Подхватив юбки, я бегу туда и вырываю девушек из хватки солдат. Потом сопровождаю их, когда они идут к следующему ряду.

– Не улыбайтесь. Не глядите им в глаза и держитесь вместе; я буду ждать вас в конце стола, – наставляю я.

Девицы из «Альгамбры» не боятся солдат, подмигивают им и посылают воздушные поцелуи. Подходящие женщины для такой работы.

Солдаты запевают новую песню.

Deutschland, Deutschland über alles,Über alles in der Welt.

Германия, Германия превыше всего,Превыше всего на свете.

Люсиль и Луиза с трудом пробираются вдоль столов. Солдат хватает Луизу за талию, распевая: «Германия, Германия превыше всего…»

Я пытаюсь пробиться к ним, но ряд блокируют поющие парни. «Превыше всего на свете».

Луиза напряженно идет через толпу, скрестив руки на своих юных грудках.

– Германия, Германия превыше всего. Превыше всего на свете.

Луизу уносит от меня волна похоти, солдаты лапают ее, щиплют, обжимают. Я бегаю по периметру, ору на них, требую прекратить это, как будто они могут слышать меня в общем пьяном гвалте. Солдаты перебрасывают девушек от стола к столу, их гортанный гогот терзает мой слух. Выставив плечо, я пробиваюсь через обезумевшую толпу, отталкивая грубые руки от моего тела. Кажется, солдат не волнует, что я гожусь им в матери.

Трубят горны, и все взоры обращаются к главному столу. Генерал стоит, подняв руки, и властным кивком приказывает привести к нему Луизу.

Я бегу к ней. Луиза прижимается ко мне, дрожа и рыдая.

– Вы варвары, – кричу я генералу.

– Если тут нужно кого-то обвинить, то только вас, – говорит генерал. – О чем вы думали, приведя ваших дочерей к солдатам, которые месяцами не видели женщин? – Он поворачивается к Вольфу. – Отвезите их домой.

– Солдаты должны быть наказаны.

– Какая вы наивная, мадам, – говорит он сквозь зубы. – Мы завоеватели, а вы покоренные. С того момента, когда Наполеон капитулировал, все ваше принадлежит нам. Ваш дом, ваше вино, даже ваши жизни.

Снова раздается гогот. Теперь солдаты перебрасывают от стола к столу Люсиль, лапая ее. Она загораживает руками живот, а они щиплют ее за груди.

– Немедленно остановите их, – ору я генералу. – Эта женщина носит ребенка.

Генерал приказывает ординарцам забрать Люсиль. Она стонет и тяжело дышит, словно умирающий зверек. На лице застыла маска ужаса.

Что-то с ней не так. Ужасно не так.

– Немедленно отвезите их домой, – приказывает генерал Вольфу.

* * *

На улицах солдат еще больше, чем было во дворце, – самое отребье, подобранное из всех сточных канав для прусской армии. Они таращатся на нас, что-то орут, явно вульгарное, и делают непристойные жесты. Луиза и Люсиль жмутся ко мне, и я накрываю их своей накидкой. Вольф тащится позади нас, ему явно не по душе, что он уходит из дворца.

Люсиль стонет и что-то бормочет. Она маленькая, но мне все равно трудно вести обеих девушек.

– Помогите мне, – кричу я Вольфу. – Я не могу справиться с обеими. Люсиль еле идет.

Он хватает ее за талию и поддерживает рукой ее голову.

Я беру Луизу под мышку, и мы уходим прочь от пьяной, вонючей солдатни.

– Что будет сегодня с девицами из «Альгамбры»? – спрашиваю я.

– За них можете не беспокоиться, – отвечает Вольф. – Мадам Шахерезада умная женщина. Сегодня они разожгут аппетит солдат, а завтра возьмут двойную плату за свой товар.

– Но генерал, конечно, защитит наших женщин. Все-таки ведь он великий герцог, а не варвар.

– Не заблуждайтесь насчет генерала Франца, – говорит Вольф. – Он славится своей жестокостью. Многие города в ужасе от него. Он не щадит никого, когда надо выполнить поставленную задачу, иначе канцлер Бисмарк не направил бы его во Францию.

– Пруссаки не смогут оккупировать Францию, – говорю я.

– Они уже заняли восемнадцать департаментов. – Вольф поддерживает Люсиль. Она еле идет и, кажется, теряет сознание. На ее лице неподвижная маска боли.

Я строго гляжу на него.

– Вы на чьей стороне?

– На стороне победителя, – отвечает он с усмешкой. – Чего и вам желаю, иначе ждите беды. Пруссаки самые жестокие из всех немцев.

Пронзительный ветер носится по пустым улицам. Луиза дрожит. Люсиль кричит от боли и держится за живот.

– О Господи. – Я отыскиваю на своей шатленке ключ от дома и вставляю в замок. – Приведите доктора Дюбуа.

– Вы, женщины, всегда поднимаете панику, – фыркает Вольф. – Утром она забудет обо всем.

– Я приведу доктора, мамочка. – Луиза бежит в переулок, прежде чем я успеваю ее остановить.

– Почему вы не могли это сделать? Моя дочь и так напугана сегодня до конца жизни.

– Вы преувеличиваете, – бурчит Вольф, поддерживая Люсиль под мышки, и глядит по сторонам. – Куда ее отвести?

Все двери распахнуты, в каждой комнате валяются армейские ранцы и скатки. Вольф тащит Люсиль по коридору, а я ищу для нее место.

– Давайте положим ее в комнате Луизы, – решаю я. Мы кладем ее на кровать. Подол платья пропитался кровью.

– Что с ней случилось? – спрашивает Вольф.

– Ваша солдатня постаралась, вот что. – Люсиль стонет и мечется. Я начинаю расстегивать пуговицы на ее платье. – Зажгите-ка лампу!

Он зажигает керосиновую лампу, стоящую на ночном столике.

– Так что же с ней?

– Она беременная, – говорю я, умолчав, что Люсиль моя невестка, а ребенок мой внук.

Вольф глядит на золотое ожерелье со звездами на ее нежной шее.

– Она еврейка. В Пруссии евреев по-прежнему сжигают на костре. Генерал Франц не потерпит в доме еврейку.

– Она приняла католичество. – Я расстегиваю ожерелье и убираю в ящик.

– Все евреи лгут. Неужели вы не знаете, мадам Поммери? – Вольф фыркает. – Я не хочу, чтобы меня наказали из-за вашей еврейки.

Я хватаю его за галстук и тяну к себе – так близко, что вижу рыжие волоски на носу.

– Вы сами привели в мой дом этого прусского монстра. И вы будете виноваты, если кто-то из нас пострадает.

Люсиль стонет, по ее лбу течет пот. Я беру кувшин и наливаю воды в таз.

– Вы должны благодарить меня, мадам, – говорит Вольф. – Я привез генерала в ваш дом, чтобы вы и ваша семья были в безопасности.

Люсиль скрежещет зубами, рвет на себе одежду и вдруг издает пронзительный вой – такой инфернальный, что у меня стынет в жилах кровь. Это начались роды. Она снова кричит, ее лицо покрылось красными и белыми пятнами. Ногти вонзаются в живот.

Я хватаю пальто Вольфа.

– Ступайте и выясните, что случилось с Луизой и доктором.

Люсиль кричит, стонет и мечется, я вытираю влажным полотенцем ее искаженное от боли лицо. Из нее течет и течет кровь, пропитывает постель и капает на пол. Мои руки и платье тоже покрылись ее кровью. Мне кажется, что прошли целые сутки.

Когда наконец приходит доктор Дюбуа, я отправляю Луизу в мою комнату, чтобы избавить ее от страшного зрелища.

К этому времени Люсиль уже давно затихла. Обессиленная и бледная, она лежит в луже слизи, а на ее груди розовый плод.

Доктор Дюбуа объявляет, что мать и ребенок мертвы.

* * *

Шахерезада и ее куртизанки не возвращаются в винодельню ни на следующий день, ни позже.

Когда я жду Луизу, чтобы ехать с ней на похороны, Вольф, в цилиндре и сшитой на заказ одежде, приезжает в новенькой карете, входя в свою роль генеральского атташе.

– Я обдумал ситуацию и считаю, что вам с Луизой разумнее всего уехать в Шиньи. Я приехал за вами.

– Я не оставлю винодельню пруссакам, – заявляю я, надевая перчатки. – Но мне нужно увезти отсюда Луизу. Я пошлю телеграмму Грено, чтобы он забрал ее в Париж. Вы можете отвезти нас сегодня днем на вокзал?

– Слишком поздно, мадам, – хмуро отвечает Вольф. – Как только армия отдохнет, она пойдет на Париж, чтобы поставить там свое временное правительство.

Я прижимаю пальцы к губам.

– Париж тоже займут? Тогда Луиза должна вернуться в монастырскую школу. Что угодно, лишь бы уберечь ее от солдат. Я кричу наверх:

– Луиза, доченька! Спускайся вниз, а то мы уже опаздываем на службу.

– Куда вы идете? – спрашивает Вольф. – Генерал хочет знать.

– Я пленница в собственном доме?

– Боюсь, что так. – Он кривит губы. Ему нравится смотреть, как я нервничаю.

– Ладно. – Я повышаю голос. – Скажите генералу Францу, что я иду в Сен-Реми на панихиду по моим невестке и внуку, которых вчера вечером убили его солдаты.

– Вашей невестке?

– Люсиль была женой Луи. – Я опускаю голову – мне слишком тяжело держать ее.

Он хватается за грудь.

– Мадам, вы шутите?

– Луи не говорил мне, что они поженились, потому что был уверен, что я не приму еврейку в нашу семью, – говорю я. – Но теперь я отдала бы все, чтобы они остались с нами.

Луи, Люсиль и их сын… Никого уже нет со мной. Анри тоже нет. Моя семья – Луиза.

Она спускается по лестнице с покрасневшими глазами и опухшим от слез лицом, печальная, в черном платье. Умерла Люсиль, ее нянька, подруга и невестка. Ее мир рухнул, а в ее родном доме поселились прусские солдаты.

Я должна придумать, как защитить Луизу от новых трагедий. Взявшись за руки, мы идем мимо Вольфа в аббатство Сен-Реми.

25

Свет в конце туннеля

Поскольку Ивонна и Шанталь заняты до предела приготовлением блюд для генерала и офицеров, я беру на себя их ежедневный поход в булочную. Откусив кончик теплого багета, прохожу мимо Реймсского собора к моему Улыбающемуся Ангелу. Восход окрашивает его нежные щеки светом покоя и надежды. Какой бы расстроенной и встревоженной я ни чувствовала себя, он всегда улыбается и дарит мне обещание лучших дней. Он уже пережил Французскую революцию, дюжины королей и войн, но все еще улыбается. Встав перед ним на колени, я молюсь за Люсиль и ребенка. Пускай они найдут утешение в руках Божиих. Я молюсь за Луи, Анри и наших парней, надеясь вопреки всему, что они живы и когда-нибудь вернутся домой. Я с мольбой прошу дать мне силы и смелость, чтобы сохранить в безопасности при прусской оккупации наш дом и приют, а также женщин Реймса.

Щупальца страха и неуверенности медленно покидают мое сердце, во всяком случае настолько, что я снова могу ощущать прилив сил и надежды.

Вернувшись, я отдаю багеты Ивонне и Шанталь. Они стряпают завтрак на случай, если кто-то его потребует. От запаха мясных субпродуктов у меня все переворачивается внутри.

– Да поможет нам небо. – Я демонстративно зажимаю нос. Шанталь смеется. Генерал требует себе багет с ливерной колбасой и маринованными луковицами.

– Где Луиза? – спрашиваю я. Дочка помогает им по утрам на кухне, ведь кормить приходится так много народу.

– Она ушла в винодельню, – отвечает Шанталь.

– Так рано? – Я смотрю на мои часы, висящие на шатленке, и иду по коридору в винодельню. Сейчас только семь утра. Поскольку девицы из «Альгамбры» теперь развлекают прусских солдат, трудимся мы втроем. Что ж, по крайней мере зимой у нас будет меньше работы, когда новое вино будет проходить первую ферментацию и виноградный сок превратится в вино.

Я дрожу от холодного воздуха. Луиза и Дамá глядят в маленькую деревянную клетку с проволочными прутьями. Феликс сидит с ними и шевелит хвостом, словно метроном.

– Что это? – спрашиваю я.

Луиза подбегает ко мне и тянет меня к клетке.

– Мамочка, вы помните, как Дамá на вокзале дал Луи клетку с голубем? – взволнованно говорит она. – Голубь прилетел назад.

У меня трепещет сердце. Значит, Луи жив?

– Откуда ты знаешь, что это тот самый голубь?

– По красным носочкам, которые я надела на него.

Я крещусь и бормочу благодарственную молитву. Присев на корточки рядом с Луизой, я чувствую запах лаванды – дочка приняла ванну с лавандой. Голубь воркует и топорщит перья на радужной шее, словно гордится красивыми носочками на тонких лапках.

– Луи с Дамá всегда переписывались с помощью голубиной почты, – говорит она. – Вот я и связала носочки, чтобы в них можно было класть записку.

– Какая ты умница! – Я обнимаю дочку.

Дамá лезет в клетку и хватает голубя за крыло длинными пальцами. Луиза достает бумажку из носочка. Тонкая и маленькая, как папиросная бумажка, она сложена много раз. Написано так мелко, что она подносит бумажку к глазам.



Дамá, дружище. Если ты получишь это письмо, покажи его моей маман. Мы с Анри и еще несколько наших убежали из трудового лагеря. Если нам удастся пройти через Германию, мы вернемся домой. Луи.



Дамá улыбается, сажает голубя в клетку и запирает. Он все еще улыбается, когда залезает по лестнице на новую большую бочку и осаживает забродившее виноградное сусло.

Луиза вытирает слезы, я глажу ее по спине.

– Они обязательно вернутся, – говорю я.

– Он не знает, что Люсиль и ребенок умерли. – Дочка подавляет рыдание. – Он не знает, что мы пленники.

Ее боль пронзает мне ребра. Я вытираю пальцами слезы с ее щек.

– Они живы, доченька. Анри и Луи живы. Давай радоваться этому.

Но Луиза права. Наши мужчины не знают, что Реймс оккупирован пруссаками и, более того, что резиденция генерал-губернатора находится в нашем доме. Если генерал Франц узнает, что они сбежали из немецкого трудового лагеря, разве он не покарает их, чтобы держать город в страхе?

* * *

Генерал занял комнаты полуэтажа рядом с моей винодельней. К несчастью, у его комнат общая стена с моей спальней. В последние две недели голоса немцев доносятся до меня даже среди ночи. Я накрываю голову подушкой, но голоса все равно рокочут сквозь мои кошмары, в которых Луи и Анри лежат мертвые где-то на поле или умирают от голода в немецкой тюрьме.

Я просыпаюсь от громкого стука в дверь дома. Выглядываю в окно и вижу на ступеньках Вольфа и двух офицеров. К ним выходит генерал с адъютантом.

Вчера вечером после ужина генерал сказал, что хочет встретиться с братьями Мумм; это одна из многих встреч с выходцами из Германии, которые устраивал Вольф. Все это старые дома шампанских вин, такие как Мюллер-Рюинар, Боллингер, Круг и Шарль Хайдсик. Отрекутся ли они от Франции и станут помогать Германии? Самая важная встреча будет с нашим мэром Верле, который стал наследником «Вдовы Клико» и изменил название на «Верле et Cie, преемники Вдовы Клико». Тело вдовы не успело остыть, а он уже умаляет ее наследие.

Но по крайней мере все эти встречи генерала дают мне возможность незаметно ускользнуть в Бют-Сен-Никез. Я торопливо одеваюсь, хватаю блокнот и свежий круассан у Ивонны на кухне. Иду в противоположную сторону от генерала и Вольфа. Ночной мрак начинает светлеть, и я ощущаю на щеках утреннюю росу.

Возле садов Сен-Реми вдыхаю аромат клематиса. Воркующие голуби за оградой аббатства успокаивают мой слух. Какое чудо, что природа живет своей жизнью несмотря на ненависть и разрушения, которые несут люди.

Откуда ни возьмись на перекрестке двух улиц появляются генерал, Вольф и офицеры. У меня все холодеет внутри.

– Доброе утро, господа.

Вольф сердито сверкает глазами.

– Вы должны отдавать салют генералу, когда встречаете его вне дома, мадам.

Мои вспотевшие пальцы касаются лба.

– Я не ожидал встретить вас так рано, – говорит генерал.

– Я иду на мессу.

– Она святая покровительница сирот в Сен-Реми, – говорит Вольф.

Меня удивила его фраза.

– С блокнотом для рисования? – спрашивает генерал.

– Я люблю рисовать свет, падающий в окна, – говорю я.

Генерал пристально смотрит на меня, потом кратко кивает.

– Идите, мадам Поммери.

Вздохнув с облегчением, я иду в аббатство Сен-Реми, а оттуда из боковой двери в Бют-Сен-Никез. Зачем останавливать расчистку крайеров, если можно продолжить ее и дать работу мужчинам, которых не забрали на войну? Мы занимаемся этим уже два года и соорудили много коридоров между залами. Я рассчитываю через несколько лет все закончить. Мне остается только надеяться, что у мэра Верле и Вольфа хватит порядочности не поделиться моим секретом с генералом, иначе пруссаки украдут мои лучшие вина.

Поднявшись на холм к потайному входу под карликовым буком, я слышу звяканье металла о камень и эхо голосов. Если прусские солдаты случайно забредут туда, они тоже услышат эти звуки и захотят выяснить, что происходит под землей.

Жером Нэр, надзирающий за работами, машет мне рукой, когда я прохожу мимо горняков. С длинными жесткими волосами и бородой он напоминает библейского Голиафа. Его супруга, одна из моих приютских дам, предана сиротам так же, как он своей работе.

Когда большинство мужчин взяли на войну, Нэр нанял стариков, и те работают упорно и размеренно. Они уже вырыли сотню крайеров, а когда мы закончим, будут рыть другие. Тайный мир шампанского «Поммери», тем более удивительный, потому что наверху свирепствует война.

Когда мы добираемся до древнеримских крайеров, у меня захватывает дух от их потрясающей красоты. Я уже мечтаю о том, какое незабываемое впечатление крайеры произведут на моих будущих покупателей, и такие мечты ненадолго освобождают мой мозг от гложущей тревоги из-за поселившихся в моем доме прусских солдат.

Раскрыв блокнот, я зарисовываю новые идеи об обустройстве крайеров. В каждом коридоре будет стоять деревянный знак с названием каждого города, с которым у «Поммери» ведется торговля. Юбине это понравится. Интересно, получил ли он в Лондоне мое письмо, дошло ли оно до закрытия почтовой службы? Конечно, теперь весь мир знает, что Франция оккупирована. Ну и ладно. Пруссаки могут контролировать мою жизнь, но не мои мысли.

Я присоединяюсь к горнякам, когда они садятся завтракать в самом большом зале. Они ведут себя тихо, зная, что наверху таится опасность. При свете фонарей белые меловые стены поднимаются ввысь на десятки метров, и размеры зала поражают не хуже Лувра. Пожалуй, мы можем поставить здесь красивые скульптуры. А если на стене вырезать барельеф?

После трапезы я начинаю зарисовывать идеи барельефа. Дионис, греческий бог вина, на празднике урожая с другими богами.

Я увлеклась и рисую, рисую, пока Нэр не говорит мне, что они закончили работу и уходят.

– Ой, правда? – Я смотрю на часы. – Неужели уже так поздно? Я только закончу рисунок и уйду.

Он оставляет мне фонарь, и они задувают остальные перед уходом.

Возвращаюсь к моим херувимам, девам, корзинам с виноградом и льющемуся из кувшинов вину.

Потом слышу голоса, эхом проносящиеся по пещере. Может, кто-то из горняков что-то забыл? Но когда люди приближаются, я узнаю голос Вольфа. Тело каменеет от страха.

* * *

Свет фонарей мелькает на неровностях стен. Люди подходят ближе.

– Вероятно, она тайком перенесла сюда шампанское без моего ведома, – говорит кому-то Вольф. – Это тот коридор, в который мы вошли? Тут все выглядит одинаково.

Я задуваю фонарь и прячусь за стеллажом с бутылками, прижав руку к груди, чтобы из нее ненароком не выскочило сердце.

Вольф проходит мимо, высоко держа фонарь. За ним следует генерал. Еще одно предательство, неужели у этого человека совсем нет чести?

– По-моему, я чувствую свежий воздух, – говорит Вольф. – Тут где-то должен быть выход.

– Выведите меня отсюда, – говорит генерал Франц. – Я не могу дышать этой меловой пылью. Зачем она решила соорудить погреб под городской свалкой?

Вольф качает головой.

– Ей требовалось больше пространства для хранения вина.

Я чихаю. Проклятье!

Вольф взмахивает фонарем; пламя бросает адские тени на их лица.

– Кто здесь?

Я выхожу из-за стеллажа.

– Что вы тут делаете?

– Меня заинтересовал ваш блокнот, – говорит генерал. – После нашей встречи с Муммом я спросил у Вольфа, что вы рисуете.

Я раскидываю руки.

– Вот здесь я выдерживаю шампанское. Вообще-то, я планирую перенести сюда всю мою винодельню, но для этого понадобится несколько лет подготовки.

Генерал всматривается в пещеры с винными стеллажами у стен.

– Тут очень много шампанского.

– Да. Но если ваши солдаты проведают про мои крайеры, все шампанское будет выпито за пару недель.

– Вы не должны были держать это в секрете от меня, – говорит Вольф, вытирая платком испарину с лица.

– Вы знаете, что у меня есть право на эту собственность, – возражаю я. – Об этом знает весь городской совет.

– Мэр не одобрил ваше право, – говорит Вольф.

– Господа, в лампе осталось мало керосина, – напоминаю я. – Я предлагаю поскорее выйти отсюда, пока она горит.

– Куда идти? – спрашивает генерал. – Я тут задыхаюсь. – Он побледнел, а его дыхание сделалось слабым и частым.

Я беру у Вольфа фонарь и иду вперед.

– Коридоры соединяются в большие залы.

Генерал спотыкается и теряет равновесие. Я поддерживаю его под локоть и веду их по следующему коридору, узкому, где еще меньше воздуха.

– У меня горят легкие, – говорит он и прислоняется к стене.

Фитиль фонаря потрескивает и гаснет. Вокруг нас смыкается тьма. Генерал в панике куда-то бежит и ударяется головой. Стонет и с криком падает. Грохочут рухнувшие строительные леса. Глухой удар и вопль боли. Похоже, он упал куда-то.

– Генерал Франц? – зовет Вольф.

– Дайте мне руку. – Я хватаю Вольфа и медленно веду через обломки. – Осторожней, тут спуск на полметра, не меньше.

Генерал слабо стонет, но этого достаточно, чтобы найти его.

Я трясу его за плечо.

– Генерал Франц, проснитесь. – Никакой реакции.

Мы пытаемся поднять его, но он слишком тяжелый.

– Сами мы не справимся, – говорю я. – Сейчас пойду за помощью. – Встаю и нащупываю стену.

– Не оставляйте меня здесь, – ноет Вольф. – Тут холодно.

– Он скоро придет в себя. Лучше, если вы будете рядом.

Над головой слышится шорох крыльев летучих мышей.

– Я пойду с вами, – заявляет Вольф.

– Тогда я останусь с генералом, пока вы не приведете помощь.

– Офицеры убьют меня, если я появлюсь без генерала. Нас нет уже несколько часов, и они подумают, что я в чем-то виноват. Это вы все придумали, не так ли? Вы заманили нас сюда, чтобы мы погибли в этих пещерах. Хитрый план, ничего не скажешь.

– Опомнитесь, Вольф, – возражаю я. – И вообще, перед тем как вести сюда генерала, мы могли бы спросить, как он чувствует себя под землей.

– Значит, это я во всем виноват?

– Хватит спорить, – говорю я. – Оставайтесь с генералом и следите, чтобы он не переохладился.

* * *

Все окна в моем доме темные. Возле входной двери стоят два человека, и я узнаю доктора Дюбуа и доктора Анруа. Я с облегчением перевожу дух. Они помогут мне оказать помощь генералу.

На другой стороне площади солдаты выходят из дворца То, разбиваются на группы и барабанят в двери.

– Скорее заходим в дом. Они никогда не станут искать тут, – приказывает Дюбуа таким голосом, каким всегда говорил о болезнях, травмах, рождении и смерти.

Я веду их в комнату Луизы, справа от боковой двери, там мы не столкнемся с находящимися в доме офицерами. Зажигаю лампу и беззвучно прикрываю дверь. Доктор Анруа падает на кровать и морщится. Кровь расползается на его брюках, испачканных золой; маленькая комната густо наполняется запахом дыма.

Доктор Дюбуа хватает меня за плечо.

– Принесите самый острый нож, какой найдете, и иглу с крепкой ниткой. И крепкое спиртное, если есть.

Я иду на цыпочках по темным коридорам, прислушиваясь, но в доме все тихо, никаких солдат. Ивонна и Шанталь, должно быть, в своей части дома за кладовкой. На кухне я беру острый разделочный нож и иду в салон за спиртным и чистыми полотенцами. Порывшись в моей корзинке с рукоделием, нахожу пяльцы с незаконченной вышивкой, а в них иголку с красной ниткой.

Когда я возвращаюсь в комнату дочки, Анруа лежит, опираясь на локоть, по его лбу течет пот. Его штанина разорвана до бедра, обнажив длинную рану на бедре с запекшейся кровью и черным порошком, глубоко в мышцах застряла пуля. Анруа морщится и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в спинку кровати.

Я промокаю полотенцем его лоб.

Дюбуа льет бренди на свои руки, нож и рану, потом отдает бутылку Анруа. Тот выпивает половину бутылки.

Вынув иголку с красной ниткой из вышивки, я протягиваю Анруа деревянные пяльцы.

– Вот, прикусите.

Его зубы сжимают деревянный обод, а глаза выпячиваются от страха.

– Глядите в сторону. – Дюбуа вставляет острие ножа возле металлической пули и пытается вытолкнуть ее. Но она не подается. Он пытается под другим углом, подсовывает нож под пулю. Анруа теряет сознание и падает на подушку; это позволяет Дюбуа вонзить нож глубже и вытащить пулю пальцами.

Я вытираю полотенцем его окровавленные руки. Дюбуа снова льет бренди на разрез, потом берет иглу и зашивает рану мелкими красными стежками. Анруа дрожит во сне, и я накрываю его полотенцем.

– Он проспит до утра. – Дюбуа выливает остатки спиртного в свой рот.

– Здесь он будет в безопасности, – заверяю я. – Это комната моей дочки, и генерал запретил солдатам заходить в нее. – Ох, я совсем забыла про генерала. – Проклятье!

– Что случилось? – спрашивает Дюбуа.

– Мне нужна ваша помощь. – Я хватаю его за локоть. – Я бы не попросила, если бы это было не так важно.

* * *

Мы стараемся не попасться на глаза солдатам, которые барабанят в каждую дверь и вытаскивают мужчин из домов.

– Что они ищут? – Я ныряю в темный переулок.

– Виновных, – отвечает запыхавшийся доктор. – Недавно кто-то обстрелял «Биргартен».

– В вас стреляли солдаты? – спрашиваю я.

– Мы подожгли их казарму.

– Не может быть! – ахаю я.

– Мы вынуждены защищаться, – говорит он.

– Кто это «мы»?

– Francs-tireurs. Вольные стрелки. Любой мужчина с винтовкой.

– Зачем такое безрассудство? – Лунный свет освещает его резкие скулы, тонкие усы, серебро на висках. – Пруссаки превратят нашу жизнь в ад.

– Вы ведете меня к свалке? – спрашивает он, когда мы поднимаемся на холм.

– Генерал получил травму в моих крайерах.

– Мне генерала не хватало! – Он поворачивает назад, но я тяну его за собой.

– Пожалуйста, сама я не смогу вывести его из подвалов. – Я зажигаю фонарь и протягиваю ему. – Вы можете подержать? – Мне трудно одновременно держать его и юбки. Зайдя за небольшой холмик, я ныряю под истерзанный ветрами карликовый бук и ставлю ногу на временную деревянную стремянку. Одна нога, другая, одна, другая, и так до пола пещеры. Внизу я жду доктора; свет фонаря падает на его встревоженное лицо.

– Идите за мной. – Когда я веду его по лабиринту вырубленных пещер, мне ударяет в нос запах перебродившего вина. Такой бывает весной, когда мы открываем бочки и приступаем к купажированию.

– Месье Вольф, где вы? – Мой голос рикошетит от стен. Никакого ответа. Наша обувь пропиталась вином, чем ниже мы спускаемся, тем глубже лужи. Вскоре мы уже бредем по винной реке. Я поднимаю фонарь. Бочки упали вниз, откупорились, вино вылилось из них. Пропали годы тяжелой работы. Для уборки нужны невероятные, Геркулесовы усилия, а у меня нет работников.

– Должно быть, они налетели на пирамиду из бочек и повалили ее.

Вольфа и генерала нет нигде.

26

Как огнем победить огонь

Генерал Франц завтракает и читает газету. Его голова завязана, а кожа на лице туго натянутая и бледная, как у змеи после линьки. Его охраняет адъютант – высокий, широкоплечий блондин с голубыми глазами, такой же, как большинство солдат в прусской армии.

Генерал складывает газету.

– Вы хитрая особа, мадам Поммери. Заманили нас на свалку, а в это время ваши «вольные стрелки» подожгли казарму. Они убили как минимум дюжину солдат.

– Какой ужас, генерал. Я ничего не знала о пожаре.

Я изображаю испуг и удивление, одновременно ужасаясь, с какой легкостью ложь скатывается с моего языка.

– Вы оставили нас гнить в ваших погребах, спотыкаться о старые, пыльные бочки и налетать на стеллажи. Омерзительная вонь плесени и крыс. Эта дыра – смертельная ловушка, и я настаиваю, чтобы вы немедленно закрыли ее, чтобы там больше никто не пострадал.

– Сегодня я прикажу забить ее досками. – Конечно же, в темноте он не смог разглядеть, сколько там хранится шампанского.

– Вот уж постарайтесь это сделать. – Он сердито хмурится. – Если бы не Вольф, я до сих пор сидел бы там.

– Простите, генерал, – возражаю я. – Я побежала за доктором, но, когда мы вернулись, вы уже ушли.

– Вот именно эту историю рассказал этим утром доктор Дюбуа, когда мы арестовали его и восьмерку других так называемых «вольных стрелков», включая вашего сына и помощника по винодельне. Они прятались в вашем каретном сарае.

У меня сжимается сердце. Значит, они добрались до дома?

– Не может этого быть. Они не вернулись домой с войны.

– Жалкая ложь! – фыркает генерал. – Вы знали, что ваш сын дома. И вы знали, что доктор Дюбуа главный у «вольных стрелков». – Он небрежно машет пальцами адъютанту. – Бумагу и чернила.

Генерал двигает их ко мне.

– Я хочу видеть имена, мадам. Имена всех «вольных стрелков», которые подожгли казармы.

Я медленно отодвигаю от себя бумагу и гляжу прямо ему в глаза.

– Я ничего не знаю про поджог. Но могу вам сказать, что доктор Дюбуа в этом не участвовал. Он пошел со мной, чтобы помочь вам. – Тут мне приходит в голову совсем другая мысль. – А вы не задумывались над тем, почему месье Вольф решил именно вчера вечером показать вам мое хранилище вина? Пожалуй, вам стоит спросить его об этом.

Генерал морщит свой широкий лоб.

– Вольф немец. Он никогда не предаст свое отечество. – Его глаза обводят от угла до угла лепнину под потолком, и он приказывает адъютанту. – Найдите Рейнара Вольфа и приведите ко мне.

Адъютант отдает честь и выходит.

– Я должна увидеть моего сына, – говорю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Он не в таком виде, чтобы показывать его матери. – Генерал качает головой. – Мои дознаватели постарались наказать тех, кто убил их товарищей.

– Пожалуйста, генерал. Я должна сказать сыну, что его жена и ребенок умерли. Он не знает этого.

– Пожалуй, ему лучше этого не знать. – Его лицо расслабляется, на нем видна усталость, но он расправляет плечи. – Вам следовало бы подумать о последствиях, прежде чем помогать «вольным стрелкам».

Набравшись смелости, я хватаю его руку и говорю от всего сердца:

– Генерал, я клянусь вам, что я никогда бы не стала участвовать в нападении на ваших солдат.

Мне казалось, что я растрогала его, когда он сжал мою руку. Но его пальцы больно сдавливают мои хрупкие пальцы. Я вскрикиваю и выдергиваю руку.

– Мадам Поммери, вы ошиблись, если решили, что я попадусь на ваши женские уловки. Король Вильгельм сделал ясные ставки в этой войне. Суверенитет моей земли Мекленбург-Шверин зависит от моих успехов на этом участке боевых действий.

– Пожалуйста, генерал Франц. – Мой голос дрожит. – Мне нужны мой сын и смотритель винодельни, чтобы делать шампанское. Без них я не справлюсь.

Он показывает на дверь и орет.

– Немедленно уйдите. Иначе я брошу вас в тюрьму к вашим заговорщикам.

– Да, генерал. – С убитым видом я пячусь из столовой. Я сокрушена, раздавлена. Луи и Анри дома, но в руках у захватчиков.

* * *

Напряженность все нарастает и нарастает. Каждую ночь наши «вольные стрелки» нападают на прусских солдат в темных переулках, стреляют с крыш по их пьяным застольям в «Биргартене», грабят их склады с провизией, одним словом, не дают им расслабиться.

Для контроля за ситуацией генерал Франц вводит каждый день все новые ограничения. Теперь с наступлением темноты граждане Реймса не должны выходить из дома. Всякий, кого задержат после комендантского часа, будет отправлен в тюрьму. Это становится проблемой для «вольных стрелков»; им нужно тайное убежище.