– Какого черта ты приперлась сюда?

Всякий раз, когда я собирался идти к Горькому, одолевали меня, как и в первый раз, колебания, сомнения и мучительное раздумье. Это не были сомнения Чехова, который перед поездкой к Толстому несколько раз переодевался и все не мог выбрать подходящие штаны, опасаясь, что в одних его примут за нахала, а в других - за шелкопера... Такая проблема передо мной не стояла уже по одному тому, что штанов у меня в ту пору была всего одна пара. Ходил я в потрепанной кожаной тужурке и в полосатой матросской тельняшке, если бы я стал раздумывать и решать, за кого меня примут в таком обличье, я бы, вероятно, пришел к очень грустным выводам.

Карен про себя поразилась тому, как быстро и низко может пасть человек, оказавшись на последнем круге ада, который так занимательно описал Данте.

Однажды (это было уже на второй год моего знакомства с Горьким) я получил приглашение зайти к нему на следующий день, утром, часам к девяти, все в ту же \"Европейскую\" гостиницу. Не знаю, пришел ли я раньше или позже, чем следовало, но, когда я очутился перед подъездом гостиницы, сверкающий галунами швейцар поспешно поднялся со своего табурета и преградил мне дорогу:

– Ты стучала? Я ничего не слышал.

– Я собиралась позвонить.

- Вы куда?

– Ты не ответила. Какого хрена ты сюда приперлась?

– Я хочу поговорить с тобой о Джонатане.

Я объяснил ему, что иду к Максиму Горькому, в такой-то номер.

– О чем именно?

- Нету их.

– Я могу войти?

Мне показалось, что швейцар говорит неправду, но, так как я не был ни разговорчив, ни настойчив, мне пришлось поверить ему. Я только спросил, не знает ли он, когда и куда ушел Горький. Но швейцар не удостоил меня ответом, отвернулся и дал понять, что разговор исчерпан. Выручила меня некоторая начитанность в европейской литературе. Я вспомнил, что при подобных обстоятельствах, когда имеешь дело с ливреями и галунами, очень полезно бывает \"позвенеть кошельком\". Смущаясь, я вытащил из кармана целковый и сунул его в широкую ладонь цербера. Это подействовало магически. С швейцара моментально слетела его министерская важность, он превратился в добродушного старика, приподнял свою раззолоченную фуражку и очень любезно, почти ласково сообщил мне:

- Они в Михайловский садик пошли. Гуляют.

Дикон толкнул проволочную сетку на двери, едва не задев Карен по лицу, повернулся и зашагал в темноту. В гостиной стояла мебель, приобретенная на дешевой распродаже. Это была та же самая коллекция кресел и диванов, которую в свое время хотела выбросить еще Карен – от нее отказалась даже «Армия Спасения» и еще парочка благотворительных фондов, – но, оставшись без работы, Дикон не пожелал тратиться на новую обстановку. «Меня эта мебель вполне устраивает», – заявил он тогда, как будто был единственным обитателем дома.

Михайловский сад - это совсем рядом, и, поразмыслив, я решил пойти туда и разыскать Горького. Переходя площадь, я, помню, думал, что мне повезло, что это очень кстати, что я не застал Горького в гостинице. Если он ничем не занят, не читает и не выглядит чересчур утомленным, я могу подойти к нему и мы посидим на скамейке и побеседуем один на один на свежем воздухе...

Не успел я так подумать, как увидел Алексея Максимовича. И сразу же хорошее настроение оставило меня. Горький шел не один, его сопровождала целая компания: тут был и Максим Алексеевич, и жена его, и художница Ходасевич, и еще какие-то люди, которых я не знал.

Карен сразу же заметила обложки журналов «Пентхаус» и «Джагс», разбросанных по кофейному столику, и вздрогнула при мысли о том, что Джонатан видит их регулярно. Пожалуй, ей придется упомянуть об этом в суде, если до него дойдет дело, чтобы нарисовать картину домашнего «уюта», который готов был предложить сыну Дикон.

Ее бывший супруг наклонился к телевизору и выключил его.

Я уже хотел бежать, но Алексей Максимович заметил меня и окликнул. Пришлось подойти.

– Итак?

- Ведь вот какой легкий на помине, - сказал он, улыбаясь, пожимая мне руку и знакомя меня со своими спутниками. - А я как раз только о вас говорил. Вспомнил, что мы условились, и - испугался...

– Джонатану здесь не нравится, Дикон. Насколько я могу судить, у тебя его присутствие тоже не вызывает положительных эмоций.

Кланяясь направо и налево и пожимая, вероятно, по два и по три раза одни и те же руки, я сказал, что - ничего, что я зайду после, что мне было бы даже удобнее, если бы можно было зайти не сегодня, а как-нибудь в другой раз.

– Не смей говорить от моего имени. Он – мой мальчик, а мужчине нужен сын. Точно так же, как ребенку нужен отец.

В обычных обстоятельствах Карен согласилась бы с такими доводами. Но поскольку Дикон был отцом…

- Пойдемте, пойдемте, куда вы? - сказал Горький, взяв меня под руку и подмигивая мне: дескать, ладно, ври больше - \"удобнее\"!..

– Так что если это все, ради чего ты пришла, давай на этом и закончим.

Я понял, что попался, и покорно последовал за всей компанией в гостиницу.

Однако Карен не любила, когда ей указывали, что она должна делать и как себя вести. Кроме того, хамская беспечность Дикона изрядно раздражала ее. Сердце учащенно забилось, и она почувствовала, как в душе у нее поднимается гнев. Нет, не просто гнев. Ненависть. Куда подевался мужчина, которого она любила много лет тому назад?

– Я пришла предложить тебе кое-что, – сказала она. – За Джонатана. Предоставь мне полную опеку над ним, и я откажусь от своих прав на дом.

Может быть, это смешно, но это действительно была пытка для меня - эти час или полтора, которые я послушно - не имея уже ни сил, ни достаточных оправданий, чтобы уйти, - просидел в обществе людей, среди которых только один был мне по-настоящему интересен, дорог и близок. Но и с ним я чувствовал себя на этот раз неловко, поминутно вспыхивал, краснел, отвечая, не слышал собственного голоса... А об остальных и говорить нечего. Когда меня спрашивали о чем-нибудь, я только мычал и кивал головой.

Дикон подошел к ней вплотную и остановился, так что лицо его оказалось в трех дюймах от ее собственного. Стандартная тактика устрашения, применяемая во время допросов, как раз и состояла в том, чтобы вторгнуться в личное жизненное пространство подозреваемого. Ее искусство преподал Карен ветеран полицейского управления Нью-Йорка. Однако для Дикона подобное поведение было естественным.

Алексей Максимович вначале подшучивал надо мной, называл меня \"барышней\", \"епархиалкой\", пытался расшевелить, но потом, увидев, что это не помогает, что я еще больше смущаюсь и деревенею, оставил меня в покое и уже не заговаривал со мной, а только изредка поглядывал в мою сторону и улыбался.

Но Карен не собиралась отступать. Она знала правила игры, потому осталась на месте, глядя в темные глаза бывшего мужа и задыхаясь от зловонного перегара, исходившего от него.

Я почти не помню, о чем говорили тогда. Помню только, что Алексой Максимович рассказывал о Шаляпине, о том, что тот в последнее время занимается скупкой домов в столичных европейских и американских городах и что эта деятельность как-то отразилась на его голосе: в нем будто бы появились \"домовладельческие нотки\". Говорил он еще о Зощенке, с удовольствием и почти дословно пересказал последний зощенковский рассказ... Вообще Алексей Максимович очень часто говорил о Зощенке, очень любил его, и всегда, когда заговаривал о нем, как-то особенно, отечески нежно, улыбался.

Он упер руки в бока и взглянул на нее сверху вниз.

– Смотрю, у тебя хватило наглости явиться сюда и предложить мне отступные за моего же сына.

Говорили еще о ленинградских театрах, о последних газетных телеграммах - кажется, о выступлении Штреземана на заседании Лиги Наций.

– Ему здесь не нравится, Дикон. Если ты действительно желаешь ему добра, соглашайся с моим предложением. Я получаю полную опеку, а дом остается в твоем распоряжении. Без всяких условий.

Дикон стиснул зубы.

Потом вспомнили, что еще не завтракали, позвонили официанту и заказали кофе.

– Мне кажется, ты не расслышала, Карен. Мой ответ «нет».

Через пять минут появился официант в белоснежном адмиральском кителе и с огромным подносом, уставленным мельхиоровыми кофейниками, стаканами и корзиночками с сухарями. Надежда Алексеевна, невестка Горького, принялась разливать кофе, предложила и мне стакан. Я сделал попытку отказаться, но тут вмешался Алексей Максимович и стал опять подтрунивать надо мной:

– Да зачем он тебе здесь нужен, если ты только и делаешь, что оскорбляешь и унижаешь его?

– Ага, это он, значит, так говорит? – Дикон тряхнул головой. – Чертовы детки! Никто из них не способен сказать правду. Это похоже на болезнь.

- Вы что же это, старовер, что ли? Чай-кофий не пьете? Кушайте, кушайте...

– Я верю ему, Дикон. У Джонатана нет причин лгать мне.

Он передал мне стакан, подвинул молочник и сахарницу, а сам заговорил о староверах и о каких-то сектантах, с которыми он встречался и беседовал во время своей недавней поездки в Соловки.

– Нет, мисс Идеальная Мамаша!

От волнения у меня уже давно пересохло в горле, и пить мне хотелось, слушая Горького, я стал осторожно отхлебывать из стакана. Черный неподслащенный кофе пить было очень невкусно, и вот - после некоторых сложных внутренних колебаний - я собрался с духом и полез в сахарницу.

– Если ты не согласишься на мое предложение, я снова подам иск, и пусть уже судья решает, как нам быть.

Лицо Дикона скривилось в злобной ухмылке.

Тут-то и случилось то страшное, о чем я, собственно, и хотел рассказать в этих беглых заметках.

– Сука! Только попробуй, и ты пожалеешь об этом.

Потянувшись к сахарнице, я опрокинул стакан.

Нужно ли говорить, что испытал я в ту минуту, когда увидел перед собой огромное коричневое пятно, украсившее белоснежную крахмальную скатерть. Часть кофе вылилась мне на колени, но я даже не почувствовал ожога: я совершенно окаменел.

Карен презрительно фыркнула и откинула голову.

После неловкой паузы меня стали утешать, стали говорить, что это пустяки, что это - к счастью... Кто-то заговорил о соли, которой следует посыпать скатерть, кто-то, кажется, и в самом деле высыпал из солонки на скатерть соль, - я ничего, кроме этого рыжего пятна, не видел и только слышал громкий раскатистый смех Алексея Максимовича и его глухой, окающий басок:

- Надо же! Посмотрите-ка! Сразу видно, что старовер. Ведь это онарочно, это он - чтобы басурманское зелье не пить...

– Больше я не реагирую на твои угрозы, Дикон. Ты ничего не можешь мне сделать.

Тут кто-то - вероятно, самый любезный, - чтобы выручить меня, перебил его:

Не успела Карен произнести эти слова, как почувствовала, как что-то зацепило ее правую лодыжку, а потом правая рука Дикона грубо толкнула ее в грудь. Нападение было таким внезапным и быстрым, что она не успела среагировать, а мгновением позже ее голова с глухим стуком ударилась о деревянный пол. Мир взорвался ослепительной вспышкой боли.

- Алексей Максимович, вы о монахе рассказывали, который лисицу приручил. Ну, ну, а дальше что?

…пятнадцатая

Это была очень неудачная, топорная любезность. В этом чересчур поспешном желании слушать продолжение рассказа о каком-то монахе и о лисице, в то время как на скатерти еще не просохло кофейное пятно, было столько лицемерия, что я, вероятно, еще больше смутился и покраснел. Можно ли было сейчас говорить о чем-нибудь другом, как не о пролитом кофе и не о загубленной скатерти! И Алексей Максимович понял это.

Вздрогнув, я испуганно вскакиваю на кровати и понимаю, что заснул в своей комнате. Проклятье! Он идет. Я слышу, как скрипят половицы под его шагами. Тяжелыми шагами.

- Что монах! - забасил он, перебивая другие голоса. - Я вам лучше расскажу, как я один раз самовар опрокинул - у купчихи Барбосовой в гостях на масленой...


…Перед тем как уснуть, я видел, как он привел себе шлюху. Я знаю ее, она уже бывала здесь раньше. Я вижу ее глаза, то, как она смотрит на него. Это подлые глаза и злой, неприятный взгляд.
Дверь распахивается, и на пороге стоит мой отец. Ворот его комбинезона расстегнут, лямки свисают по бокам.
– Там кто-то был.
Он ухмыляется.
– Она – настоящая сука, но я избавился от нее.
– Она мне не нравится.
– Ха, знаешь, ты тоже ей не понравился. Она сказала, что ты – плохой мальчик. Если помнишь, точно так же называла тебя и твоя мамочка.
Мать. Она понятия не имела, что это такое – быть матерью. Да и откуда ей знать об этом? Она была патентованной сукой, совсем как те, которых он приводит домой.
– Вот что я тебе скажу. Этим сукам палец в рот не клади, откусят и не поморщатся. Они считают тебя мусором. Вонючим, гнилым мусором. Шлюхи всегда говорят о тебе всякие гадости. Они называют тебя уродом, но при этом считают, что тебе крупно повезло, раз у тебя есть такой отец, как я, который заботится о тебе.
Везение – не то слово, которое я употребляю применительно к своей жизни.
Он подходит к моей кровати, и я с замиранием сердца жду, что вот сейчас ремень со свистом вопьется в мое тело. я отодвигаюсь от него и жду…
– Это твоя шлюха мать виновата в том, что ты такой урод. Это она сделала тебя таким.
Я медленно приподнимаю голову, все еще ожидая, что прикосновение ремня обожжет мою кожу. Но тут я замечаю, что ремня на нем сегодня нет.
– Пора стричься, твои патлы слишком отросли! Пойдем, подстрижем тебя!
Он хватает меня и стаскивает с постели…


И он стал рассказывать какую-то длинную и смешную историю о том, как в девяносто седьмом или в девяносто восьмом году он был приглашен в гости к нижегородской купчихе Барбосовой и как, зацепив рукавом за конфорку, опрокинул огромный, двухведерный самовар, ошпарив при этом колени какому-то частному приставу или казенному подрядчику...

Я ничего не запомнил из этого рассказа, да и не расслышал и не понял я тогда половины. Но, прислушиваясь к его голосу, постепенно отходя и освобождаясь от смущения, я вдруг понял, что Алексей Максимович выдумывает, что ничего с ним не было - и купчихи Барбосовой не было, и частного пристава, и даже самовара не было, что, попросту говоря, он врет, врет вдохновенно и исключительно с той целью, чтобы выручить меня и утешить.

Блестящий образчик эпистолярного творчества! Он вдруг понял что должен что-нибудь сделать с тем, что только что написал. Пожалуй, стоит опубликовать его где-нибудь. И сделать это можно под чужим именем, чтобы никто не догадался, что он имеет к этому материалу самое непосредственное отношение. Хотя, быть может, я хочу, чтобы люди узнали о том, что мне пришлось пережить. Правда жизни или художественный вымысел? Разумеется, все, что он написал, – чистая правда, но кто этому поверит? Люди будут смотреть на него как на прокаженного, потому что кто же захочет иметь дело с человеком, с которым обращались так жестоко и бесцеремонно?

И тут, неожиданно для самого себя, я почувствовал, что улыбаюсь; и взглянул на Горького и вдруг будто заново, будто в первый раз увидел его и понял то, чего не понимал раньше: понял, что он не только великий писатель, классик, основоположник новой русской литературы, что он еще и чудесный, добрый, тончайшей души человек и что я люблю его, люблю уже не как писателя, не как Максима Горького, а просто, по-человечески, нежной и преданной сыновней любовью... Это чувство было такое свежее, сильное и непосредственное, что мне захотелось тут же обнять его, припасть к его плечу, погладить его колючий стариковский ежик, чего я не сделал, впрочем, да и не мог бы сделать даже и при более сильном и страстном желании.

Нет, люди, которых заинтересует то, что он написал, найдутся обязательно. Люди, которые прочтут его рассказ запоем, не отрываясь, и сочтут его гением. Они будут читать и перечитывать его, показывать другим людям, изучать и толковать каждое слово, пока не разложат по полочкам, не навесят нужные ярлыки и таблички и всякие прочие глупости, которыми пользуются для оценки художественного произведения.

После этого я видел его много раз, и видел по-разному: и ласковым, и гневным, и пасмурным, и по-мальчишески веселым... Видел его на трибуне, и за рабочим столом, и на прогулке, и в кругу семьи, и в обществе детей...

И копы тоже будут анализировать его рассказ.

Он очень много сделал для меня, и у меня есть много поводов вспомнить о его добром сердце.

Да пусть они рассматривают его хоть под микроскопом, они все равно ничего не найдут. Разумеется, это означает, что ему придется тщательно замести следы. Ничего, не страшно. Итак, решено: надо опубликовать написанное и посмотреть на реакцию читателей. Если проба пера пройдет удачно, он подумает о том, чтобы расширить свою аудиторию.

Но когда, через много лет после описанного случая, душным июньским утром, мне подали газету, где было сказано, что он умер, первое, что мне вспомнилось, - это не Москва, не особняк на Малой Никитской, не усадьба в Горках и даже не сам Горький, - первое, что я увидел перед собой, когда зажмурился от боли, - это полутемный, палево-серых тонов номер \"Европейской\" гостиницы и огромное рыжее пятно на белой крахмальной скатерти, уставленной дымно-серебряным казенным мельхиором.

1953

Он закрыл крышку портативного компьютера и сладко зевнул во весь рот, но тут же скривился от острой боли. «Мое лицо когда-нибудь убьет меня», – подумал он. Последняя сучка все-таки подловила его и врезала по голове так, что он на мгновение потерял ориентировку и поплыл, как говорят боксеры. Она впустила его в дом, но затем, должно быть, он чем-то выдал себя, потому что не говоря ни слова, она встретила его прямым ударом в лицо. Но его стремление убить оказалось сильнее ее желания выжить, потому что, ударив его, она повернулась и бросилась бежать. Он схватил ее за руку, развернул к себе и врезал в ответ, сначала левой, а затем и правой рукой. Быстро и чисто. Краешком сознания он отметил, что у него даже заныли костяшки пальцев. Но зато она рухнула как подкошенная, а потом он достал свою трубу, и все было кончено.

ПРИМЕЧАНИЯ

В детстве его били слишком часто, он получил необходимую закалку, и теперь никогда не бежал от драки. Он знал все запрещенные приемы, потому что испытал их на себе.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПОРТРЕТЫ

Он приложил пакет со льдом к шишке на лбу. Левая сторона лица и челюсть тоже припухли, но, к счастью, синяк был почти незаметен, и его можно будет легко скрыть макияжем. Агент ФБР с синяком под глазом и пурпурной шишкой на лбу неизбежно привлечет к себе внимание, а этого он пока что всеми силами стремился избежать.

С благодарной памятью создает Л.Пантелеев портретную галерею людей, встречи с которыми оставили неизгладимый след в его жизни. М.Горький, С.Маршак, К.Чуковский, Е.Шварц, Б.Житков, Н.Тырса, Л.Квитко - в рассказах об этих больших людях писатель дорожит каждой подробностью и вместе с тем стремится передать самое главное, существенное, неповторимое.

Впрочем, кое-чему эта сучка его все-таки научила. Он должен тщательнее следить за собой и вырубать их быстрее, прежде чем они успеют ударить в ответ. Потому что в следующий раз в руках очередной сучки может оказаться нож или горлышко бутылки.

Он мысленно составил список возможных способов решения этой проблемы, но все они подразумевали определенный риск, самый большой из которых заключался в том, что ему придется открыто купить оружие. С другой стороны, Интернет позволял ему отправиться куда угодно и сделать что угодно, без того чтобы продавец внимательно вглядывался в его лицо или задавал ему вопросы о том, зачем ему понадобилось вооружиться.

РЫЖЕЕ ПЯТНО

Так что он может запросто приобрести любое оружие и без всяких объяснений. Первая же поисковая машина выдала ему список множества веб-сайтов, на которых продавались шокеры, способные вырубить любую сучку на несколько минут. Все, что он должен сделать, – это прикоснуться контактом к ее телу. Черт, да хотя бы к одежде. Чем продолжительнее прикосновение, тем дольше длится беспамятство.

Он щелкнул по ссылке «Часто задаваемые вопросы» и прочел: «…используя высокочастотные импульсы, шокеры возбуждают нервную систему и заставляют мышечные ткани сокращаться столь быстро, что их источник энергии моментально превращается в молочную кислоту, истощая и обездвиживая мышцы. Одновременно импульсы шокера прерывают прохождение сигналов от нервных окончаний в мозгу, что приводит к потере ориентации и контроля над телом. Состояние заторможенности и помрачения сознания длится от двух до пяти минут в зависимости от массы тела и…»

После знакомства с повестью \"Республика Шкид\" Горький заинтересованно следил за судьбой молодого писателя. \"Он очень много сделал для меня, писал позднее Л.Пантелеев, - и у меня есть много поводов вспомнить о его добром сердце\". С благодарностью говорит он об учебе у Горького, хотя \"учился у него не ремеслу\", а самому главному: \"по-горьковски работать, по-горьковски увлеченно, самоотверженно, честно и достойно относиться\" к литературному делу (\"Детская литература\", 1968, № 6). В основу рассказа \"Рыжее пятно\" легли впечатления первых встреч Л.Пантелеева с великим писателем. Впервые: \"Ленинградский альманах\", 1953, затем под названием \"Рыжее пятно (из воспоминаний об А.М.Горьком)\" в книге \"Повести и рассказы\". М.: Молодая гвардия, 1958.

Минут! Да ему хватит и нескольких секунд. Нескольких секунд, чтобы схватить суку за шею и по капле выдавить из нее жизнь. Две руки, два глаза. Два выпученных глаза, в которых от внутреннего давления лопаются капилляры…

Он быстро просмотрел содержание веб-сайта, ввел номер своей кредитной карточки, после чего выключил компьютер. Пакет он получит завтра.

Г.Антонова, Е.Путилова

Ему казалось, что все идет слишком хорошо, чтобы быть правдой.

…шестнадцатая

Комната закружилась у нее перед глазами, но постепенно окружающие предметы вновь обрели резкость. Карен растерянно поморгала и обнаружила, что смотрит на люстру на своем потолке. Нет, не на своем потолке, он перестал быть ее потолком. Это потолок Дикона. И дом Дикона.

Телевизор был включен, и из его динамиков доносился безошибочно узнаваемый рев моторов машин, мчащихся по треку. Рядом с глубоким креслом Дикона на краю пепельницы лежал дымящийся окурок. И – какого черта? – молния на ее джинсах оказалась расстегнута.

Который час?

Почему я лежу на полу?

Почему у меня раскалывается от боли голова?

Карен перевернулась на бок и увидела, что любимое кресло Дикона пустует.

Проклятье, где же он сам?

Она чувствовала себя так, словно ее сунули в барабан стиральной машины. Протянув руку, Карен нащупала вмятину, какая бывает у подгнившего плода. Но что бы с ней ни случилось, к этому приложил руку Дикон. Значит, случилось нечто плохое.

Она с огромным трудом поднялась на ноги и огляделась. Она стояла посреди гостиной, которая раскачивалась взад и вперед, как маятник. Голова у Карен закружилась, и она пошатнулась, согнувшись пополам и расставив руки в стороны, как канатоходец над пропастью арены. Немного придя в себя, она нетвердыми шагами направилась к своей машине.

Нашарив в кармане ключи, она открыла дверцу и села за руль. В голове по-прежнему стоял туман, перед глазами все плыло, и она ехала в буквальном смысле на автопилоте. Впрочем, до своего офиса она могла добраться и с закрытыми глазами, что было очень кстати, поскольку мыслительный процесс в ее-то состоянии представлялся весьма затруднительным.

Направляясь к федеральной автостраде, Карен отчаянно пыталась вспомнить, что же случилось у Дикона. Часы на приборной панели ее машины показывали 10:36. Десять тридцать шесть… получается она пробыла в доме бывшего супруга целых полтора часа. Что бы она там ни делала, это заняло у нее чертовски много времени.