Мои дела всюду плохи, крайне плохи, и я не пойму, как перенесу зиму, если мне не удастся отдохнуть хоть 2 недели. Впрочем, ведь это часто кажется, что не перенесешь чего-нибудь, — ан глядь и перенесешь.

Миклуху я сдала и жду приговора. С Герценом — скандально и нудно.

21. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 25.X.48 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Только что получил Вашу открытку. С огорчением узнал, что Вы опять хвораете. Когда же Вы возьметесь за свое здоровье, когда у Вас отпуск и как думаете использовать его? Вероятно, вопрос этот упирается, как выражаются серьезные авторы, в материальные, денежные дела. Если так, я предлагаю Вам воспользоваться моим кредитом. Делаю это в надежде, что подлецы из «Огонька» в ближайшем времени все-таки расплатятся со мной. В книжке 2,5 листа, тираж 150 000 экземпляров, по скромным расчетам они обязаны мне тысяч 12–15. Эта арифметика и позволяет мне столь галантно заявить Вам, что мой кошелек к Вашим услугам.

А подлецами я обозвал этих товарищей только потому, что они действительно подлецы.

Зная стиль работы наших издательств, я дважды просил «огоньков» выслать мне на один день корректуру.

Ни корректуры, ни денег, ни договора, ни авторских экземпляров, ни даже ответа на свое письмо я не получил. Вчера я видел книжку (мне прислала один экземпляр Т. П. Карасева)[45]. Я только бегло проглядел ее — и уже отравлен огорчениями. Опечаток в этой книжке больше, чем положено ей по ее карликовым размерам. И опечаток самых грубых, дурацких. Уже «Л. Белых»[46] заставило меня заскрежетать зубами. А когда в «Букве „Ты“», где каждая строка диалога ответственна и обязательна, я на первой же странице наткнулся на нелепый повтор одной и той же реплики («Да не ты, а я!» вместо — «Да не я, а буква я!») — мне стало совсем тошно.

Ну, что ж, — теперь ничего не поделаешь!.. Все-таки Ступникера я выругаю, конечно.

А Вас я сердечно благодарю за успешное завершение посольской миссии, за все хлопоты и за проявленное Вами настырство.

Относительно поездки в санаторий — подумайте (впрочем, особенно и не думайте, а поезжайте, и все тут). Напишите мне, сколько нужно на путевку, и, как только я буду при деньгах, я сразу вышлю Вам эту сумму.

Вас же я попрошу — при случае — зайти еще раз (надеюсь, в последний раз!) в «Огонек» и взять по прилагаемой доверенности 50 экземпляров моего сборничка. Спешить с этим особенно не надо, будет оказия — пришлете, а то я и сам их у Вас заберу.

Поправляйтесь Лидия Корнеевна! Пишите!

22. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

30/X 48.

Дорогой Алексей Иванович. Ну вот я сижу вечером у себя за столом, совершенно как умная, кругом тихо, и я пишу Вам письмо. У нас дома ремонт, так что если я и не в газете, то все равно — из суеты в суету. Мусор, опилки, известка, открытые окна, махорка; на кухне нельзя стряпать, а в ванной — умываться. Глядишь на разгром и не веришь, что когда-нибудь стены будут чистые, столы и стулья — на месте… Но сейчас ночь, маляры, испачкав все, что могли, — удалились; все спят — а я, наконец, сижу в тишине и пишу. Спасибо Вам, милый друг, за Ваше доброе предложение. Спасибо — ведь я и так должна Вам деньги, а Вы еще предлагаете. Но, кажется, я и не делая долгов поеду отдыхать и лечиться. Не верится, конечно, ибо в последний раз я отдыхала в 41 году, весной — но, кажется, поеду. «Пионерка» дает мне отпуск, зарплату 1000 рублей. Путевка в Малеевку, под Москвой, стоит 1800 р. Я сначала хотела ехать в Ленинград, чтобы повидать наконец город и друзей, но потом решила, что это будет счастье, но не лечение, а я дошла до точки, и надо лечиться. Санаторий в Малеевке предназначен для сердечно-сосудистых больных, т. е. как раз для меня. Там отдельные комнаты и очень мало народу. Путевку мне обещали — с 15/XI. Завтра я начинаю ходить по врачам, чтобы собрать нужные справки. Это нудное занятие, но неизбежное. Кроме того, мне давно-давно пора к глазнику. Завтра пойду заодно и к нему — и, признаюсь Вам, плохо буду спать эту ночь.

Если же вдруг окажется, что я в смысле денег прогораю, — непременно попрошу разрешения запустить руку в Ваш кошелек.

Что Вам сказать о Ступникере? Я устала от стиля работы наших издательств… Все редакции почему-то считают, что чем реже автор видит свое произведение, чем меньше прикасается к нему — тем лучше. Сейчас в Географгизе выходит Миклуха; мне не прислали ни гранок, ни сверки; дали верстку на 3 часа, предупредив, что трогать ничего нельзя. Мое литературное имя — Лидия Чуковская; там печатают Л. К. Чуковская, и никакие мои мольбы и протесты не помогают. Я говорю, что я не Л. Н. Толстой, что это — не собрание сочинений, — тщетно: «у нас в серии принято так» и баста… На днях мы с Т. Г. читали верстку книги Сусанны Михайловны[47]; напрасны были наши требования дать нам оригинал или хотя бы корректорский экземпляр… С Вашей книгой еще глупее. Ступникер просил меня составить список рассказов; я составила; он все равно сделал на 80 % по-своему. Почему было не поручить мне предисловия или хотя бы показать его мне? Тогда Белых остался бы Григорием. Если трудно было послать корректуру Вам — то ведь я сижу тут же в доме!

— Помилуйте, какие корректуры Алексею Ивановичу! — сказал мне Ступникер. — Ведь у нас — газета!

— А мне почему не дали?

— Мы хотели сделать Вам сюрприз! Положить на стол готовую книжку.

Этакая дурацкая галантность!

С доверенностью я еще в «Огонек» не ходила; пойду в понедельник непременно и сразу же напишу Вам о результате. Но неужели Вы до сих пор не получили авторских? Галантный Ступникер уверял, что 10 экз. давно посланы…

Однако отвлекитесь на минуту от опечаток и обрадуйтесь тому, что «На ялике» и «Буква „Ты“» и «Долорес» напечатаны в 150 тысячах экземпляров… Я рада — весьма.

Портрет Ваш очень хорош и очень похож. Правда, Ваня утверждает, что Ваша красота на карточке преувеличена, что по такой карточке заочно невесту искать можно, — но это он из зависти.

Дело с Герценом на мертвой точке. Детгиз молчит в ответ на мою последнюю ноту. Я бы хотела, чтобы он промолчал вплоть до моего возвращения из отпуска — сейчас у меня нет сил реагировать на ту жабу, которую они несомненно скоро преподнесут мне.

23. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 28.XI.48 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Рад был получить Ваше письмо. Рад был узнать, что Вы наконец отдыхаете, что в санатории хорошо, что Вы — хозяйка своего времени и что здешняя обстановка Вам нравится.

Вы приглашаете меня приехать в Малеевку — спасибо. Но боюсь, что не выйдет с этим. Кроме всего прочего, пугает меня светское общество и светская атмосфера, которая там царит. Нам бы попроще что-нибудь. Да ведь и не соберешься быстро-то. Приедешь, а там только Ваши следы на снежных дорожках, а в гостиной — одни ордена и ленты.

Вообще же отдохнуть и подлечиться следует. Работаю — без радости, с натугой, а часто и с отвращением.

«Огоньки», как и следовало ожидать, надули меня: заплатили по 1200 р. за лист, с непостижимой дотошностью подсчитав все тиражи предыдущих изданий моих рассказов и выведя из этого, что больше 40 % я получить не имею права.

Экземпляры (авторские) они мне прислали. А Вашей посылки я — увы — не получил. Надеюсь, рано или поздно она все-таки доберется до меня. Во всяком случае, очень благодарен Вам за Ваши труды и заботы.

Александру Иосифовну видел вчера — на отчетно-выборном собрании в Союзе Писателей. Результаты выборов очень приятные — для меня во всяком случае. Забаллотированы были буквально все, кого я вычеркнул из избирательного списка: в том числе Гр. Мирошниченко, Н. Григорьев и другие подобные.

Третьего дня в Союзе был вечер, посвященный памяти Татьяны Александровны Богданович. Зал был переполнен. Было очень много молодежи, студентов-герценовцев.

Софья Ангеловна Богданович (которую я перед этим не видел 10 с лишним лет) много расспрашивала меня о Вас и просила кланяться Вам.

С воспоминаниями о Татьяне Александровне выступал академик Тарле. В президиуме же сидели две внучки покойной Татьяны Александровны — очень шустрые девочки 9 и 12 лет.

Евгений Викторович говорил очень хорошо, умно и растроганно и, между прочим, несколько раз повторил, что Татьяна Александровна ненавидела всяческий шаблон. Девочки, которые уже устали и скучали, в этом месте его речи оживились и насторожились. А в перерыве старшая девочка спрашивает у матери:

— Мамочка, а кто этот Шаблон, которого так не любила бабуленька?..

24. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 15.II.49.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Что касается меня — то я лишь несколько дней тому назад вернулся из Петрозаводска, где пробыл больше 2-х недель. Поездкой очень доволен. Много где побывал и много чего повидал. Весной, если позволят обстоятельства, собираюсь погостить в этих местах подольше. Давно уже в планах моих (и даже в мечтах) стоит одна затея: написать книжку о работниках лесопильного завода — где-нибудь на нашем Севере, в Карелии или в Поморье.

К сожалению, здоровье то и дело выводит меня из строя и длительные путешествия мне не по силам. Впрочем, тут, кроме себя самого, и винить некого. Последние два месяца вел себя, мягко выражаясь, неделикатно. Выражаясь точнее: выпивал.

Работаю непростительно мало.

Пишу об этом в покаянном тоне, из чего при желании можно сделать некоторые обнадеживающие выводы.

Вчера вечером мне звонил А. Ф. Пахомов и сообщил, что в Центральном Комитете партии понравилась будто бы моя книжка «Большая стирка»[48]. Что оттуда будто бы звонили в Детгиз и рекомендовали издать книжку большим тиражом.

Насколько это верно — не знаю, но автору, не избалованному чрезмерными похвалами, приятно, если даже похвала эта только померещилась.

Кстати, что делается сейчас в Детгизе? Кто там работает? Все те же? Камир, Компаниец — там?

Пишите же, пожалуйста, дорогая Лидия Корнеевна!

25. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

21/II 49, Москва.

Дорогой Алексей Иванович. Даже Ваши добрые — незаслуженно добрые — надписи на книгах не искупили незаслуженного упрека. Если бы Вы знали, как я жила последние 1½ месяца, Вы бы не упрекнули меня.

У Марии Борисовны был удар. Она была несколько дней без сознания, потом в полусознании. Паралич всей правой стороны — значит, и речи. Она только недавно начала говорить, и то говорит еще не очень понятно, многие слова позабыла.

Все это случилось в самый разгар работы над учебниками[49]. Из «Пионерки» я временно ушла, но от С. Я. уйти нельзя было — очень уж в трудном он оказался положении. Надо было выручать. Все мы работали почти без сна. Кончили вчера ночью 3 книги, от 4-ой отказались. С. Я. очень болен (аритмия, астма) и совершенно, сказать по правде, невыносим. Даже Тамара Григорьевна с трудом переносит его нрав.

Сегодня первый день, что я не еду к нему. Я лежу, я дышу, читаю — и вот пишу Вам.

Вы спрашиваете, какие новости. Новости обо мне можете прочесть в «Учительской газете», в отчете о выступлении Пискунова[50]… Но есть и хорошие: Егорова больше не зав. отделом классиков — значит, имеется шанс выиграть герценовскую тяжбу[51]. Сейчас я еще не в силах снова приниматься за это опостылевшее дело. Боюсь, что оно отнимет у меня последние остатки крови.

На днях в Союзе, на объединенном заседании Комиссии и Секции, состоится разговор о критике в детской литературе.

Сегодня ночью перечла счастливую «Стирку» — а заодно и «Маринку» — лучшее, любимейшее для меня изо всего написанного Вами.

26. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Комарово (Келомяки). 26.10.49 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не всегда, как видно, старый друг лучше новых двух. Старые московские друзья мои прочно меня забыли, не пишут мне, не отвечают на письма. Вы первая нарушили этот обет молчания. Спасибо Вам — и за почин, и за память, и за доброе слово.

Перед тем как получить Ваше письмо, с интересом и удовольствием читал Вашу книжку о М. Маклае, вышедшую в Географиздате[52]. Большой, молодогвардейской, до сих пор не прочел, т. к. автор не удостоил меня дарственным экземпляром[53].

27. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Петрозаводск. 3.XI.51.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Давно собирался Вам написать, да все никак не мог выбрать свободной минуты. С десятого октября я в Петрозаводске. Первые две недели авралом допахивал свою повесть, потом без передышки переключился на то, основное, ради чего сюда приехал: работаю на домостроительном комбинате, собираю материалы для повести, попутно пишу статью для газеты. Комбинат находится в пяти километрах от города. Ездить туда очень трудно, автобусы ходят редко, набиты они до отказа. На заводе — в цехах, в общежитиях, в парткоме, в столовках, курилках, на лесобирже и т. п. — провожу по полторы-две смены. В гостиницу возвращаюсь поздно, совершенно измочаленный.

А сейчас у меня, к тому же, большое огорчение: тяжело заболел мой друг, шкидовец, директор здешнего издательства С. И. Лобанов. У него обнаружили туберкулез. Нужно спасать его, а что и как — в здешних условиях и не сообразишь.

Вашу книгу о декабристах, исследователях Сибири[54] я с большим удовольствием прочел еще в Ленинграде. Удовольствие получил не только потому, что узнал много нового для себя, но и потому, что написана книга живо, талантливо и с большой любовью к людям, которым она посвящена.

Буду очень рад, дорогая Лида, если Вы напишете мне сюда. Мой адрес: Петрозаводск, гостиница «СЕВЕРНАЯ» № 40. Пробуду я здесь числа до 12-го-14-го. Если напишете сразу — письмо успеет дойти.

28. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

2/VI 52.

Дорогой Алексей Иванович.

Я сейчас снова в каком-то остром припадке тоски по Ленинграду и по Ленинградским друзьям. Очень мне тяжело здесь жить. Никак не могу привыкнуть.

И никак не могу научиться зарабатывать деньги. Долги, безденежье и безработица преследуют меня, что доказывает полную мою неспособность, неумение существовать, что должен уметь каждый человек, да еще старый.

Редсовет издательства «Советский писатель» постановил заключить со мной договор на четырехлистную книгу о Житкове. Но договор все еще оформляется, я сижу без денег, ною, не берусь пока за работу, сомневаюсь, жду.

29. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

14/VII 52.

Дорогой Алексей Иванович.

Я в городе. Работаю мало, без аппетита, денег нет, перспектив тоже. Прижимаю к груди одну мечту, одну надежду: в октябре в Малеевку. А пока работаю над Житковым. «Советский Писатель» заключил со мной после долгих мытарств договор на самых невыгодных условиях: 4 л. (надо 10) по 1500 р. за лист (без расчета на массовый тираж, который раньше был обещан). Итого я получила 1200 аванса, на которые я должна жить 6 месяцев. Теперь можно было бы победить, если бы взяться работать бодро, быстро — тем более, что я одна в квартире и блаженствую, — но у меня из-за жары и грусти такой упадок сил, что я работаю с пятое на десятое.

Хожу к Вере Степановне, сестре Б. С.[55], читаю его письма к ней, сотни писем за 1931–38 г. Очень интересно, человек виден во весь рост. Хочется писать о нем, о Вавиче[56], о его трагической судьбе — а придется писать трюизмы о «Телеграмме»[57].

Потому, верно, я и медлю.

30. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

30/VII 52.

Дорогой Алексей Иванович.

Спасибо, спасибо за подарок. Я прочла всю книгу подряд, заново, ничего не пропуская, от страницы к странице как в первый раз. Все — и любимое и нелюбимое, все проверила для себя опять. «Пакет» великолепен, «На ялике» — классическое произведение, «Буква „Ты“», «Трус», «Честное слово», «Две лягушки» — тоже. Жалею, что в томе нету моей любимейшей из любимейших — «Маринки». «Первый подвиг», «Новенькая» «Рассказ артиллериста» — очень хороши. Меньше я люблю «Белочку и Тамарочку» (что-то мне в очаровании этих рассказов слышится чуждое Вам, чуть кокетливое) и совсем не люблю «Гвардии рядового» и «Главного инженера». «Индиан Чубатый» мил.

Это не рецензия, милый друг, а просто впечатления Вашей старинной поклонницы.

Как хорошо, что вышла эта книга — толстая, увесистая[58]. Держишь ее в руках и думаешь: Алексей Иванович недаром живет на свете.

И вся она похожа на Вас (конечно, не толщиной!), а добротой и щедростью, и честью, и юмором, и даже какой-то застенчивой тишиной.

Что сказать о последней повести?[59] Я и ее прочла с жадностью и волнением. Это большая вещь из большой русской литературы, находящаяся на великой магистрали Горького, Глеба Успенского. Все основное в ней прекрасно: отец, мать, Ленька, детство, время. Огорчает некоторая холодность служебных мест, но это — неизбежно.

Крепко жму Вашу руку, обнимаю Вас и поздравляю.

31. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

6/X 52.

Дорогой Алексей Иванович. Рада была получить от Вас весточку — хотя бы и дурную. Что же Вы это все хвораете?

Да, и ответьте, пожалуйста, на один срочный и деловой вопрос: были ли Вы дружны с Б. С. Житковым?

Я не помню.

Не хотите ли написать воспоминания о нем, для сборника, который редактирует его сестра, Вера Степановна Арнольд?

Как Вы могли написать, что мои похвалы Вашей книге преувеличены? Извините, дорогой товарищ, я в литературе разбираюсь.

Читаете ли Гроссмана?[60] Читайте.

32. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 17.X.52.

Дорогая Лидия Корнеевна!

На срочный и деловой вопрос Ваш: был ли я дружен с Б. С. Житковым — ответить коротко не могу. Отношения были сложные. По той же причине не могу писать воспоминаний, хотя, если подумать, рассказать кое-что и мог бы.

Между прочим (и между нами говоря), очень хорошие воспоминания о Б. С. пишет Е. Л. Шварц[61]. Работать он начал по просьбе В. С. Арнольд, но пишет без всякой оглядки, выйдет — ладно, не выйдет — останется для себя и для друзей. Но мне кажется, что выйдет и для друзей и (после некоторых сокращений) для публики.

Вероятно, Вы уже знаете, что умер С. И. Хмельницкий. Он так долго, так тяжело и так мучительно хворал, что смерть его не могла быть неожиданностью. И все-таки это была катастрофа. Тем более что последние три месяца он чувствовал себя гораздо лучше, отдыхал в Комарове, работал. Я очень мало знал С. И., дружен с ним никогда не был и могу пожалеть о нем не больше, чем о другом хорошем человеке и товарище. Но Александру Иосифовну ужасно и искренне жаль.

Вы спрашиваете: куда я еду отдыхать и работать? Никуда пока что не еду. И не знаю — поеду ли.

Положение у меня самое глупое: накорябал большую повесть, выпустил толстую книгу[62], а уже почти полгода сижу без денег. Издательство без конца водило меня за нос, а недавно заявило, что в этом году вообще рассчитаться со мной не сможет. На днях передал дело в Суд. Тоже удовольствие.

На книгу мою откликов в печати я не видел. Что о ней говорят — не знаю, т. к. на людях последнее время бываю редко, но на днях узнал (не смейтесь, пожалуйста), что книгу мою — выдвинули на Сталинскую премию. Быть может, от этого потрясения я и захворал. Самое удивительное, что выдвижение прошло единодушно, без единого возражения — и в детской секции, и на правлении ЛО ССП.

Конечно, все это приятно, и перспектива обзавестись лаврами весьма соблазнительна, но при всем этом вокруг столько мерзости и мороки, что лучше бы и не было этого соблазна. Уже звонят добрые люди и советуют — поехать в Москву, написать туда-то, написать на того-то. Уже сообщают, что Шиллегодский в Детгизе бьет от негодования копытом.

Тьфу, в самом деле! Не было у бабы забот, так выдвинули ее.

33. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

23/X 52, Суханово.

Дорогой Алексей Иванович.

Не сразу отвечаю на Ваше письмо. Я только от Вас узнала, что Сережа Хмельницкий умер. Я, напротив, думала, что ему лучше: уже здесь, в Суханове, я получила от него бодрую, веселую открытку.

А потом, через 3 дня, Ваше письмо.

Я ведь Сережу знаю со студенческих лет. И хотя была с ним дружна и часто виделась только какой-нибудь год, а потом мы уже виделись случайно и редко — я всегда как-то ясно чувствовала его на расстоянии. И очень его ценила. Знаете, он был человеком удивительно правдивым, т. е. всегда хотел быть правдивым, хотел наиболее точно передавать людям свои настоящие мысли до самого дна, и в этом стремлении, наивном, бывал иногда неуклюж, труден для окружающих, но всегда для меня, сквозь трудность, пленителен.

В последний раз я видела его летом в больнице. Ему в тот день было лучше, он не лежал в постели, а ходил, был оживлен и просил меня почитать ему стихи. Я прочла. Они ему (кроме одного) не понравились, и он мне это сказал, старательно подбирая наиболее точные из порицающих слов, и, хотя мне было жаль, что ему не нравятся стихи, я любовалась благородством его усилий.

Пожалуйста, напишите мне, если знаете, как он умер, была ли Шура при нем, как и где похоронили его, отозвался ли Союз? Ведь он был литератор очень добросовестный, знающий и способный. Прекрасная у него книга о Пржевальском[63] (я тут все интриговала, чтобы о ней поместили рецензию, — но тщетно), и многие переводы стихов хороши.

О Шуре и спрашивать боюсь.

Что у нее за судьба — ни одна-то беда ее не минует, всякое горе ее ищет.

Началось с того, что она потеряла сестру, с которой была очень дружна; Муся умерла от гнойного аппендицита, ее не успели спасти.

Я помню Шуру на кладбище, среди берез, она шла от могилы, натыкаясь на деревья, и на меня наткнулась, как на дерево, и я по глазам видела, что она долго не могла меня узнать.

Дальнейшая ее судьба Вам известна.

_____________________

Здесь, в Суханове, хорошо, но в Малеевке лучше.

Здесь — дворец князей Волконских и столетний парк: липы, дубы, вязы, клены. Стройные аллеи, пруд, озеро, беседки с колоннами.

В Малеевке 5 минут ходу — и Вы в настоящем дремучем лесу или в открытом поле. Здесь только парк и парк; до леса далеко, а сейчас такая мокреть, что пока дойдешь до него — утонешь.

Но дворец здешний гораздо комфортабельнее, чем малеевский обыкновенный дом, и людей сейчас мало и очень тихо. Я работаю, гуляю, почти ни с кем не общаюсь — люди скучные, чиновничье-инженерского типа — смотрю кинокартины и пишу письма. Книга движется быстро.

_____________________

Ах, как хорошо было бы, если бы Вы получили лауреатство. Бог с ней, со славой, с непохожим портретом в газете; но деньги! деньги! деньги! Возможность года два писать, не думая о деньгах. Этого бы я для Вас хотела. И защищенности от всякой швали: емельяновых, голубевых, шиллегодских (мне очень приятно писать их с маленькой буквы).

А мне как было бы хорошо! Я бы взяла у Вас денег в долг. И останавливалась бы, приезжая в Ленинград, в Вашей новой квартире.

_____________________

Высудили ли Вы что-нибудь?

Ах, Алексей Иванович, Алексей Иванович! Плохие мы все сутяги.

_____________________

Должна Вас предупредить о некотором моем относительно Вас предательстве. Я сообщила Вере Степановне, что у Вас есть что вспомнить о Житкове. Она женщина энергичная — и теперь держитесь. А хорошо бы, если бы Вы написали несколько страниц. Писать все — для этого время еще не настало (слишком сложно, многие живы и пр.), но ведь можно писать и не все.

С нетерпением жду воспоминаний Евгения Львовича.

34. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

26/XI 52.

Дорогой Алексей Иванович.

У меня к Вам большая просьба. Извините, что влезаю не в свое дело, но видите ли — надо, приходится.

Я знаю, что Вера Степановна написала Вам письмо. Она очень много надежд и душевного жара в него вложила. Она очень все берет всерьез. Я сейчас в Малеевке, но часто получаю от нее письма и чувствую, как ее огорчает Ваше молчание. Ответьте ей хоть отказом, но ответьте.

35. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 27.XI.52.

Дорогая Лида! Должен начать с того, что я на Вас сердит: с какой стати Вы натравили на меня эту настырную Веру Арнольд?

Писать воспоминания о Борисе Степановиче Житкове я не могу — не потому, что не был с ним близок, и не потому, что знал его мало и очень короткое время, а потому, что, при всей их мимолетности, отношения мои с Борисом Степановичем были (и остаются) сложными. Сглаживать их я почему-то не могу. То, что мне сравнительно легко удалось, когда я писал об А. М. Горьком[64] (с которым у меня тоже отношения были не ахти какие простые), здесь не выйдет. Коротко говоря, в гладеньких некрологических — тонах писать о Житкове я не могу уже из одного уважения к его памяти.

Обо всем этом мне пришлось писать Вере Степановне, а это было и трудно, и сложно и — ни к чему. Тем более что я все это время хворал, только на днях вышел из больницы.

Сергей Исаакович умер у себя дома. Ночью. Были в это время при нем Александра Иосифовна и сестра его. Умирал он мучительно, кричал. Страшно это еще и потому, что рассказывала мне об этом — во всех подробностях — Александра Иосифовна.

Похоронили Сергея Исааковича на Охте. Провожало его человек 20–30. Не собралось бы и столько, если бы не Вл. Н. Орлов, который, несмотря на то что сам был болен, взял на себя все хлопоты, звонил друзьям и приятелям, передавал эстафетой грустную весть. Работал он и в «комиссии» по приему наследства С. И. В эту комиссию ввели и Александру Иосифовну. Наследником, кажется, утверждена сестра С. И. А комнату уже передали — литературоведу Наумову.

За Ваши пожелания в смысле лавров — спасибо. Однако вряд ли я буду иметь удовольствие принимать Вас в новой квартире и вообще выступать в той роли, которую Вы так заманчиво расписали. Нет, на этот счет я нисколько не обольщаюсь.

36. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

10/II 53.

Дорогой Алексей Иванович.

Признаться, Ваше письмо меня очень огорчило. Ведь какая получилась глупость: я предлагала написать статью о Вашей книге и «Новому Миру», и «Звезде» — и мне в обеих редакциях отказали. В первой по причине непонятной, а во второй (там вела переговоры с А. Я. Кучеровым Фрида Абрамовна Вигдорова, ездившая в Ленинград) — во второй сослались на то, что, дескать, статья уже заказана… Мне же написать было бы не только радостно, но и легко, т. к. ведь статья о Вас у меня уже давно написана (она когда-то была из гранок в «Новом Мире» вынута Кривицким — в 46 или 47 году), и мне осталось написать только о новой повести. Я бы это сделала с большим удовольствием… Конечно, Орлов — фамилия более веская, но ведь вот он подвел…

Теперь, вне зависимости от Ваших шансов на лавры, я снова напишу Анатолию Яковлевичу <Кучерову> в «Звезду» и предложу свои услуги. Посмотрим, что выйдет.

Моя книга о Житкове сдана в издательство 15 января, я уже успела ее разлюбить, а они еще и читать не начали. Добра я не жду. Но откажут — я не огорчусь; Вы правы — не настало еще время написать о Борисе Степановиче в полный голос, а вполголоса — не все ли равно, выйдет, нет ли? Мне бы вот из долгов выбраться, в которые я влезла, пока писала книгу. И когда наконец пройдет, умрет во мне этот писательский зуд? Пора бы. «Одни убытки» как говорит кто-то у Чехова[65].

Вере Степановне Ваш привет я передала. Она непременно пришлет Вам письма Б. С., но сейчас у нее дома беда (тяжело заболела невестка) и руки не доходят. Она очень обрадовалась Вашему напоминанию.

37. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Комарово. 9.VI.53.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Давно не писал Вам, да и от Вас, сказать по правде, не слишком-то часто получал последнее время письма.

Что касается меня, то, вероятно, от Александры Иосифовны Вы знаете, в какое — мягко выражаясь, трудное положение я попал. Уже четвертый месяц я пребываю на так называемых руководящих постах — работаю в Правлении Ленинградского союза писателей и возглавляю детскую секцию того же Союза.

Зная меня, мой характер и мои способности, Вы можете представить, как здорово мне достается! Поначалу мне казалось, что я вообще не выдержу, но потом понял, что не одни только зайцы могут при известных обстоятельствах научиться зажигать спички. И вот — руковожу, заседаю, председательствую, планирую, выясняю, уточняю, докладываю и — даже, представьте, говорю чего-то.

Сейчас, когда в Союзе начинается каникулярный период, меня отпустили в Комарово, но работать, т. е. писать, мне и здесь почти не удается — то и дело тягают в Ленинград.

Главная беда, что у меня никакого опыта нет: я не только работать, но и манкировать не умею.

Очень порадовало меня, что Вы взялись за такую интересную работу — пишете сценарий «Анна на шее»[66]. Хорошо ли Вам работается? Какой режиссер будет ставить «Анну»?

38. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Комарово. 28.VII.53 г.

Дорогая Лидия Корнеевна, конечно, я мог бы и не пользуясь оказией написать Вам[67], но — грешен, и на этот раз не сумел ответить вовремя. Иван Игнатьевич расскажет Вам, в каких трудах и заботах я живу — несмотря на лето и несмотря на каникулы.

Работаю в две смены, а надо бы — в три, поскольку северное лето коротко, а Союз писателей, по-видимому, все-таки не распустят, хотя и ходят такие легенды среди множества прочих легенд и мифов, которыми богата наша эпоха.

Читаю я мало, но поэму Твардовского не только прочел, но и многое из нее помню наизусть[68]. А память у меня на стихи слабая, на современные — особенно.

Некоторое время эта поэма была для меня мерилом вкуса и других человеческих качеств. Люди, которые не разделяли моего восторга, будь они даже друзьями моими — если и не переставали быть таковыми, то во всяком случае очень многое теряли в глазах моих. С одним высокоавторитетным товарищем, который осмелился назвать всю вторую часть «За далью — даль» — «зубоскальским фельетоном», я чуть не подрался (правда, оба мы были сильно под мухой). На другого приятеля, признанного знатоком русской поэзии, я стал поглядывать пристально и с подозрением — после того как обнаружил на полях «Нового мира» сделанную его рукой пометку: «дальше — мелковато» — как раз в том месте, где начинаются самые прекрасные и «не бывавшие», по Вашему выражению, строфы.

39. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 28.XII.53.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не могу не поблагодарить Вас за Вашу во всех отношениях прекрасную статью в Литгазете[69]. Как хорошо, что Вы ее написали, и как хорошо, с каким блеском Вы ее написали, и как замечательно, что ее напечатали да еще на 1-й полосе!..

Пользуюсь приятной оказией, чтобы сказать Вам это и вообще напомнить о своем существовании. На мое последнее, летнее письмо Вы ответили коротким сообщением об утере очков и с тех пор замолчали. Мне оставалось думать, что Вы или за что-то сердитесь на меня (никаких оснований для этого я, насколько мне помнится, не давал), или до сих пор живете без очков, не пишете и не читаете. Статья в «Лит. газете» последнее предположение категорически опровергла.

Так в чем же дело?

Буду благодарен, если найдете время объясниться.

40. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

4/I 54.

Дорогой Алексей Иванович.

Ну вот Вам письмо и пером.

Для того чтобы писать Вам, я разорилась, приобретя новую ручку.

Шутки в сторону, я пишу по очень неприятному делу.

Вы знаете, какой труд вложен Александрой Иосифовной в «Калевалу» и как она ждет отзыва об этой книге[70].

К. И. и С. Я. говорили с «Новым Миром», я с «Лит. Газетой» — и там и тут обещают рецензии — но — ускорить этот процесс не в наших силах.

А между тем сегодня ночью мне позвонил из Ленинграда наш общий с Александрой Иосифовной друг — Герш Исаакович Егудин и сообщил, что в Петрозаводске готовится в прессе неблагоприятная статья о «Калевале».

Меня это глубоко опечалило: я нахожу работу Ал. Иос. прекрасной; дремучий эпос, сквозь который было не пробраться, стал прозрачным, читаемым, легким, сохранив в то же время свою поэтичность. Книгу эту можно ругать только с самых мракобесных позиций — с позиций тупого педантизма, желающего, чтобы руда оставалась рудой, не превращаясь в сталь и железо.

Я плохо себе представляю, чем Вы можете горю помочь, но все-таки хочу, чтоб Вы об этом знали. Ведь у Вас, кажется, в Петрозаводске есть друзья.

41. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

6.I.54. Ленинград.

Дорогая Лидия Корнеевна!

В Петрозаводске у меня, к сожалению, не друзья, а один-единственный друг — С. И. Лобанов. Человек этот, будь его воля, мог бы что-нибудь сделать и сделал бы, но, во-первых, он тяжело болен, давно нигде не работает, отрешен от всех дел, а во-вторых, если по «Калевале» действительно готовится удар, то это удар (очередной, далеко не первый) и по нему, т. к. идея пересказа «Калевалы» для детей — его, договор с Ал. Иос. заключал он и т. д.

Вчера ночью, когда я получил Ваше письмо, я пытался звонить Гершу Исааковичу, но не дозвонился. Говорил с ним только что. И разговор этот меня, надо сказать, утешил. Дело обстоит не так страшно, как мне показалось из Вашего письма. Не в прессе готовится, как Вы пишете, неблагоприятная статья, а всего лишь какая-то женщина, аспирантка университета говорила, что ей не нравится пересказ «Калевалы» и что она собирается об этом написать в газету или в журнал.

Согласитесь, что это не одно и то же. Будем надеяться, что у газеты или журнала есть свое мнение, независимое от мнения аспирантки, а кроме того, если такая статья и появится — вряд ли она появится скоро. Если же к тому времени в любом московском журнале или в газете промелькнет хотя бы самая крохотная положительная рецензия — можно ручаться, что Петрозаводск вообще против не выступит. Понимаю, что все это «лучшие случаи». Но что же можно сделать в случае худшем?!

Единственное, что я придумал (когда уже поговорил с Гершем Исааковичем и повесил трубку), — это написать С. И. Лобанову и сообщить ему, что «Лит. газета» и «Новый мир» собираются положительно оценить «Калевалу», — в надежде, что слух этот дойдет и до аспирантки и до работников местной прессы.

Но — поверят ли? То же самое я говорил много раз и о своей книге, когда С. И. спрашивал меня, что слышно с откликами. С чистой душой я отвечал, что, насколько мне известно, «Новый мир» и «Лит. газета» заказали статьи, но ведь статей этих и до сих пор не видно. — Не могу я быть и очень откровенным в этом вопросе с С. И. Как я уже говорил, вопрос этот волнует его не меньше, чем Александру Иосифовну. Ему доставалось уже за «Калевалу». И вообще с «Калевалой» — на разных стадиях ее многострадальной жизни — было много всякого, о чем Александра Иосифовна и не знает.

Итак, буду писать Лобанову.

О статье Вашей в «Литгазете» до сих пор говорят — и не только рядовые читатели, но и братья-писатели. Неужели в Москве она действительно вызвала ярую ненависть в Союзе? Не верю. У тех, у кого нос в пуху, — да, не сомневаюсь. Но ведь нос в пуху далеко не у всех, и не на Осеевой[71] свет клином сошелся.

42. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

12 января 1954. Москва.[72]

Дорогой Алексей Иванович.

Ваше письмецо несколько меня успокоило. В самом деле, может быть, еще ничего и не случится. Пока предпринимаем, что можем. В «Новом Мире» рецензия заказана — благожелательная. Кроме того, я говорила с Фишем — не напишет ли он для «Лит. Газеты»? И все, вероятно, будет написано — но когда? Ускорять, не имея никакого редакционного сана, очень мудрено. Боишься испортить, нажимая. И в то же время предоставить все на волю волн тоже не хочется.

Воля волн вообще загадочна. Редакция «Лит. Газеты», принявшая мою статью против ханжества с восторгом, поместившая ее на первой полосе в качестве редакционной[73] — вчера напечатала хвалебную статью Алексина о «Чести товарища»[74]. Я случайно видела этот фильм, это нечто чудовищное, цветное ханжество, конфетная коробка. В чем же линия, в чем идея?

Корней Иванович пишет статью о Вашей книге. Желая ускорить этот процесс, я подарила ему свою статью о Вас, которая лежит у меня готовая более двух лет. Однако, напишет ли он? и что будет дальше? Ведают опять же только волны.

43. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

26/III 54.

Дорогой Алексей Иванович, я получила своевременно Ваше первое письмо и без большой задержки на него ответила. Это я дам Фриде Абрамовне[75], которая приедет сегодня меня навешать, и попрошу ее отправить заказным. Или отвезти самой.

Кстати о Фриде Абрамовне. Ей очень хочется навестить Вас, но она не решается. А Ф. А. могла бы принести Вам необыкновенное произведение: свой дневник, в котором изображены ее девочки — Галя и Саша[76]. Дневник удивительный. Вы бы читали его не отрываясь… Так что если Ф. А. появится — не сердитесь уж, ни на нее, ни на меня — это все от лучших чувств.

Сегодня я получила конфиденциальное письмо из «Лит. Газеты». Мне сообщают, что при рассмотрении плана Детгиза где-то «наверху» было отмечено, что моя статья правильная и какие бы, мол, мною ни руководили соображения — я права… Значит, кто-то уже и «наверх» сообщил о каких-то моих «соображениях». Признаюсь, минут 10 я была вне себя от ярости, я готова в суд подавать за клевету.

44. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

13 апреля 1954. Москва.[77]

Дорогой Алексей Иванович.

Сейчас еду в Союз, на доклад Кассиля о правде жизни.

Вчера я была в «Литер. Газете», там получен на 15 страницах протест против моей статьи и статей Дроздова и Кон[78], подписанный Яковлевым, Томаном и Михалковым[79]. Страниц 5 газета напечатает.

45. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

29 мая 1954. Москва.[80]

Дорогой Алексей Иванович. Сегодня в Литературке статья Томана, Михалкова и Яковлева против меня[81]. Но это мелочь по сравнению со статьями против Пановой и Зорина[82]. Жду вестей.

46. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

4.VII.54. Ленинград.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Дел — и огорчительных и просто хлопотных и трудных — навалилось на меня по возвращении тьма-тьмущая.

Я — не председатель, а член бюро, но не такой скромный, как Вы думаете. Уже на первом заседании мне пришлось как следует отчитать Вашу подругу Ксюшу Меркульеву[83], которая позволила себе весьма двусмысленно похвалить Вашу последнюю статью в Литгазете[84].

— Здесь придраться не к чему, — заявила она.

— А в первой? — спросил я.

— Там было много несправедливого.

— По отношению к кому?

— По отношению ко всем, — отвечала Ваша подруга, после чего и получила от скромного члена бюро по рукам.

В мое отсутствие бюро затеяло предсъездовский сборник — на 15 листов. Задуман он неплохо, а что получится — неизвестно.

Обо мне пишет Привалова. После того как я забраковал ее детгизовское предисловие, перо ее, вероятно, местию дышит, а не только глупостью.

Меня просят написать (вернее, дописать) о Горьком и о Данько[85].

Таких на первый взгляд мелких, а по существу весьма трудоемких работ я успел набрать уйму.

О работе серьезной и большой пока и думать невозможно.

47. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

Глухово. 17/VII 54.

Дорогой Алексей Иванович.

Теркин, говорят, в аду[86], но я в раю. Знали бы Вы, какая тут благодать.

Приехала я сюда, дивно выспалась на сеновале, сейчас сижу под вишнями, в тени, и пробую писать статью о рассказах. Вишни уже красные, сами лезут в рот; прохлада; кузнечики стрекочут; тишина.

Хорошо так, что плакать хочется.

Спасибо за письмо. Вождь Вашей души, Ксана Меркульева, очень отстала: она находит, что моя вторая статья — благопристойна[87]… Ошибка! Мария Павловна[88] объявила эту статью более нигилистической, чем первая: Чуковская отрицает всю литературу, кроме 30-х годов. Почему Чуковская взяла Макаренко, а не Вигдорову или Георгиевскую… Честное слово.

Я же эту статью ненавижу из-за трех рюриковских абзацев[89].

Карпова, перед сдачей книги в набор, еще раз вздумала прочитать мою книгу[90] и обнаружила в ней:

1) нигилистическое отношение к «Почемучке»;

2) нигилистическое отношение ко всей литературе, кроме Житкова;

3) нигилистическое отношение к примечаниям (я там пишу, что обычно примечания пишутся очень сухо).

Я ей сказала:

— Как Вы любите, однако, слово нигилистический!

Она только ноздрями шевельнула.

Это неглупая, толковая, очень злая чиновница. Чиновница до мозга костей. Мне понадобились ножницы и скрепки, когда я сдавала рукопись. Секретарши не было в ту минуту в комнате. Я обратилась к ее превосходительству Карповой. Она принялась искать, говоря:

— Я не в курсе этих деталей!

_____________________

Скоро ли выйдет Ваша детгизовская? Скорее бы.

Анна Андреевна[91] о Вас вспоминала и спрашивала. Она сказала:

— Очень мне понравился Ваш друг. Только почему у него такое печальное лицо?

Я хотела ответить, что и у нее невеселое, но воздержалась.

48. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

27/VIII.

Дорогой Алексей Иванович. Статья в Детгизовском житковском сборнике принята[92], но неизвестно, выйдет ли, потому что Вера Степановна протестует против ее опубликования. (Статья, видите ли, «формалистична» и затушевывает социальную сущность творчества Житкова…) Статья о Житкове в «Лит. Газете» лежит уже 5 месяцев — принятая и набранная[93].

_____________________

Я в городе. Яростные доносы, которые пишет на меня в Детгиз Вера Степановна, побудили меня вернуться раньше, чем я хотела. Как Вы были мудры, когда отказали ей в воспоминаниях! А я еще Вас тянула, стыдно вспомнить… За мою статью бьется Кон — очень самоотверженно, очень настойчиво. Вера Степановна составитель, Лидия Феликсовна внештатный редактор. Кто победит? Неизвестно. Я молчу и жду.

У меня есть опасения, что Вера Степановна не оставит в покое и книгу.

_____________________

А Вы и не знаете, как Вы меня недавно выручили. В Глухове меня одолели культурные деятели с картонажной фабрики: выступить в клубе и прочесть Миклуху[94]. У меня с собой моей книги не было, я написала в Москву с просьбой прислать. К назначенному дню книга не пришла. Тогда я взяла «Пакет» и с огромным успехом прочла его вместо Миклухи.

Вот.

49. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

29.VIII.54.