— В рай такие идеи. Пойдем, я отвезу тебя в местечко получше, — Ритчи ухватился за конец сачка, открыл им дверь и торопливо зашагал, как будто его тянула вперед какая-то невидимая сила. На своих худых мускулистых ногах он в несколько больших шагов пересек холл, сопровождаемый хихиканьем девушек, которые только что выскочили из бокового коридора. Среди них была Марианна.
– Да. Я ходил по ней несколько раз. По долгу службы – в семьдесят втором году был военным полицейским.
— Марианна, у меня еще не было случая сказать тебе, — заговорил с ней Карев. — Я здесь сегодня последний день…
– Вот как? А в другой раз? Кажется, в шестьдесят восьмом? Кем?
– Поваром.
— Я тоже, — оборвала она его, глядя вслед удаляющемуся Ритчи. — Прощай, Вилли.
– О! А мне показалось, вы делали что-то опасное.
Она равнодушно отвернулась, а Карев машинально коснулся рукой лишенного щетины лица. Разозленный, он некоторое время провожал ее взглядом, а потом быстро двинулся к двери, чтобы догнать Ритчи. Его молодой коллега жил недалеко, а потому ездил на дорожном автомобиле с низкой подвеской, который казался странным в сравнении с комфортабельным, основательным болидом. Карев опустился на пассажирское кресло возле Ритчи и мрачно отвернулся к боковому окну. Он был потрясен реакцией Марианны, которая вдруг перестала видеть в нем человека. В душе он задавал себе вопрос, задело бы это его так сильно, если бы он действительно остыл? Афина была его женой, но он в некотором смысле ждал именно такой перемены, зато Марианна была для него просто женщиной, которая регулярно давала ему понять, что пойдет за ним, если он позовет, и по каким-то необъяснимым причинам он был уверен, что его мнимое закрепление не повлияет на их дружбу.
– Так оно и было. Я готовил. Так, значит, вы живете в районе красных фонарей?
— Вот мы и прибыли, — сказал Ритчи въезжая на стоянку.
— Прибыли? А куда?
– Ничего подобного. Сейчас это вполне респектабельный район. Человек, у которого я снимаю квартиру, рассказал, что во времена французов улица называлась рю Катине, считалась очень фешенебельной, но отличалась дурной славой: шпионы, двойные агенты, мрачные бистро, дорогие куртизанки и частные опиумные притоны. Во времена американцев улица опустилась, а потом коммунисты вычистили всю грязь и дали ей название Донгхой – улица Генерального Подъема. Обожаю их глупые названия.
— В Святыню Астарты.
– А я бы голосовал за рю Катине.
— Езжай дальше, — буркнул Карев. — Даже когда я был исправен, меня никогда не тянуло в бордели, а…
– Я бы тоже. Можете так ее и называть. Или Тудо – большинство людей вас поймут. Моя квартира, – добавила она, – построена французом. Высокие потолки, низкие окна, красивая раскрошенная гипсовая лепнина, потолочные вентиляторы и никакого кондиционирования. Очаровательная квартирка. Обязательно вам покажу, если у нас хватит времени.
— Не волнуйся, Вилл, — прервал его Ритчи, выключая двигатель. — Никто не заставляет тебя подниматься наверх, и, надеюсь, ты не против, чтобы я немного заработал.
– Кстати, о времени...
Кареву снова показалось, что им манипулируют, что его водят за нос, но он вышел из машины и пошел ко входу в Святыню. К ним подошла стройная девушка, окутанная блеском, испускаемым голубовато-фиолетовым световым ожерельем, и протянула кассету для денег. Бросив взгляд на гладко выбритый подбородок Карева, она тут же перестала интересоваться им и повернулась к Ритчи, который вынул из сумки стодолларовый банкнот и бросил его в кассету.
– О\'кей. – Сьюзан встала. – Давайте отправим факс.
— Астарта приглашает вас в свое жилище, — прошептала девушка и провела их в большой бар, занимавший весь первый этаж здания.
Она подошла к факсимильному аппарату в алькове, и я последовал за ней. Сьюзан что-то написала на бланке корпорации и подала мне листок. Там значилось \"Уэбер – 64301\".
— Не понимаю, — сказал Карев. — Мне казалось, что деятельность этих заведений заключается в том, что девушки платят вам, а не наоборот.
– Это мой пароль, – сообщила она. – Чтобы они знали, что это я и что я... как это...
Ритчи тяжело вздохнул. — Неужели все бухгалтера такие непрактичные? Конечно, они, нам платят, но и заведение должно иметь с этого какой-то доход. Эти сто долларов за вход обеспечивают ему избранность и покрывают расходы на содержание, а мужики, вроде меня, все равно зарабатывают, получая плату с девушек.
– Не под контролем.
— О! И сколько же ты можешь получить?
– Вот именно. Если в числе содержится девятка, это значит, что я передаю под принуждением. Я под принуждением?
Ритчи пожал плечами, проталкиваясь сквозь толпу к бару.
– Без комментариев. Теперь я должен это подписать. Так?
— Двадцать новых долларов за успокоение.
— Теперь я понимаю, почему это заведение приносит доход, — насмешливо сказал Карев.
– Так. Кто-то на том конце должен знать вашу подпись.
— Что это за намеки, ты, замороженное яйцо? — резко спросил Ритчи. — Думаешь, что я не верну этой сотни? Подожди, и увидишь сам. Что ты пьешь?
– Вероятно.
— Виски.
Сьюзан дала мне ручку, и я подписал бланк.
Наконец Ритчи добрался до зеркальной стойки и приложил к глазу автобармена свой кредиск.
– Как возбуждающе! – проговорила она.
— Одно шотландское и одно заправленное, — сказал он.
– Вы очень легко возбуждаетесь.
Тут же в отверстии показались два запотевших стакана. Край одного из них светился нежным розовым светом, показывая, что он содержит что-то еще, кроме алкоголя. Карев взял ничем не выделяющийся стакан и, хлебнув слегка успокаивающий напиток, критически осмотрелся. Большинство присутствующих были исправными разного возраста. Хостессы, одетые в световые ожерелья, кружили между столиками и кабинами, как колонны застывшего огня. В зале находилось и несколько остывших, одетых, как он с облегчением заметил, совершенно обычно и болтающих с приятелями с самым беззаботным видом.
Она заправила листок в аппарат, и я увидел, какой набрала номер: 703 – региональный код северной Виргинии. Остальные цифры я не знал. Аппарат звякнул и начал заглатывать листок.
– Неплохо! – обрадовалась Сьюзан. – С первой попытки.
— Будь спокоен, Вилли, — сказал Ритчи, как будто читая мысли Карева. — Это нормальное заведение, и никто не будет на тебя наговаривать.
Факс прошел, и она заявила:
Опасения, охватившие Карева при мысли о перспективе проведения всего вечера в обществе Ритчи, вдруг усилились.
– Это повод, чтобы выпить. – Подошла к холодильнику и смешала два стакана джина с тоником. А когда вернулась, аппарат снова звякнул. Сьюзан вынула листок с отправленным сообщением и опустила его в уничтожитель бумаг.
— Я не особый поклонник запретов, — равнодушно сказал он, — но разве ты не знаешь, что остывшие мужчины не любят, когда их причисляют к потенциальным гомосексуалистам?
Вскоре пришел ответный факс, я взял его с лотка и узнал знакомый почерк: Привет, Пол. В последние пятнадцать минут вы заставили нас поволноваться. Рал получить от вас сообщение и надеюсь, что все хорошо. Продолжим связь по электронной почте. Госпожа У. получила инструкции. Успехов. К.
— Прошу прощения, профессор? А что я такого сказал?
Я уставился на листок – слова из другой галактики, будто со мной вышли на связь пришельцы или сам Господь Бог. Но это был всего лишь Карл: его хватку и руку я узнаю из всех других.
— Почему кто-то должен на меня наговаривать?
Сьюзан уже сидела за столом и выходила в Интернет, а я тем временем уничтожил послание Карла. А затем подкатил к ней стул.
— Я уже сказал, что прошу прощения, — Ритчи одним глотком выпил содержимое стакана и улыбнулся. — Не горячись так, парень. Я считаю, что все запреты нужно нарушать. Это единственный интеллигентный образ жизни.
— Все запреты?
– Ну вот, контакт есть, – сообщила Сьюзан. – Он желает, чтобы начали вы.
— Точно.
– Передайте, что мне назначена встреча в иммиграционной полиции завтра в восемь ноль-ноль. Цель неизвестна.
Сьюзан застучала по клавишам и получила ответ:
— Ты в этом уверен?
Ваш паспорт все еще у них?
— Абсолютно, — Ритчи отставил стакан. — Выпьем еще по одной, — предложил он.
Да. И виза тоже, – набрала она.
— На, возьми это, я едва пригубил.
Сказав это, Карев оттянул в поясе брюки Ритчи и вылил туда содержимое своего стакана, после чего отпустил эластичный материал, который с хлопком вернулся на место.
– Пустите, – попросил я ее. – Вы не должны смотреть на экран.
— Что ты?.. — опешил Ритчи, у которого слова застряли в горле. — Что ты делаешь?
Сьюзан покосилась на меня, встала, забрала свой джин и отошла в сторону.
— Нарушаю запрет, касающийся вливания алкоголя кому-нибудь в штаны. Я тоже хочу жить интеллигентно.
Сообщите, что произошло в аэропорту? – потребовал Карл.
— Ты что, спятил? — Ритчи посмотрел на мокрое пятно, разливающееся вниз по его худым ногам. Потом с растущим гневом, сжимая кулаки, поднял взгляд на Карева, — Я тебя за это в отбивную превращу.
Я глотнул из стакана и начал печатать краткий, но полный отчет, который занял у меня десять минут. И кончил словами: Считаю, что задержание и допрос были случайно-выборочными. Но могли поставить под удар задание. Решение за вами.
— Попробуй, — серьезно ответил Карев. — Но помни, что тогда ты потеряешь сто долларов, которые заплатил за вход сюда.
Карл ответил не сразу, и я представил, как он сидит в кабинете с другими людьми: Конуэем, кем-нибудь из ФБР и управления и бог знает с кем еще. Наконец ответная депеша пришла и оказалась намного короче разговора в Виргинии: Решение за вами, Пол.
— Значит, ребята не ошибались относительно тебя.
— В каком смысле?
Я побарабанил пальцами по столу, отхлебнул еще из стакана и вернулся к клавиатуре – не хотел тянуть слишком долго, будто колебался. \"Да\" или \"нет\"? Все просто. И я ответил: Не исключено, что решение останется за полковником Мангом, – подумал, что это отговорка, и добавил: Если я получу обратно паспорт, то буду продолжать выполнение задания. После чего нажал на кнопку отправления.
Ответ пришел моментально: Прекрасно. Если вас вышлют, мы будем знать, что вы сделали все возможное.
— B таком. Что ты такой же подозрительный, как часы за два доллара, — Ритчи резко придвинул свое лицо к лицу Карева. — Мы все знаем, почему Баренбойм так тащит тебя вверх. Куда это вы пропали, когда уехали якобы в Пуэбло?
Существует еще третья возможность, – напечатал я.
Карев, который за всю сознательную жизнь никого не бил, ударил Ритчи кулаком по шее. Правда, нанес он удар непрофессионально, тем не менее высокий Ритчи повалился на колени, хрипя и с трудом хватая воздух. Откуда ни возьмись, из полумрака выскочила группа крепких бабенок в кожаных шлемах на головах. Они схватили Карева под руки и вывели из бара. В холле его некоторое время подержали неподвижно перед хеледетектором, чтобы компьютер запомнил его лицо и внес в список нежелательных посетителей, потом свели по лестнице вниз и отпустили. Входящие в Святыню мужчины высказывали шутливые предположения, по какой это причине выбрасывают из борделя остывшего, но ему было все равно. Долгое время в нем нарастало желание ударить кого-нибудь, а он был благодарен Ритчи за то, что тот дал повод для этого. В правой руке, как воспоминание от нанесенного удара, осталось покалывание, похожее на электрические импульсы. Мысленно он почти согласился с Афиной.
Они в Виргинии подумали и об этом.
Только гораздо позднее, когда он накачался виски, его стала мучить мысль, что Ритчи — человек, вовсе ему не близкий — проболтался, будто знал о его «тайных» связях с Баренбоймом. А ведь и Баренбойм, и Плит делали все, чтобы не допустить утечки информация, указывающей на связь Карева с Е.80. Неужели сведения все же просочились?
Устройте так, чтобы госпожа Уэбер знала, если вас задержат. Договоритесь о встрече или телефонном звонке и попросите ее сообщить нам, если не выйдете с ней на связь в условленное время или в условленном месте.
Погружаясь в сон, он видел перед собой опасные столетия, а потому ему снова снилось, что у него тело из стекла.
Благодарствую, – ответил я. – Сам знаю, как подать знак о провале.
Но Карл был пунктуалистом, так что сбить мне его не удалось.
Глава ШЕСТАЯ
Нет ли слежки за госпожой Уэбер? – спросил он. – Не видели ли вас где-нибудь еще, кроме ресторана гостиницы?
Утреннее небо над аэропортом, ясное, чистое и безоблачное, если не считать огромного столба тумана, окружающего туннель тихих стартов, слепило глаза. Относительно теплый воздух сразу над землей попадал в этот столб из-за разности магнитных полей и быстро поднимался вверх, превращая туннель в невидимый реактивный двигатель, выбрасывающий газы в верхние слои атмосферы. Карев, прибывший в аэропорт заранее, посмотрел старт нескольких самолетов, которые подъезжали к основанию столба из туч, поднимались вертикально вверх и исчезали. Он напрягал зрение, пытаясь увидеть, как они выскакивают вверху и ложатся на курс, но глаза разболелись, и он бросил это занятие.
Я посмотрел на Сьюзан.
Вскоре он понял, что ошибся, приехав в аэропорт так рано. Кратковременное действие выпитого вчера алкоголя прошло, оставив ему взамен плохое самочувствие. К тому же у него было слишком много времени для обдумывания своего ближайшего будущего. Было вполне возможно, что уже сегодня он примет участие в боевой акции бригады антинатуристов. Каждый раз эта мысль потрясала его с новой силой, и он вглядывался в далекие вершины Скалистых гор со смешанным чувством ностальгии и, горечи. Я не хочу ехать в Африку, думал он. И уж совсем не хочу иметь дело ни с какими натуристами. Что я здесь делаю? В нем вдруг вновь проснулся гнев на Афину.
– Там хотят выяснить, нет ли за вами слежки?
Ругаясь себе под нос, он двинулся в сторону ряда телефонных будок, но вспомнил, что ему нечего ей сказать. Конечно, он мог сообщить ей, что уезжает за границу, но ведь было известно, что когда компьютер Фармы введет вызванные его отъездом изменения в кредитную систему, то автоматически уведомит ее об этом. Что же касается чувств, то он хотел сказать ей: «Смотри, что ты наделала. Из-за тебя я еду в Африку, где могу погибнуть от рук какого-нибудь натуриста». Но ему не было дано пережить даже такого детского удовлетворения, отчасти из-за гордости, отчасти потому, что человек, которому он хотел это сказать — прежняя Афина — перестал существовать. Что он мог получить от разговора с враждебно настроенной к нему незнакомкой, которая жила теперь в теле Афины? Он понял, что гордился когда-то своим старомодным моногамным супружеством — связью, пережившей его мнимую импотенцию всего на несколько часов. Даже тон, каким она сообщила ему эту новость, говорил сам за себя. По ней не было видно никаких признаков сожаления или других чувств, за исключением презрения к тому бесполому существу, которое когда-то было ее мужем. И это спустя всего несколько часов! Спустя несколько паршивых…
– Откуда мне знать? Не думаю. В этом месяце не моя очередь.
Она полагает, что нет, – набил я. И поскольку сам профессионал и не привык обходить вниманием каверзные аспекты бесконечных каверзных вопросов, тут же допечатал: Мы провели день, осматривая достопримечательности. Сайгон. Кучи.
Он вдруг заметил, что люди в зале ожидания для отлетающих внимательно смотрят на него, перестал сжимать кулаки на саквояже и вымученно улыбнулся одетой в розовое женщине, сидевшей рядом, держа на коленях грудного младенца. Она не среагировала, только подозрительно поглядела на него. Он отвернулся и пошел к автомату с чаекофем. Повернув диск, он заказал порцию горячей жидкости, рассеянно выпил ее, а когда объявили его рейс, встал на движущуюся ленту рядом с другими летящими на восток пассажирами. Первое содрогание эскалатора, означавшее начало путешествия, наполнило его паническим страхом. Заставив себя расслабиться, он стал дышать ровнее и делал это вплоть до входа на борт самолета, где его поглотило беспокойство о собственной безопасности во время полета.
Я так и слышал: \"Что? Что ты делал? Ты что, ненормальный?\"
За сорок лет своей жизни он совершил не менее тысячи путешествий на самолетах и не мог вспомнить ни одного, во время которого не заметил бы какого-нибудь маленького, но потенциально смертельного дефекта в самой машине или в ее обслуживании. Это мог быть едва ощутимый запах горящей изоляции, влажный след на швах баков на крыле или какой-то необычный тон в шуме двигателя — мелочи, на которые не обратит внимания профессионал, но которые слишком бросаются в глаза слегка образованному дилетанту. На этот раз не понравилась бутылка со сжатым газом, которая в случае катастрофы должна была заставить выскочить из обшивки кресла перед ним большой пластиковый мешок, который предохранял от сотрясения. Бутылка стояла косо относительно шейки баллона, и вполне возможно, что крышка отошла и газ улетучился.
Но ответ был иным: Надеюсь, провели приятный лень. Однако я знал Карла и понимал, как он взбешен.
Он хотел спросить стюарда, как часто проверяют бутылки с газом, но тут рядом с ним заняла место пассажирка в розовом. Она безуспешно пыталась отцепить ремни сумки, в которой находился ребенок. Это была та самая женщина, которая сидела возле него в зале ожидания.
Не хотелось объясняться, но я все же напечатал: Хорошее прикрытие и возможность воспользоваться ее знаниями о положении в стране. И добавил: На этот раз я здесь без своего взвода.
— Вы позволите? — обратился он к ней, а затем освободил край одного из пластиковых покрывал сумки от пружинного замка на ремне, и тот без труда расстегнулся.
Ответ Карла оказался кратким, но выразительным: Принято.
— Спасибо, — сказала пассажирка.
Эта тема была закрыта, поэтому я продолжал: Приятель госпожи Уэбер свяжется к консульством по моему поводу.
Она вынула молчащего ребенка и посадила его себе на колени. Карев сложил сумку и сунул ее под сиденье, а потом откинулся в кресле, думая, сказать ли соседке, что застежка на ремне выглядит опасно слабо. В конце концов он решил этого не делать — пассажирка относилась к нему с явным недоверием, даже враждебностью — но все же, не переставая, думал, какой странной показалась ему на ощупь стальная обшивка. В одном месте металл был тонким, как бумага, как будто — откуда-то из глубины сознания всплыла беспокоящая мысль — им пользовались слишком долго. Современные виды семьдесят третьей стали служили много десятков лет, прежде чем…
Мы уже это сделали, – отстучал Карл. – Вы там что, создаете шпионскую сеть?
Ай-ай-ай! Мы немножко рассердились? В разговоре я бы промолчал, но на электронную почту надо отвечать, и я напечатал: (.
Он откинул со лба волосы и под защитой этого жеста искоса взглянул на незнакомку. Ее бледное лицо с правильными чертами казалось нормальным и сдержанным, и он немного успокоился, почти стыдясь того, о чем только что подумал. Когда двести лет назад стали доступны усовершенствованные биостаты, власти быстро установили, где кроется основная опасность злоупотребления ими. Нелегальное введение биостатов особам несовершеннолетним каралось так сурово, что подобные случаи были почти неизвестны, хотя в самом начале отметили ряд странных и неэтичных случаев. Самыми частыми и наиболее трудными для искоренения оказались случаи злоупотребления биостатами, которые совершали родители в отношении собственных детей. Влюбленные в своих чад матери, чаще те, которые не подлежали продолжению жизни до бесконечности, останавливали время, пытаясь обессмертить своих детей, когда те были еще маленькими. Вместе с введением фактора неизменности в механизм воспроизведения клеток физическое развитие ребенка останавливалось. То же самое происходило и с умственным развитием, поскольку складкообразование мозга, необходимое для увеличения площади коры, прекращалось. Ребенок, навсегда «замороженный» в возрасте трех лет, со временем мог бы стать очень развитым, даже ученым, но, не имея выхода к высшим функциям разума, оставался вечным ребенком.
Карл был явно в веселом настроении да к тому же на людях и отбил ответное: ).
Бывали и случаи злоупотребления биостатами по чисто деловым причинам. К самым громким принадлежало дело Джона Сирла, мальчика с удивительным сопрано, которого родители «заморозили», когда ему было одиннадцать лет, только по той причине, что он был единственным кормильцем семьи. Этот случай, как и большое количество молоденьких актеров, которые остались подозрительно инфантильными, заставили ввести суровые законы и точный контроль за производством и распределением биостатов. Легальное введение средства несовершеннолетним случалось теперь только в случае неизлечимой болезни. Обеспечивая организму больного ребенка неизменность, его спасали от немедленной смерти. Это, однако, не решало моральной проблемы, заключающейся в том, что болезнь сохранялась и укреплялась. Даже тогда, когда дальнейшее развитие медицины находило смертным соответствующие лекарства, страдающий той же болезнью бессмертный ребенок оставался неизлечимо больным, поскольку образ его тела был закодирован в клетках раз и навсегда.
– На этой клавиатуре, случайно, нет значка оттопыренного среднего пальца? – спросил я у Сьюзан.
Она рассмеялась.
Еще одной из начальных проблем было использование биостатов в неуместных целях. В период горячечного соперничества между фирмами-производителями, когда каждый день тратились огромные средства, чтобы спасти как можно больше больных, стоящих на пороге смерти, оказалось, что некоторые хозяева одаряют бессмертием своих собак и кошек. Введенные со временем инструкции ограничивали употребление биостатов ветеринарами, но конные скачки и другие развлечения, в которых настоящий возраст животных играл важную роль, пережили катастрофу сродни землетрясению. Благодаря тому, что биостаты приводят каждый нормальный здоровый организм в отличную форму, родилась мода на мясо бессмертных коров, овец и свиней, которая впоследствии не исчезла, даже к концу двадцать второго века…
– Что, совсем вас достали?
Почувствовав на себе взгляд, Карев повернул голову. Ребенок, сидевший на коленях матери, откинул одеяло, и его розовое, кукольное личико освещал теперь яркий свет, проникающий в окна самолета. Голубые глазки — мудрые, хотя и обращенные в себя из-за детской неразделимости их «я» с внешним миром — смотрели на Карева. Он инстинктивно отстранился, когда младенец протянул к нему пухлую ручку. Заметив его реакцию, мать прижала ребенка к груди. Некоторое время она вызывающе смотрела Кареву в глаза, затем взгляд ее скользнул в сторону и остановился где-то на горизонте личной вселенной, в которую не имел доступа ни один мужчина.
– Стараются. Начистили задницу, а теперь принялись за яйца.
Шестимесячный ребенок, с неприязнью подумал он. Младенец выглядел шестимесячным, но вполне возможно, ему было столько же лет, как и Кареву. Еще какое-то время он вслушивался в нарастающий стон двигателей самолета, затем встал с кресла и прошел назад в поисках свободного места. Единственное не занятое находилось возле бортового стюарда. Карев тяжело опустился в свободное кресло и сидел, постукивая пальцем по зубам.
А Карлу тем временем настукал: Располагаете ли дополнительной информацией по сути моего задания?
— Она подействовала вам на нервы? — сочувственно спросил стюард.
Пока нет, – отбил он.
— Кто?
Лаже не определили местонахождение той идиотской деревни? – уточнил я.
Стюард кивнул вперед салона.
На что герр Хеллман ответил: Это не имеет никакого значения, если вы не располагаете возможностью перемешаться. Вы не должны этого знать до того, как встретитесь с полковником Мангом. Сообщим вам, когда (если) доберетесь до Хюэ.
— Миссис Дениер, Летучая Голландка, — объяснил он. — Иногда мне кажется, что она должна платить за два билета.
А я подумал, что они определили местонахождение деревни или всегда его знали. И еще: название деревни не Тамки. Они его, разумеется, изменили на случай, если здесь меня возьмут в оборот и я сломаюсь. Никакой Тамки, по моему твердому убеждению, не существовало.
— Вы ее знаете?
– Тамки что-нибудь значит по-вьетнамски? – спросил я у Сьюзан.
— Все летающие на трассе до Лиссабона, знают миссис Дениер.
– Напишите.
— Она часто путешествует? — спросил Карев, стараясь выказать только легкий интерес.
– Я написал.
— Не так часто, как регулярно. Каждый год, весной. Кажется, тридцать лет назад на этой трассе разбился самолет, в котором летела она, ее муж и ребенок. Муж погиб.
– Вьетнамский язык – тонический, – объяснила она. – Все зависит от тона, дифтонгов и тому подобного. Спасибо французам – дали им латинский алфавит. Но я не могу перевести, если не слышу произношения или не вижу значков тона.
— О! — сказал Карев и подумал, что больше ему ничего знать не надо. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий пластиком, и выглянул в окно. Самолет как раз двигался с места.
– Это может быть деревней? Названием места?
— Она отсидела десять лет за введение биостата ребенку и с тех пор нет весны, чтобы не появилась.
– Не исключено. Но Там, например, в зависимости от произношения значит \"мыться\" или \"сердце\". А произношение определяют значки тона. Там кай – \"зубочистка\". Там лой – \"воздушный шарик\". Понимаете, что я хочу сказать?
— Неслыханная история.
– Да... А как насчет Ки?
— Похоже, таким образом она хочет воскресить прошлое или ищет такой же смерти, но я в это не верю. Наверное, у нее дела по ту сторону океана. Женщины так долго не отчаиваются.
– Ки – в основном приставка. Ки-коп – \"неприятный\", киканг – \"аккуратно\", ки-кео – \"совершать сделку\" или \"жаловаться\".
Самолет добрался до центра стартового туннеля, и рев двигателей достиг предела. Этой фазы полета Карев больше всего не выносил — когда машина начинала подниматься, у нее не было достаточной скорости, а у пилота времени для реакции, чтобы ее спасти, если бы отказали двигатели. Кареву захотелось мысленно отвлечься от полета.
– Может это быть выдуманным именем?
— Простите, — сказал он. — Я не расслышал из-за двигателей.
– Вполне возможно. Не похоже на название места.
— Я сказал, что женщины не ходят в трауре так долго.
Я посмотрел на экран и прочитал: Вам понятно?
— Как долго?
И ответил по-военному: Прием подтверждаю. Что имело разный оттенок значения в зависимости от того, с кем говоришь и как протекает беседа. В данном случае моя фраза означала \"да\". А чтобы проверить их реакцию, добавил: Следует ли мне выяснять местоположение деревни?
— Из того, что я знаю, не менее тридцати лет. Трудно поверить, правда?
На что немедленно получил: Ни в коем случае. Никого не опрашивайте и не сверяйтесь с картами. Карты отличаются неточностью – многие населенные пункты имеют одинаковые названия. Мы свяжемся с вами, когда (если) вы доберетесь до Хюэ.
Карев покачал головой, думая о перетертом замке сумки. Значит, он износился до такой степени за тридцать лет. Входя в атмосферу, самолет подозрительно закачался, и Карев, держась за подлокотники кресла, задал себе вопрос, не исполнится ли сегодня желание миссис Дениер.
Принято, – ответил я. – Как продвигаются дела с именами подозреваемых и именем жертвы?
Глава СЕДЬМАЯ
Сужаем список, – сообщил Карл и, в свою очередь, задал вопрос: Если будете свободны, куда намерены направиться завтра?
Сужаю список, – отбил я.
Не только полковник Манг, но и мы хотим знать ваши планы, – парировал Карл.
Было далеко за полдень, когда самолет Объединенных Наций из Киншасы, скользя с почти баллистической скоростью на северо-восток, пролетел над редкими постройками округа Нувель Анверс я заложил вираж в сторону лесной поляны.
Я посмотрел на Сьюзан.
Когда в тот же день, только раньше, Карев летел самолетом из Лиссабона, он с надеждой смотрел на реденькие деревца и кустики, придававшие североафриканской саванне идиллический вид. Он имел весьма туманное понятие о том, где располагается бригада антинатуристов, которой Фарма по контракту доставляла лекарства. Если бы оказалось, что это где-то в районе похожей на парк саванны, ближайшие несколько месяцев прошли бы почти приятно. Однако пейзаж медленно менялся, и в данный момент самолет мчался над вечно зелеными джунглями, в которых, казалось, мог без следа пропасть не только он один, но и все человечество. Его настроение отчаяния и самобичевания еще более углубилось. Он должен был бросить свою безумную мысль вступить в бригаду антинатуристов еще в то серое утро, после разрыва с Афиной. Служба в бригадах проходила на основе добровольности, поэтому, если бы он пошел на попятный, это произвело бы на нее еще меньшее впечатление, чем его первое решение вступить в них. В этом был парадокс его характера — когда ситуация требовала решительности, он покорно приспосабливался, когда же разум подсказывал уступчивость, тогда наперекор логике он становился несгибаем.
– Куда бы завтра поехать, чтобы приятно провести несколько дней?
– В Париж.
Когда машина описывала вираж в сонном, желтом воздухе, Карев на мгновение увидел в нескольких километрах к северу резко локализованную бурю. Он успел только взглянуть высоко в небо, где заметил едва уловимое напряжение полей управления погодой, но посадка закончилась, и деревья закрыли обзор. Машина остановилась в конце поляны, и рев двигателей смолк. Карев отстегнул ремни, встал и двинулся к выходу за четырьмя другими пассажирами, бородатыми молчаливыми исправными. Они спустились по лесенке на примятую траву, где их ждала машина. Они отъехали в сторону просвета между деревьями. Карев остался один, чувствуя себя совершенно потерянным. Он как раз выглядывал через люк, вдыхая насыщенный влагой воздух, когда из кабины на носу вышла пилот — крепкая блондинка с голубой униформе Объединенных Наций.
– А что-нибудь поближе к Сайгону, куда наведываются белые?
Она посмотрела на него с некоторым сочувствием, за что он был ей глубоко признателен.
– Ну, скажем, Далат – французский горный дом отдыха. Железная дорога еще не восстановлена, но туда можно добраться на машине или на автобусе.
Кивнув головой на частокол деревьев, он спросил: — Можете вы мне сказать, как добраться до ближайшей цивилизации?
– Хорошо. Какие-нибудь другие места?
— Вы не Фарму представляете? — спросила блондинка с акцентом, выдающим в ней англичанку или австралийку.
– Тоже французский дом отдыха на побережье – Вунгтау.
— Фарму, — подтвердил он, ободренный тем, что услышал название своей фирмы в совершенно незнакомом окружении.
– Значит, выбор таков: либо горы, либо море? А где этот Вунгтау?
— Не беспокойтесь, они скоро здесь будут. Я привезла кое-что для них. Советую вам сесть и отдохнуть до прибытия грузовика. Здесь такая влажность, что человек раз-два и падает с ног. — Она глянула на его лишенный растительности подбородок и стянула блузку, открыв полный, но очень женственный торс. — На будущей неделе я возвращаюсь в Лапландию, поэтому, пока можно, пользуюсь даровым витамином Д, — объяснила она. Бросив блузку на кресло, она села на лесенке, делая глубокий вдох, как будто хотела максимально подвергнуть груди действию солнечных лучей.
– Чуть южнее отсюда. Могу отвезти вас туда на мотоцикле. Я езжу в это место иногда по выходным.
Сердце Карева стучало, как молот, — он не предвидел всех последствий игры в остывшего. Правда, всемирная мода отошла от экспонирования женской наготы, но женщины обычно не слишком жаловали давно принятые нормы поведения, если оказывались в обществе остывших мужчин.
– Мне надо на север.
— Я подожду внутри, — сказал он. — Боюсь с непривычки обгореть.
– Почему бы вам не переговорить со своим туристическим агентом?
Он сел, удивленный впечатлением, которое произвела на него не слишком привлекательная женщина. Машина внутри нагрелась, Карев закрыл глаза. Он чувствовал себя виноватым, что обманул ее, и это действовало на него, как катализатор…
– Выручайте.
Он не знал, сколько прошло времени до момента, когда его разбудило хлопанье дверц автомобиля. Подойдя к люку, он спустился по лестнице на вытоптанную траву, где снова одетая блондинка тихо разговаривала с невысоким мужчиной, который своими мускулистыми плечами напоминал атлета-тяжеловеса. У прибывшего был большой живот, на который натянулась тонкая ткань его полевого мундира Объединенных Наций, и, хотя он уже седел и лысел, лицо его покрывала серебристая щетина, говорившая всем и каждому о его исправности.
– Вы не хотите принимать от меня помощь.
— Меня зовут Феликс Парма, я начальник транспорта, — представился он Кареву зычным голосом с шотландским акцентом. — Прошу прощения за опоздание. Компьютер предупредил о вашем приезде, но я немного проспал. Нужно было прийти в себя после вчерашнего.
– Извините.
— Ничего страшного, — ответил Карев. Он спустился вниз и пожал протянутую ему руку, болезненно переживая насмешку, читавшуюся в глазах пришельца, внимательно разглядывавшего его лицо. Его задело, что хотя от Пармы несло потом, именно из-за него пилот вновь надела блузку. — Вы работали допоздна? — спросил он.
– Скажите \"пожалуйста\".
— Ну, скажем, что работал, — коротким жестом Парма дал понять, что пил, и усмехнулся. Карев заметил сетку жил на его курносом носу. — А вы? Любите выпить?
– Пожалуйста. – Вот уж не предполагал, что сумею сдержаться в подобной ситуации. На хвост мне сел вьетнамский вариант лейтенанта Коломбо, приходится извиняться перед надутой соплячкой из верхнего среднего класса, и Карл мне крутит хвост по Интернету. Где моя \"М-16\"? Почему ее нет со мной, когда она мне больше всего нужна?
— Бывает. При определенных обстоятельствах, — Карев почувствовал, как поднимается в нем симпатия к этому физически истощенному исправному, который приехал неизвестно откуда и разговаривал с ним вполне нормальным языком. Правда, Кареву было непонятно, почему Парма предпочел так постареть и не закрепился, но во всем другом они могли сойтись.
Я успокоился и снова повернулся к Сьюзан.
— Вы были когда-нибудь в Африке?
– Как насчет Нячанга?
— Нет.
– Недурно, – кивнула она. – Достаточно близко. Приятное побережье, есть где остановиться. Вы знаете это место?
— В таком случае, это необыкновенное явление. Что ты на это скажешь, Вильям?
– Был там три дня на побывке в шестьдесят восьмом. В это время там отдыхают западные туристы?
— Обыкновенны только те, которых нет, — ответил Карев, мысленно мучаясь вопросом: «Зачем Афина это сделала?»
– Как правило, да. Еще достаточно тепло. Вы не будете выделяться, если это вас беспокоит.
— Выпьем, — заявил Парма таким тоном, как будто принимал важное решение. — Помоги мне носить ящики.
– Именно это. – Но еще меня беспокоило, как бы не оказаться в какой-нибудь Богом забытой дыре, где меня могли прищучить так, что не узнал бы ни один соотечественник. Негативный образ мышления. Надо настроиться на успех. – Туда легко добраться? – спросил я у Сьюзан.
Пока Карев таскал вместе с ним от транспортного люка с грузовику больше десятка герметически закрытых контейнеров, пилот причесывалась, сидя на лесенке для пассажиров. Интересно, подумал он, она делает это для Пармы или просто так? В мире, в котором зрелые женщины значительно превосходили численностью исправных мужчин, ему приходилось видеть еще более странные пары.
Перетащив все ящики, Парма небрежно помахал ей рукой на прощание и сел за руль.
– Подброшу. И найду где остановиться, – предложила она. – Все денежные переговоры за мной. И еще я знаю туристического агента, который работает с нашей компанией.
– О\'кей. Значит, Нячанг. Спасибо. – Я повернулся к компьютеру.
— Едем, Вильям, — буркнул он. — Девушка ничего себе, но раз мы собрались выпить, то не будем терять времени. — Он завел двигатель, и они, трясясь и подскакивая, поехали по поляне. Оглядываясь назад, чтобы в последний раз взглянуть на блондинку, Карев снова заметил на расстоянии в несколько километров бурю со странно локализованными границами — клубящаяся колонна серой пыли и грозного пурпура, выглядевшая на фоне заходящего солнца, как гриб ядерного взрыва.
– Передайте им, что я еду с вами, – сказала под руку Сьюзан.
Карев коснулся руки Пармы и, указав на это явление, спросил:
– Непременно, – буркнул я и начал печатать: Предполагаемый пункт следования – Нячанг, если будет возможность добраться и остановиться. Госпожа Уэбер сообщит об изменении планов.
— Что там происходит?
— Это и есть наша боевая акция, — ответил Парма. Грузовик резко повернул и въехал в туннель, вырубленный в джунглях. Уже темнело. — Там мы работаем.
Ясно, – ответил Карл. – Предлагаем оставаться в Нячанге или другом подобном месте вплоть до контакта в Хюэ. Чем меньше передвижений, тем лучше. Сообщите госпоже Уэбер ваш адрес в Нячанге и проинструктируйте проинформировать консульство.
— Не понимаю. Перед посадкой я видел поля управления погодой, но… Доставка с Атлантики такого количества воды должна стоить кучу денег.
– Вы им сказали? – спросила Сьюзан.
— Игра стоит свеч. Эта буря локализована точно над деревней натуристов. Уже три недели. Официально это часть акции по уменьшению влажности воздуха в этом районе Африки, но настоящая причина в другом.
– Да. И они ответили, что это исключено.
— Три недели без перерыва? — недоуменно спросил Карев. — В таком случае, что происходит с людьми внизу?
– Вы им не сказали. Передайте, что вам нужен гид и переводчик.
— Мокнут и разбухают, — со смехом ответил Парма и сплюнул в окно.
— И болеют.
Я намереваюсь придерживаться графика, который предоставлю Мангу, до тех пор, пока не уеду из Хюэ в Тамки, – напечатал я. – Недостающие дни между Хюэ и столицей могут стать причиной неприятностей, когда я окажусь в Ханое.
Если по приезде в Ханой у вас еще останутся проблемы с полицией, свяжитесь с мистером Иганом из посольства, – ответил Карл. – Но сами, если не получите соответствующих инструкций, в посольство не ходите. Подтвердите, что поняли.
— И болеют, — не колеблясь согласился Парма. — Если ты уже когда-нибудь этим занимался, то наверняка предпочел бы устраивать облаву на больных, чем на здоровых натуристов. В этом все дело.
Понял. – Я представил, как доживаю в стенах посольства пятый год, пока госдепартамент США ведет переговоры с Ханоем о моем безопасном отъезде из Социалистической Республики. Гнусная перспектива. – Должен ли я связываться с вами из Хюэ непосредственно или через госпожу У.? – спросил я.
— Должен быть какой-то способ получше.
— Да, есть: газ. Или пыль. Использование того и другого было бы дешевле, легче и быстрее, но Хельсинкская Конвенция связывает нам руки. Натурист может тебя убить, и никто не скажет ни слова, но попробуй царапнуть одного из них хоть стрелой, и беды не оберешься. — Парма включил фары, чтобы разогнать быстро густеющую темноту, и деревья по сторонам дороги как бы сомкнули ряды. — Ты видел когда-нибудь трупы?
И получил следующий ответ: Ни то ни другое. Если вы не зарегистрируетесь в условленной гостинице, мы будем знать, что у вас возникли проблемы. Если поселитесь в гостинице, вас проинструктируют надлежащим образом.
— Нет, — быстро ответил Карев. — Я догадываюсь, что дождь деморализует этих людей.
Кто проинструктирует?
— И это тоже. Начинается с того, что горстка туземцев отделяется от племени и превращается в натуристов. Они строят отдельную деревню и живут грабежами, как в добрые старые времена. Поначалу все сходит с рук, но со временем нормальные разумные бессмертные выходят из себя и обращаются с жалобой к нам. Мы, однако, вмешиваемся не сразу и не боремся с ними. Мы перестали это делать. Сначала наши крепкие дикари замечают, что ни с того ни с сего становится дьявольски сыро, а после нескольких недель проливного дождя в середине лета приходят к выводу, что оскорбили кого-то там, наверху. Ну а потом обычно без труда удается уговорить их присоединиться к бабьему обществу.
Тот, кто с вами свяжется.
Карев взглянул на Парму, который в профиль очень напоминал Хемингуэя.
Что-нибудь еще о моем связном в Хюэ?
— Кому ты, собственно, сочувствуешь?
Нет. Вы поняли место и время встречи?
Да. 32 по вертикали. Слово: закусочная.
— Уж, конечно, не натуристам. Это их дело, как жить: недолго, но весело, проливая кровь, пот и сперму, но они не имеют права убивать других. Это недопустимо, недопустимо до такой степени, что оправдывает разрушение их веры в то, что после зимы наступает лето.
Слово к этому не имеет никакого отношения. Вы поняли инструкции?
На дальнем конце прямой, как стрела, дороги засверкали первые огни.
Да. ): – И добавил: Знаете, я осмотрел тоннели Кучи, шоссе № 13 и мишленовскую плантацию. Отличный танковый край. Вы хорошо здесь развлеклись?
— Хорошо, что создатели Хельсинкской Конвенции не предвидели использование погоды как оружия, — сказал Карев.
Настала очередь отвечать Карлу::(.
— Разве? — Парма рассмеялся. — По моему скромному разумению не ввели такого запрета только потому, что управление погодой является единственным современным повсеместно используемым видом оружия. Ты когда-нибудь слышал о беспорядках на Кубе во время трехлетней засухи в прошлом столетии? Об этом не говорили вслух, но Держу пари, что Штаты уже тогда умели управлять погодой и воспользовались этим.
Надо бы как-нибудь съездить вместе, – набил я.
— Но ты говорил…
Я об этом подумаю, – отозвался Карл. – Учтите, нам необходимо знать, как у вас завтра обойдутся дела касательно Манга. Вы уверены, что госпожа Уэбер понимает, что ей надлежит делать?
— Я говорил о сегодняшнем дне. Достаточно располагать соответствующими средствами, чтобы сконструировать крупное поле управления погодой, и компьютеры такого качества, что рассчитают тебе взаимодействие различных факторов, и вот уже все готово к ведению войны: тихо, тайно, предательски. Можно уничтожать урожай в других государствах или вызывать такую жару, духоту и влажность, что люди, делающие пробор справа, начнут убивать людей, делающих пробор слева. Вот это война, Вильям!
Она очень сообразительна, находчива, энергична. Советую повысить ее в звании.
— Я пo-прежнему не понимаю, на чьей ты стороне.
— Это неважно, пока я делаю то, что должен делать. Меня называют Парма из Фармы.
У меня все, – передал он. – А у вас?
Ни черта у меня больше не было. Но и отвязаться от меня оказалось не так-то просто, и я напечатал: Синтия? Гонолулу?
Огни впереди внезапно рассыпались по сторонам. Грузовик добрался до следующей поляны, окруженной кольцом строений различной величины. Парма остановился перед последним из домиков, два ряда которых образовывали миниатюрную улочку, выходящую к темному лесу.
Мне показалось, что ответ очень долго не появлялся на экране.
— Твоя хата, — объяснил Парма. — Мы собрали ее только сегодня после обеда, и света еще нет, но ты можешь бросить свой багаж. Поедем в наш клуб, а парни тем временем закончат работу.
Карев все еще сомневался.
Мы пока с ней не связывались. Но приготовили вам билеты по маршруту Бангкок – Гонолулу – Мауи.
— Я хотел бы немного освежиться, — сказал он.
Ну так свяжитесь, – напечатал я.
Она занимается расследованием, – ответил Карл. – Но если захочет встретиться с вами, армия тут же предоставит ей отпуск и переправит на Гавайи. Сосредоточьтесь на задании.
— Сделаешь это в клубе. Идем, водка ждет, а время идет. Карев вылез, открыл дверь домика и поставил свой саквояж внутрь, в пахнущую смолой темноту. Всего двадцать четыре часа назад он шел с Ритчи на чужую ему холостяцкую пирушку, и сейчас рассчитывал, что этот вечер не будет похож на тот. «Что делает теперь, именно в эту минуту, Афина?»— мысленно задал он себе вопрос. Снова чувствуя одиночество, он вернулся к грузовику, и тот повез его через поляну к относительно большому геокуполу, где размещался клуб. В округлом помещении, центр которого занимал бар, царила атмосфера, типичная для подобных заведений. На пружинистом сегментном полу расставили складные столики и стулья, а на таблице объявлений висели различные листы и листики, некоторые несомненно служебные, другие, намалеванные каким-нибудь художником-любителем, предвещали будущие развлечения. Хотя здесь было тепло, Карев содрогнулся. Вернувшись из туалета, он застал Парму за столом, на котором стояли две пол-литровые кружки пива.
Дайте мне знать к Ханою, – попросил я.
— До восьми ничего другого не подают, — объяснил Парма. — Говорят, что из-за таких, как я, чтобы не упивались сразу, как свиньи, — он поднял кружку и одним глотком влил в себя ее содержимое. — Мало того, что это недемократично, но еще и наивно.
Самое позднее – к Бангкоку, – согласился Карл.
Карев попробовал пиво. Оно было холодное и имело приятный терпкий вкус, поэтому он не задумываясь последовал примеру Пармы, прищурив глаза, когда защипало в горле.
Принято.
— Мне нравится, как ты пьешь свою кварту, — сказал Парма, употребив слово, обозначавшее когда-то меру емкости жидкостей, а теперь ставшее опознавательным паролем среди пьяниц. — Закажи еще пару.