под началом узурпатора и чужеземца. Однако Теодорих все-таки без колебаний предпочел этих честных, хотя и неохотно выполняющих свои обязанности правителей; он был уверен, по крайней мере, что они не подхалимы. И только в одну сферу деятельности доступ для римлян был закрыт. После того как римская армия в конце концов перешла под командование Теодориха и смешалась с нашим чужеземным войском, он упразднил должность военных трибунов и не назначал больше римлян на высокие армейские посты.

Мои рассуждения сводились к следующему: если убийца думал, что кто-то мог видеть его в определённом месте (а так, возможно, и было), ему непременно захочется оправдаться в глазах полиции и объяснить свое присутствие на месте преступления. Тогда он может явиться и заявить что-нибудь в том духе, что, мол, «я ехал мимо и увидел, что ее машина заглохла. Я притормозил и спросил, не нужна ли помощь. Но она ответила, что все в порядке, и я поехал дальше».

Собственно говоря, полиция и сама все время обращается за помощью к прессе. Просто чаще всего они не считают это превентивной методикой. Хотел бы я знать, сколько раз правонарушители являлись в полицию и буквально проскальзывали сквозь пальцы только потому, что полицейские не знали, кого искать. Сразу подчеркну, что это совсем не означает, что настоящие свидетели должны опасаться заявлять о том, что увидели. Невинный человек никогда не станет подозреваемым, но окажет огромную помощь в деле ареста настоящего преступника. В Сан-Диего превентивные меры сработали именно так, как я и предполагал. НЕСУБ втерся в расследование и был арестован.

— Я стараюсь, — сказал он мне как-то в самом начале нашего завоевания, — распределять должности разумно. Пусть каждый делает то, что у него получается лучше всего, и соответственно получает за это вознаграждение. Когда придет время обрабатывать землю и собирать урожай, римляне и чужеземцы смогут одинаково усердно трудиться и приносить пользу. Но все дела, касающиеся защиты государства, наведения порядка и соблюдения законности, лучше поручить нам, германцам, заслуженно пользующимся дурной славой «воинственных варваров». И поскольку именно древние римляне развили ремесла и науки, которые обогатили человечество, я не стану загружать их современных потомков тяжелой и примитивной работой — насколько это возможно — в надежде, что они, в подражание своим предкам, вновь улучшат и просветят мир.