Касси услышала звук собственного голоса, услышала слова, которые не собиралась произносить.

— Конечно, — ответила она. — Разве когда-нибудь было по-другому?

Холодный ветер прошелся по ее ногам. Чары рассеялись, и остались лишь они вдвоем — она и Алекс, и это начинало казаться нормальным.

— Я пришел не с пустыми руками, — продолжал Алекс. — Сам приготовил.

Он улыбался, и она нерешительно улыбнулась ему в ответ, думая: «Он понимает. Он знает, что держит меня в кулаке». Алекс приподнял рубашку: за пояс его джинсов был засунут аккуратно свернутый квадратный пакет.

— Держи.

Касси взяла пакет, стараясь не смотреть на гладкие, рельефные мышцы на его груди, и развернула фольгу.

— Ты приготовил маршмеллоу с воздушным рисом? Это что, мое любимое?

— Нет, — засмеялся Алекс, — на самом деле ты терпеть не можешь маршмеллоу, но это единственное блюдо, которое я умею готовить, поэтому решил, что ты точно это вспомнишь и простишь меня. — Он взял пастилу у нее из рук и откусил большой кусок. — Я вырос на этом, — произнес он с набитым ртом.

Касси с горящими глазами повернулась к нему.

— Алекс, а я где выросла? — спросила она.

«В Мэне». Она знала ответ еще до того, как он заговорил.

— И кто такой Коннор?

У Алекса от удивления настолько расширились глаза, что она смогла разглядеть золотой ободок вокруг зрачков.

— Твой лучший друг. Откуда ты… Ты все это помнишь?

Она радостно улыбнулась.

— Мне приснился сон, — призналась она. — Я многое помню. Озеро Мусхед, Коннора и… свою маму. Мы ездим туда? Я часто общаюсь с родителями?

Алекс тяжело сглотнул.

— Твоя мама умерла… И когда мы познакомились, ты призналась, что поступила в колледж в Калифорнии, потому что хотела убраться из Мэна как можно дальше.

Касси кивнула. Так она и думала. Интересно, а что Алексу известно о ее родителях? Набралась ли она когда-нибудь храбрости, чтобы открыть ему правду?

— А твои родители где?

Алекс отвернулся к океану. Она смотрела на его профиль, и ее пронзило неожиданное воспоминание: именно так он выглядит за минуту до того, как начинает сниматься в сцене, когда его собственная личность растворяется, а ее место занимает личность героя, которого он будет играть.

— Они живут в Новом Орлеане, — ответил Алекс. — Мы с ними практически не общаемся.

Он потер затылок и закрыл глаза. Касси задумалась: что же он увидел такого, что заставило его замкнуться в себе? Неожиданно резкая боль пронзила грудь, и она с удивлением поняла, что испытывает боль вместо него. Когда Алекс снова повернулся к жене, в его глазах продолжали жить призраки прошлого.

— Ты на самом деле меня не помнишь? — негромко спросил он.

Он сидел чуть в стороне, но она чувствовала жар, словно они касались друг друга. Касси обняла его и вздрогнула, вобрав в себя еще больше его боли.

— Нет, не помню, — ответила она.





На ужин они приготовили в микроволновке попкорн и вместе смотрели комическое шоу «Монти Пайтон». Потом играли в «Войну», обнаружив в кладовой колоду карт. С наволочкой на голове в качестве мантильи Алекс изображал монолог леди Макбет «Прочь, проклятое пятно!», делая реверансы, когда Касси смеялась и аплодировала. Ее глаза сияли, когда он спрыгнул с пустого кофейного столика, который использовал как подмостки. Она не знала Алекса, но он ей нравился. На этом держатся многие браки.

Алекс помог ей встать.

— Устала?

Касси кивнула и позволила обнять себя за талию. Когда они направились вниз по лестнице в спальню, она гадала, как они лягут спать. Они женаты, поэтому Алекс волен спать, где ему заблагорассудится, но у нее был всего один день, чтобы познакомиться с ним заново. Касси надеялась, что у него хватит такта предложить ей переночевать в комнате для гостей. И не могла понять, хочет ли этого сама.

У двери спальни они остановились, и Касси замерла, прижав руки к бокам. Она не могла набраться духа, чтобы посмотреть на Алекса, чей молчаливый вопрос, казалось, заполнил гробовую тишину коридора.

Он приподнял ее подбородок и нежно поцеловал.

— Спокойной ночи, — пожелал он и направился к гостевой комнате дальше по коридору.

Касси секунду смотрела ему вслед, потом вошла в спальню и закрыла дверь. Стянула через голову рубашку, сняла шорты и швырнула их по дороге в ванную на кровать с балдахином. Сняв белье, Касси встала перед зеркалами, которые занимали всю стену возле раковины, обхватила ладонями грудь и поморщилась, увидев небольшую складку на животе. Она не понимала, чем могла привлечь Алекса Риверса.

Потом принялась перебирать бутылочки и флакончики, которыми была заставлена полочка: кремы для лица, скрабы и средства для очистки пор, которые в равной степени могли принадлежать как Алексу, так и ей самой. Она уже расчесала волосы и умылась, когда поняла, что здесь нет зубной пасты. Щеток было две, зеленая и синяя, и Касси не знала, которая ее.

Она проверила шкафчики на стене, но единственное, что обнаружила, — это полотенца нежного персикового цвета и два толстых махровых халата. Она закуталась в один из них и погладила руками тяжелый хлопок. Наверное, паста Алекса у него в ванной, и, конечно же, ему понадобится зубная щетка.

Она не знала, в какую комнату идти, и собиралась уже по очереди стучать во все двери, когда услышала его голос чуть дальше по коридору.

— Жизнь — ускользающая тень. — Дверь была приоткрыта, и в отражении зеркала она увидела стоящего у раковины Алекса с ввалившимися глазами. — Фигляр, который час кривляется на сцене, — бормотал он едва слышно, — и навсегда смолкает…

Ошеломленная Касси, зажав в руке зубные щетки, прислонилась к проему двери. Это был не Алекс. Он превратился в побитого жизнью человека, существование которого — лишь вспышка в чьей-то памяти и дальнейшее забытье.

Касси подавила желание распахнуть дверь и окутать его собственной надеждой. Она не знала этого нового чужого человека, знала его еще меньше, чем знала Алекса, но понимала, что пришла, чтобы помочь.

Она вспомнила о том, что сказал Алекс в полиции, вспомнила ужас в его голосе: «Тебе не понять, что значило потерять». И увидела, что знаменитый Алекс Риверс обнажается так же легко, как и этот незнакомец.

Когда Касси шагнула в ванную, он открыл глаза и увидел ее отражение в зеркале. Ей снова улыбался Алекс, но в самых темных уголках его глаз она видела ужас и оцепенение Макбета. Неужели он всегда был таким? Неужели каждая сыгранная роль становится частью его? Касси знала, что актеры отчасти основываются на собственном опыте, и ей стало мучительно больно при мысли о том, сколько отчаяния скрыто где-то в глубине души Алекса.

— Откуда это у тебя? Столько боли?

Он, потрясенный проницательностью Касси, не сводил с нее взгляда.

— Изнутри.

Она шагнула первая, а может быть, это сделал Алекс, но сейчас он обнимал ее, развязывал пояс халата, проводил руками вдоль ее тела. Зубные щетки упали на пол, и Касси зарылась пальцами в его волосы, спрятав лицо у него на плече. Она медленно погладила его по спине, как будто накладывая шов, сгребая ткань рубашки, пока руки не обожглись о его кожу.

Они жадно целовались, натыкались на стены и дверные проемы, пробираясь назад к хозяйской спальне. Касси упала на кровать, и он распахнул полы ее тяжелого халата, прижал ее руки, позволив луне танцевать на ее коже. Провел языком по изгибу ее лица, под грудью, по линиям бедер.

Касси открыла глаза, пораженная видом его тела над своим. Алекс припал губами к ее животу.

— Красота, — произнес он.

«Он играет».

Как и раньше, эта мысль возникла из ниоткуда, и, когда угнездилась в сознании, Касси начала сопротивляться. Но Алекс давил на нее всем телом. Он обхватил ее лицо ладонями и стал целовать так неистово, что она испугалась, что просто исчезнет. А потом вспомнила чары, которыми он ее сегодня оплетал, и пустоту, которая открылась, как свежая рана, когда она услышала его монолог Макбета.

Когда они слились воедино, Касси поняла, почему они принадлежат друг другу. Он заполнял ее, а она сглаживала его шрамы. Касси обхватила Алекса за шею, удивившись струящимся из уголков глаз слезам, и отвернулась к открытому окну, вдыхая свежую смесь своего запаха, запаха Алекса и бескрайнего океана.

Она уже погружалась в сон, когда над ней заскользил голос Алекса:

— Тебе не нужно ничего вспоминать, Касс. Ты знаешь, кто ты.

— Правда? — улыбнулась она и положила руку Алекса себе на плечо. — Кто же я?

И почувствовала, как спокойствие Алекса окутывает ее, словно благословение. Он прижал ее к себе, туда, где она идеально подходила.

— Ты моя вторая половинка, — ответил он.

Глава 5

В другое время, в другом месте Уильям Быстрый Конь был бы посвященным.

Ему было одиннадцать, когда он среди ночи раскрыл глаза, одновременно видя и не видя ничего вокруг. Стояло лето, во дворе под молчаливым месяцем стрекотали цикады. Но в голове Уилла грохотало, а когда бабушка с дедом подбежали к его кровати, то увидели в его зрачках отражение неистовых голубых разрядов молний. Сайрес Быстрый Конь протянул ладонь поверх пестрого одеяла на кровати внука и схватил жену за руку.

— Wakan, — пробормотал он. — Посвященный.

Несмотря на то что за эти годы многое для сиу изменилось, некоторые привычки отмирали не сразу. Сайрес родился в резервации, видел, как развивались телевидение и автомобили, видел, некоторое время спустя, как человек высадился на Луну. Но он также помнил то, что рассказывал ему отец о сиу, которым приходят видения. Сон о громе — могущественное видение. Если отмахнуться от него, может убить молнией.

Вот почему утром 1969 года дед Уильяма Быстрого Коня отвел его к шаману, Джозефу Стоящему на Солнце, чтобы рассказать о том, что внук стал посвященным.

Джозеф Стоящий на Солнце был древнее самой земли — по крайней мере, так болтали люди. Он сидел с Сайресом и Уиллом на длинной низкой скамье, которая шла вдоль всей стены его деревянной хижины. Разговаривая, он строгал дерево ножом, и Уилл наблюдал, как дерево в его руках сначала превратилось в собаку, потом в орла, затем в прекрасную девушку — меняясь с каждым взмахом руки шамана.

— Во времена моего деда, — вещал Джозеф, — такой мальчик, как ты, пытался бы разобраться в своем видении, когда стал готов к тому, что к нему будут относиться, как к мужчине. И если бы ему приснился гром, он стал бы Heyoka — священным шутом, юродивым.

Джозеф опустил глаза на Уилла, и впервые мальчик заметил, что глаза у шамана не такие, как у других людей. У него вообще не было радужной оболочки — только черные, бездонные зрачки.

— Ты знаешь об этом, мальчик?

Уилл кивнул: по дороге к шаману дед только об этом и твердил. Сотни лет назад Heyokas были юродивыми, людьми, от которых ожидалось странное поведение. Некоторые перемещались исключительно задом наперед, некоторые разговаривали на непонятном языке. Они носили лохмотья и спали без одеял на морозе, а летом кутались в толстую бычью шкуру. Они могли погрузить руки в кипяток и не обжечься — доказательство того, что они намного сильнее других людей. Иногда к ним приходили видения от высших сил, предупреждающие об опасности или о чьей-то смерти. Heyokas могли предотвратить несчастье, но поскольку были Heyokas, то за свои усилия ничего не получали взамен. Уилл терпеливо слушал деда и думал только об одном — как ему чертовски повезло, что на дворе 1969 год.

— Что ж, — продолжал Джозеф Стоящий на Солнце, — ты не можешь быть Heyoka, сейчас двадцатый век. Но тебе обязательно приснится твой сон о громе.

Через три ночи Уилл сидел обнаженный в парной напротив Джозефа Стоящего на Солнце. Он и раньше видел такие парные; иногда их строили подростки и курили кактус в узких кособоких лачугах, «ловили кайф» и тогда бежали голыми по полю и ныряли в ледяные ручьи. Но сам Уилл внутри парной никогда не был. Время от времени Джозеф тыкал в раскаленные камни, которые давали жар. В основном он напевал и монотонно что-то говорил — слоги раздувались и лопались, как фейерверк, прямо перед глазами.

Когда на долину прокрался рассвет, Джозеф отвел Уилла на вершину пологого холма. Уилл предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте, а не обнаженным на скалистом выступе, но перечить деду и Джозефу Стоящему на Солнце не посмел. «Уважай старших» — так его учили. Уилл, дрожа всем телом, делал то, что ему велели. Он стоял лицом к солнцу с распростертыми руками, совершенно неподвижно, стараясь не обращать внимания на шелест травы под ногами удаляющегося Джозефа. Он стоял так несколько часов, пока не стало садиться солнце, и тут ноги его подкосились. Тогда он свернулся калачиком и расплакался. И почувствовал, как содрогается холм, как тают небеса.

На второй день над его головой закружил орел, прилетевший с востока. Он так медленно парил перед глазами Уилла, что тому показалось, будто до него рукой подать.

— Помоги мне, — прошептал он, и орел пролетел сквозь него.

— Ты выбрал непростую жизнь, — прокричала птица и исчезла.

Может быть, прошло несколько часов, возможно, дней. Уилл так хотел есть и настолько ослаб, что едва мог дышать. В минуты, когда разум прояснялся, он ругал деда за то, что он верит в подобную чушь, ругал себя за то, что так легко пошел у него на поводу. Вспомнил об отборочных соревнованиях в школьную баскетбольную команду прошлой весной, о «Плейбое», который спрятал у себя под матрасом, о щекочущем запахе холодного маминого крема фирмы «Пондз». Думал о тех вещах, от которых до образа жизни сиу, как от земли до неба.

«Мы идем, мы идем». Слова прошелестели над равниной, окутывая шею Уилла и поднимая его на ноги. Прямо у него над головой повисла темная, вздыбленная туча. Изможденный, голодный, почти в бреду, он откинул голову и распахнул объятия, желая принести жертву.

Когда в его голове грянул гром, он понял, что больше уже не находится на земле. Высоко взлетев и посмотрев вниз, Уилл увидел девушку. Она была маленькая, худенькая и бежала в метель. Временами ее застилала пурга, и Уилл переставал ее видеть. Ему казалось, что она от кого-то или чего-то бежит, но потом он увидел, что она остановилась. Она стояла с распростертыми руками в самом сердце бури. Она постоянно пыталась оказаться в центре.

— Помоги ей, — попросил Уилл и услышал, как эти слова эхом разнеслись вокруг него сотни раз. Он вновь стоял на земле. Он знал, что ничего из увиденного не вспомнит. Знал, что, даже когда вырастет, это видение будет всего лишь кошмарным сном, врывающимся в его сознание в тяжелые минуты после пробуждения.

Когда разверзлись хляби и хлынул дождь, Уилл закричал под порывами ветра. С широко раскрытыми глазами он наблюдал, как молния рассекает ночь, разрывая мир на две половины, которые покатились к его ногам разбитыми раковинами.



Даже солнце любило Алекса. Касси коснулась пальцами его подбородка, зачарованная тем, что единственный серебристый лучик зари, проникнув в их спальню, упал прямо на ее спящего мужа. У него была темная кожа, оттененная бородкой, и крошечный кривой шрам под самым подбородком. Касси попыталась вспомнить, как Алекс поранился. Она заметила, как у него забегали глаза под закрытыми веками, и задалась вопросом, а снится ли она ему.

Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из постели и, улыбаясь, обхватила себя руками, подумав, что все женщины Америки завидуют ей по праву. Если раньше у нее и были сомнения в законности их брака с Алексом, то теперь они развеялись. Двое не могут так заниматься любовью, если у них нет общего прошлого. Касси засмеялась. Если ее сердце остановится в эту самую секунду, она сможет сказать, что прожила прекрасную жизнь.

«Отличный день, чтобы умереть». Эти слова остановили ее, холодок пробежал по телу, но потом она поняла, что не произносила их вслух. Очнувшись от раздумий, она побрела в ванную и, взглянув в зеркало, коснулась пальцами распухшей нижней губы.

Лекция. Это вступительные слова к лекции, которую читал ее коллега в колумбийском университете. Касси вцепилась руками в мраморную раковину и с облегчением вздохнула, поняв, что это не знамение, а реальное воспоминание. Читался курс о культуре коренных американцев, и эта фраза — часть ритуальной молитвы, которую произносили воины племени перед тем, как бросаться в бой. Касси вспомнила, как уверяла профессора, что тот точно знает, как заинтересовать слушателей.

А интересно, чем сейчас занимается Уилл? Утро четверга — наверное, он едет на работу. Он оставил ей свой телефон. Возможно, позже она позвонит ему в участок, сообщит, что живет в настоящем замке в Малибу, и упомянет, что летит в Шотландию.

Касси почистила зубы, провела щеткой по волосам и аккуратно, тихонько положила все на полочку, чтобы не разбудить Алекса. Потом на цыпочках вернулась в спальню и села на стул в углу.

Алекс негромко храпел. Она наблюдала, как его грудь несколько раз поднялась и опустилась, потом встала, подошла к платяному шкафу в противоположном конце комнаты — там хранились все его вещи — открыла дверцу и замерла.

Шкаф Алекса был в двадцать раз аккуратнее ее собственного шкафа. На полу на деревянной подставке для обуви были выстроены кроссовки, итальянские мокасины и черные оригинальные кожаные туфли под официальный костюм. На подвесной полочке гордо лежали сложенные свитера, шерстяные с одной стороны, хлопчатобумажные — с другой. Сорочки чопорно висели на плечиках из кедра. Ящики для белья располагались в углу гардеробной, в них были аккуратно сложены шелковые мужские трусы и носки — в разных ящиках.

— Боже мой! — прошептала Касси.

Она провела пальцем по ряду рубашек, прислушиваясь к музыке постукивающих друг о друга плечиков. Она ожидала увидеть порядок, что было неудивительно при наличии в доме хорошей экономки. Однако что-то в этом шкафу превышало границы обычных требований и отдавало манией.

Свитера. Они были не только аккуратно свернуты и разделены по материалу, из которого изготовлены, но и разложены по цветам. Как радуга. Даже свитера с узорами, казалось, были распределены по основному цвету.

Ей бы засмеяться. В конечном счете, это было настолько эксцентричным, что выглядело смешным. Над этим можно было бы подшучивать.

Но вместо этого Касси почувствовала, как в уголках глаз выступили слезы. Она опустилась на колени перед рядами туфель, плача почти беззвучно, схватив с отведенного ему места свитер и прижав его ко рту, чтобы заглушить звук рыданий. Она согнулась пополам — так скрутило живот, — уверяя себя, что сходит с ума.

Вытирая лицо, Касси винила во всем стресс последних дней. Потом вернулась в ванную, закрыла дверь, открыла воду, подождала, пока та не стала настолько холодной, что заломило в запястьях, и плеснула в лицо, надеясь начать все сначала.



Несколько дней только и обсуждали, что снежную бурю, которая должна была начаться в пятницу, где-то после трех, и должна была стать бурей столетия. Синоптики советовали наполнить ванны водой, запастись батарейками и дровами, приготовить фонарики.

Касси решила, что не помешало бы, чтобы буря разразилась в воскресенье, тогда в понедельник отменили бы занятия.

Она зашла в кухню. Весь день она провела у Коннора, но обещала маме, что вернется до того, как упадет первая снежинка. Ее мама ужасно боялась снега. Она выросла в Джорджии и до переезда в Мэн после замужества никогда не видела снега. Вместо того чтобы готовиться к снежной буре — как мама Коннора, которая достала свечи и купила побольше молока, которое засунула на хранение в погреб, — Аврора Барретт с широко раскрытыми глазами сидела за кухонным столом, слушала прогнозы погоды по радио и ждала, что ее похоронят заживо.

Единственный положительный момент в северо-восточном ветре Аврора видела в том, что у нее появлялся шанс обвинить мужа во всех неудачах своей жизни. Касси выросла, точно зная, что мама ненавидит Мэн, что она не хотела сюда переезжать, не хотела быть женой булочника. Она продолжала мечтать о доме, лужайка которого тянется к речке, о решетчатой скамейке в тени вишен, о тающем южном солнце. Укрывшись в тени, Касси наблюдала, как мама ругала Бэна и постоянно вопрошала, сколько еще будут длиться эти «временные» десять долгих лет в богом забытом месте.

Чаще всего отец просто стоял, позволяя жене спустить пар. Формально вина лежала на нем: он пообещал Авроре, что, как только удастся продать булочную хоть с небольшой выгодой, они тут же вернутся в ее леса. Но булочная год от года приносила только убытки, а правда заключалась в том, что в глубине души отец и не собирался покидать Новую Англию. Пока Касси взрослела, Бэн лишь однажды дал ей толковый совет. «Прежде чем решишь, кем стать, — сказал он, — реши, где хочешь жить».

Касси отправилась спать, а снегопад так и не начался. Но утром, когда она проснулась, мир уже изменился. Белая лужайка простиралась прямо под окном ее спальни, а холмы и сугробы настолько сгладили пейзаж, что она практически перестала ориентироваться в пространстве. Касси схватила яблоко, засунула его в карман и села за стол в кухне, чтобы обуться.

Она хорошо слышала звуки ссоры, хотя родители бранились в спальне наверху.

— Продай булочную, — грозилась мама, — или я за себя не отвечаю!

Отец только фыркнул.

— На что ты можешь быть способна, чего мы еще не видели?

Касси вздрогнула, когда порыв ветра залепил снегом окно перед ней.

— Почему бы тебе просто не уехать домой?

Уехать домой? Касси замерла. Повисло продолжительное молчание, прерываемое лишь стонами и вздохами бури. Потом она услышала заключительную реплику мамы:

— Мне что-то нехорошо. Совсем нехорошо.

Последовал звук открываемого графина с бурбоном, который стоял у Авроры на туалетном столике. Чем больше она пила, тем меньше выносил ее отец. Порочный круг.

— Господи боже! — вздохнул отец и бросился вниз по лестнице.

Он был полностью одет, как и Касси, и готов встретиться лицом к лицу со снежной бурей. Он взглянул на дочь, коснулся ее щеки — почти извинение.

— Присмотри за ней, договорились, Касс? — попросил он и, не дожидаясь ответа, вышел.

Касси завязала шнурки на ботинках. Потом сварила яйцо всмятку, как любила мама, и понесла его с гренком на тарелке наверх, решив, что, если мама что-то съест, последствия будут не столь удручающими.

Когда она приоткрыла дверь, Аврора лежала поперек кровати, прикрывая глаза руками.

— Ой, Касси, — прошептала она, — милая, пожалуйста… Свет…

Касси, закрыв за собой дверь, послушно вошла в спальню и сразу почувствовала липкий, сладкий запах бурбона, который повис в углах комнаты, смешавшись со следами отцовского гнева.

Аврора мельком взглянула на поднос с завтраком, который поставила Касси, и расплакалась.

— Он тебе сказал, куда пошел? Он пошел на улицу в это… в эту снежную бурю… — Она резко махнула в сторону окна, доказывая, что права. Потом прижала руку ко лбу и потерла переносицу. — Не знаю, почему это происходит. Просто не понимаю почему.

Касси взглянула в покрасневшие мамины глаза и скомандовала:

— Вставай!

Аврора повернулась к дочери и непонимающе заморгала.

— Что-что?

— Я сказала тебе вставать.

Касси было всего десять лет, но повзрослела она уже давно. Она стянула маму с постели и принялась подавать ей одежду: водолазку, свитер, теплые носки. После секундного недоумения Аврора уступила, молча принимая все, что ей протягивала дочь.

Касси открыла входную дверь, и в дом ворвался ледяной ветер. Аврора отпрянула.

— Выходи! — скомандовала девочка. Она прыгнула в снег и улыбнулась, когда чуть не по пояс увязла в сугробе. Потом повернулась к маме. — Я не шучу.

На то, чтобы отойти от крыльца едва ли на пару метров, Авроре понадобилось целых пятнадцать минут. Она дрожала, а губы у нее стали почти фиолетовыми — она не привыкла в снегопад выходить на улицу. Ветер сорвал с Касси шапку, и она закружилась на снегу. Мать наклонилась и, как ребенок, коснулась сугроба.

Касси зачерпнула пригоршню снега и слепила аккуратный снежок.

— Мама! — крикнула она — минутное предупреждение — и бросила его что было сил.

Снежок попал Авроре в плечо. Она стояла абсолютно неподвижно, недоуменно моргая и не понимая, чем заслужила такое обращение.

Касси наклонилась и налепила кучу снежков. Она бросала их один за другим, оставляя следы у мамы на плечах, груди, ногах.

Касси никогда ничего подобного не видела. Создавалось впечатление, что мама понятия не имеет, чего от нее ждут, даже не представляет, что надо делать.

— Бросай в меня! — кричала Касси, но ее слова замерзали на ветру. — Черт возьми, бросай в меня!

Она наклонилась, на этот раз гораздо медленнее, ожидая, пока мама повторит ее движение. Аврора из-за алкоголя двигалась вяло, даже покачнулась, пытаясь выпрямиться, но все же удержала снежок. Касси молча смотрела, как мама отводит руку назад и бросает его.

Снежок угодил ей прямо в лицо. Пока Касси отплевывалась и вытирала снег с ресниц, мама уже запаслась собственным небольшим арсеналом. В слепящем белом свете глаза Авроры уже не казались такими красными, а ее тело на ледяном холоде начало двигаться более ритмично.

Уловив в завывании ветра посторонний звук, чистый и звонкий, Касси прислушалась. Мамин смех. Он становился все громче, все чище. И улыбающаяся девочка, расставив руки, кружилась на снегу, подставляя себя под легкие, сладкие удары.



Когда бы Уилл ни просыпался со сбитым в ногах одеялом, с покрытой испариной грудью, он точно знал, что опять видел тот «громовой» сон. Но подробностей он не помнил. По правде говоря, с годами, хотя он все чаще видел сны, у него все легче и легче получалось от них отмахиваться. Он вставал и принимал душ, смывая воспоминания, которые связывали его с народом сиу.

В четверг он заступал на дежурство в вечернюю смену, поэтому продолжал спать и видеть сон о громе, пока его не разбудил телефонный звонок.

— Это Фрэнсис Бин из библиотеки, — представился голос. — Мы подобрали материалы, которые вы просили.

Леонид Пантелеев

— Я не просил никаких материалов, — пробормотал Уилл, протягивая руку, чтобы положить трубку на рычаг.

Белогвардеец

— …по антропологии.

 Кончилось голодное лето девятнадцатого года. Моросил, не переставая, нудный дождичек, с шуршаньем, струйками сбегая со стен домов. В темных переулках посвистывал ледяной ветер.

Он расслышал эти затихающие слова и тут же снова поднес трубку к уху.

Жались в очередях мокрые и прозябшие петербургские жители. Шепотком рассказывали:

Утром в четверг в маленькой библиотеке было темно и тихо, как в могиле. Он назвал себя у стойки библиотекаря, и ему тут же передали кипу бумаг, перетянутых резинкой.

– Двигается сам генерал Юденич, а с ним офицерские полки. Командуют офицерскими полками латышские полковники; френчи на них англичанами пошиты, а пулеметы и танки французы прислали, чтобы доконать большевиков...

— Спасибо, — поблагодарил Уилл, проходя к столу, где он мог бы прочитать статьи Касси.

– Где ж тут устоять?

Две статьи из специализированного журнала. Третья, из «Нэшнл джиогрэфик», содержала десяток снимков знаменитого доктора Кассандры Барретт на раскопках в Танзании, где она и обнаружила руку. Уилл быстро прочел о значении находки для антропологии и пролистал до абзаца, где упоминалась сама Касси.

– Юденич-то, говорят, булки с аэропланов кидает. Как увидят наши аэроплан Юденича, бегут за ним, дерутся из-за булок...

«Доктор Барретт — довольно молодой ученый, больше похожая на одну из студенток университета, которых она часто привозит на раскопки, чем на ведущего специалиста, — признается, что уютнее чувствует себя в полевых условиях, чем в лекционном зале».

Это был тяжелый год для Шкиды. Не было дров, не было одежды, обуви. Ничего не было. Хлеба выдавали по четвертке на день – осьмушку утром, осьмушку вечером. Кормили мороженой картошкой с тюленьим жиром.

Уилл обдумывал эти слова, глядя на снимок на первой странице, где Касси, склонившись, сметала пыль с половины длинной желтой кости. Уилл перелистал страницы и посмотрел в конец статьи: «В области, где господствуют мужчины, доктор Барретт, по всей видимости, легко станет ведущим ученым».

В Губоно поговаривали: надо расформировать детдом. Викниксор каждый день ездил туда, ругался, просил, требовал. Викниксор хотел сохранить школу.

— Снисходительный ублюдок, — пробормотал он.

В эти дни не брали в Шкиду новых воспитанников. Но однажды на шкидском дворе появилась маленькая, худенькая женщина в потертом плюшевом жакете, а за нею, понурив голову, плелся мальчишка в дырявых валенках и в зеленом солдатском ватнике. Маленькая женщина пришла в канцелярию и спросила заведующего. Когда Викниксор покашливая вышел ей навстречу, женщина торопливо вытолкнула вперед упиравшегося мальчишку и плаксиво запричитала:

Уилл просмотрел страницу, пытаясь найти еще один снимок Касси, и, ничего не обнаружив, вернулся к началу статьи. На тридцать шестой странице журнала была фотография непосредственно самой руки, а для сравнения чуть ниже — снимок руки Касси. Еще один снимок Касси занимал оставшуюся часть страницы. Солнце было у нее за спиной, а лицо оказалось в тени — так обычно любят снимать репортеры «Нэшнл джиогрэфик». Уилл коснулся большим пальцем ее чуть вздернутого подбородка. Фотография была слишком темная, чтобы разглядеть глаза. Он многое бы отдал за то, чтобы увидеть ее глаза.

– Ради бога!.. Господин заведующий, примите сына... С голоду умираем...

Он не мог взять в толк, как женщина, которая чувствует себя как дома в африканских лугах, может быть счастлива, когда ее преследуют папарацци. Удивлялся, как после написания статьи в научный журнал она может читать статьи в таблоиде «Инкуайрер», которые порочат героя, которого играл ее муж. Как, черт возьми, Алекс Риверс вообще познакомился с Кассандрой Барретт? Чем они занимаются по утрам в воскресенье, о чем, обнявшись, говорят по вечерам, когда никто не слышит?

– Нет! – сурово отрезал Викниксор, – не могу...

Уилл оставил статьи на столе — все, за исключением странички с изображением силуэта Касси. Когда библиотекарь отвернулась к компьютеру, он сложил страницу и засунул ее в карман джинсов. Он думал о том, как пойдет с ней домой, понимая, что скоро страница потрется и потускнеет по краям и он едва ли сможет вообще разглядеть лицо Касси.

Женщина тихо охнула, отшатнулась, минуту стояла неподвижно и вдруг повалилась на колени, припав головой к ногам Викниксора. Викниксор испуганно кряхнул, быстро отдернул ногу.

– Что за безобразие!.. Гражданка!.. – начал было он, пятясь, но видя, что женщина подползает к нему, поспешно сказал:

– Хорошо, хорошо! Сейчас же встаньте... Мальчик остается, я поговорю...

Женщина сразу перестала плакать. Поднялась с колен, высморкалась и заговорила:

Глава 6

– Дай вам Бог счастья...

Когда она открыла входную дверь, на пороге стояла самая красивая женщина на свете. Касси молча уставилась на ее длинные, блестящие волосы и изумрудно-зеленые глаза. На женщине была шелковая блузка цвета зимней дыни, кашемировый берет и огромный шарф, дважды обернутый вокруг талии и служивший ей юбкой.

Но Викниксор не дал ей продолжать.

– Дежурный, ключ! – сердито крикнул он на кухню. – Открой двери.

— Касс, ну виданное ли дело… — произнесла гостья тонким, слабым голосом, который совершенно не вязался с ее обликом, и прошла мимо Касси, поддерживая правую руку левой. Рука женщины от запястья по локоть была в черной гипсовой повязке.

* * *

— Нет, ты скажи, — вздохнула она, — что мне делать с «Клорокс»?[5]

Кончилась перемена. В четвертом отделении все уже были на местах. В ожидании урока занимались своим делом. Джапаридзе вычерчивал на большом листе новую схему изобретенного им вечного двигателя. Горбушка и Мамочка решали задачи. Купец продавал Воробью дырявый валенок с оторванным голенищем.

— «Клорокс»? — пробормотала Касси, спотыкаясь и спеша по лестнице за незнакомкой, которая уже наливала себе стакан апельсинового сока из ее холодильника.

– Купи!.. – рычал он, хватая за горло Воробья. – Ну-у?

Женщина засмеялась.

– Куда же мне его?

— В чем дело? Алекс опять полночи мучил тебя разговорами о себе?

– А мне куда?

Касси сжала кулаки. Она не знала, кто эта женщина, но Алекс, несомненно, проявил такт. Вчера, пока Касси спала на пляже, он велел Джону, своему водителю, привезти все альбомы с фотографиями и слайды, которые имелись в доме. Позже Алекс сидел рядом с ней в темной, тихой библиотеке. Он давал незнакомым лицам имена, простыми линиями набрасывая для Касси прошлое. Детальнее он описывал более значимые события. А она сидела, прижавшись к уютному плечу Алекса, и смотрела, как ее жизнь приобретает цвет и форму.

Бобер, стуча кулаками по парте, распевал куплеты:

       Нету хлеба, нету масла,

Женщина выпила стакан сока и села на высокий мраморный табурет, обхватив его ногами. Касси прищурилась, пытаясь припомнить фотографию, которую вчера показывал Алекс из ее альбома из колледжа.

       Электричество погасло.

— Ты раньше была блондинкой? — спросила она.

       Дайте свету!

Женщина поморщилась.

У доски, задумавшись, стоял Янкель. Потом спросил:

— Миллион лет назад. Господи, да что с тобой? — изумилась она.

– Какой у нас сейчас урок?

Алекс так тихо подошел к Касси сзади, что о его приближении она поняла лишь по потемневшим глазам гостьи. На нем было только полотенце, обвязанное вокруг талии.

– История. Сашкец! – ответили ему.

— Офелия, — холодно произнес он, обнимая Касси. — Какое «счастье» видеть тебя прямо с утра!

Тогда Янкель крупно написал на доске: \"Страсть не люблю уроков истории\".

— Да уж! — хмыкнула Офелия. — Я тоже рада тебя видеть.

За дверью раздались знакомые быстрые шаги Сашкеца. Все мигом заняли свои места. Вошел преподаватель, а за ним мальчишка в зеленом ватнике, с узенькой, похожей на крысиную, мордочкой.

Касси, которая как зачарованная наблюдала за их перепалкой, снова взглянула на нее. Вовсе не удивительно, что она не чувствовала угрозы от ее присутствия. Красивейшая из женщин, которая появилась на их пороге, уделила Алексу внимания ровно столько, сколько апельсиновому соку, а сам Алекс хотел лишь одного — уйти.

– Сядь сюда, – сказал Сашкец новенькому, указывая на пустующую последнюю парту.

Алекс кивнул на ее гипс.

Новенький сел. Сашкец быстро прошел к столу, бросил книги, поправил пенсне и поздоровался с классом. Потом мельком оглядел комнату, заметил на доске надпись Янкеля, стер и сел за стол.

— Тендинит? Перевозбуждение? Несчастный случай на производстве?

– Приступим, товарищи, к уроку, – сказал он.

— Да пошел ты! — беззлобно ответила Офелия. — Поскользнулась на тротуаре.

В классе сразу стало тихо. Исчезли с парт посторонние книги, Джапаридзе запрятал свои чертежи, Янкель состроил умное лицо и, закатив глаза, замер, делая вид, что внимательно слушает. Но потом и вправду заслушался. Рассказывал Сашкец интересно, весело. Сорок минут прошли незаметно. Даже вздрогнули все, когда грянул звонок.

Алекс пожал плечами.

– Надеюсь, товарищи, вы хорошо запомнили? – сказал Сашкец, протирая пенсне. – На следующем уроке буду спрашивать. Постарайтесь отвечать бодро, как и подобает шкидцам...

— Тебе еще повезло.

Ребята засмеялись.

— Повезло? На следующей неделе у меня съемки в рекламе «Клорокса», которую покажут на всю страну, и моя правая рука должна наливать отбеливатель в чертов мерный стаканчик…

– Держите карман шире, – хмыкнул Купец.

— Ты тоже актриса?

– Кауфман! – грозно сказал Сашкец. – Что такое? Почему я должен держать карман шире?

Негромкий вопрос Касси прервал тираду Офелии. Она уставилась на Алекса.

– Потому что не ответят.

— Что ты, черт побери, с ней сделал?

– А почему не ответят?

Алекс ободряюще улыбнулся Касси.

– Хлебентуса маловато! – крикнул Японец с Камчатки. – Супешник дерьмовый. Жрать хотца!..

— Офелия, ты вообще читаешь газеты? Или твоего уровня образования для этого не хватает?

– С осьмушки котелок не варит, – хмыкнул Купец.

— От чтения появляются морщины. Я смотрю новости по телевизору.

– Товарищи! – Сашкец развел руками. – Как вам не стыдно! Правительство заботится о вас, оно отдает вам последнее: сапоги, дрова, хлеб.

Алекс, скрестив руки на груди, облокотился о мраморный островок в центре кухни.

– Которого нет! – крикнул Мамочка.

— С Касси произошел несчастный случай в минувшее воскресенье, она ударилась головой. Полиция обнаружила ее на кладбище, она не помнила, как ее зовут. К ней понемногу начинает возвращаться память.

Глаза Офелии округлились — Касси даже разглядела белый ободок вокруг зеленой радужной оболочки. Потом гостья повернулась к Алексу.

Снова ребята засмеялись. Каждый день ругались ребята с воспитателем, не потому, что были очень голодны, а просто желая подразнить его.

— Как для тебя все удачно складывается! — заявила она. — Не сомневаюсь, что ты изобразил из себя святошу.

Алекс, не обращая внимания на язвительное замечание Офелии, нагнулся и поцеловал Касси в лоб.

Беззлобно ругались, по-дружески. Но сегодня спор окончился неожиданно мрачно. С задней скамьи, заглушая смех и разговор, вдруг прозвучал незнакомый голос:

– Жиды виноваты! Оттого голод!

— Ее зовут Офелия Фокс, но это не настоящее ее имя, — хотя в ней мало чего осталось настоящего. В рекламе снимают ее руки. В колледже она была твоей лучшей подругой. Когда мы познакомились, вы жили в одной комнате в общежитии, и, насколько я успел узнать, она твой единственный недостаток. — Он потуже затянул полотенце и направился к лестнице. — Да, Офелия, — расплылся в улыбке он, — если ты будешь хорошо себя вести, я дам автографы твоей съемочной группе.

Тон был злой, не похожий на общий. Все с удивлением взглянули в ту сторону, откуда был голос, и увидели новенького. Новенький, уткнувшись в засаленный ворот ватника, исподлобья озирался по сторонам. Некоторое время ребята молча разглядывали его, потом Янкель удивленно протянул:

Касси недоумевала, как человек, специализирующийся на антропологии, мог познакомиться с такой девушкой, как Офелия Фокс. Но она не успела озвучить свой вопрос, как Офелия подошла и провела длинными тонкими пальцами по заживающему порезу у Касси на виске.

– Вот так отмочил!

— Слава богу, — сказала она. — Не думала, что ты поранишься.

– Ай да парень! – усмехнулся Купец и дернул его за рукав. – Это кто же \"жиды\"? А?

Касси рассмеялась, шрамы беспокоили ее меньше всего. Она чуть отступила от Офелии и изучающе взглянула ей в лицо, пытаясь вспомнить хоть что-то.

– Все, – ответил новенький.

— Ты красивая, — честно сказала она.

– И Ленин жид? – подмигивая крикнул Мамочка.

Офелия отмахнулась от комплимента.

– И Ленин, – мрачно сказал новенький. Весь класс дружно захохотал.

– Довольно! – вдруг резко сказал Сашкец и, нахмурившись, спросил у новичка:

— У меня слишком близко посажены глаза, а нос на полсантиметра перекошен вправо. — Она вытянула здоровую руку, очень бледную, которую венчали пять лепных ноготков с белыми краями-полумесяцами. — Вот в этом моя красота. Каждый раз в кадре появляется все больше моего тела. В прошлый раз снимали до самого плеча, поэтому я думаю — это только вопрос времени.

– Как звать?

Даже Алекс, которого Касси считала настоящей звездой, не был настолько зациклен на своей персоне. Но Офелия казалось такой серьезной, когда вытягивала руку и любовалась ею, что она не смогла сдержать улыбки.

– Толя Коренев, – ответил мальчишка.

— Тебя еще чем-нибудь угостить? — спросила она, указывая на пустой стакан.

– Ну так слушай! – сказал Сашкец. – У нас в школе таких вещей не говорят. А слово \"жид\" забудь – понял? Я после с тобой потолкую...

Офелия подошла к шкафчику, порылась внутри и достала оладью.

Зазвенел звонок, и Бобер, неистово колотя кулаками по парте, снова запел:

— Съем вот это. Я и сама отлично ориентируюсь.

       Нету хлеба, нету масла!..

— Вот и хорошо, — улыбнулась Касси. — Может быть, устроишь небольшую экскурсию и для меня?

* * *

Офелия с тревогой посмотрела на нее.

Мотька Цыпка был самый тихий воспитанник во втором отделении. Он не кричал и не кувыркался вместе со всеми в переменах, никогда и ни с кем не стыкался, чтобы помериться силами. На уроках он не швырялся жеваной бумагой, не кукарекал и не воровал карандашей с учительского стола.

— Боже, Касси, и сколько это продлится? Должно быть, так жить ужасно!

Мотька Цыпка тихо сидел за партой рядом со своим сламщиком Косаревым, и пока тот кукарекал и швырял жеваной бумагой, Цыпка решал задачи за себя и за сламщика. Цыпка был старостой. Он назначал дежурного и следил за уборкой.

Касси пожала плечами.

На третий день после поступления в детдом, новенького Коренева переселили из старшего отделения во второе. Старшие решали уже уравнения с одним неизвестным, а Коренев только-только таблицу умножения зазубрил. Вот его и перевели.