Когда- то Юрий Иванович работал во ВНИИНефтемаше, а потом, в 1993 году, вдруг понял, что ни его работа, ни знания не приносят счастья -ни ему самому, ни окружающим. «Учитель ведь правильно говорил - „Не превращай голову в библиотеку, библиотека не думает“. Ну и где та нефть, до которой с помощью моих буровых установок добирались? Краше, здоровее ли стала жизнь от добычи нефти? Самое главное - воздух, он же живой. Воздух - это неумирающий азот, вечно он так живет с нами, азот, кислород - живые движущие бациллы, имеющие тепло. Это тоже слова Учителя», - Юрий Иванович произносит это все как заученный текст, который уже раз сто приходилось декламировать.
Бородачи, женщина и ребенок, насладившись «воздушными бациллами» и водой, одеваются и уходят на МКАД, ждать автобус. «Хорошие люди, - говорит им вслед Сергей Тихонович. - Вот для них и бревнышко поставили». На бревне крупными буквами, стилизованными под старославянскую вязь, стих:
Когда к тебе иду я, Мать Природа,
То все слова, живущие во мне,
Вдруг умолкают. Красота, свобода
Напоминают мне о Божестве.
Чувствуется, что ветеран спецслужб гордится своей работой.
* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин
Как Россия освободила Европу
Всенародная война 1812 года и катастрофа Наполеона
Гроза двенадцатого года
Настала - кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
А действительно, кто помог-то? Кто помог в войне с противником, который был на тот момент сильнейшим в мире?
Война России против Франции началась еще в 1799 году. Александр Васильевич Суворов был отправлен в Европу с целью захвата Парижа и удушения французской республиканской заразы. Суворову надо было воевать с лучшей европейской армией в совершенно незнакомых природных условиях - в горах, а не на равнине. Театром военных действий стали Северо-Западная Италия и Швейцария.
Суворов начал совершенно по-суворовски, последовательно нанеся французам поражения у Адды, Треббии и Нови.
Однако командовал Суворовым, к сожалению, австрийский император. Поэтому вместо Французской Ривьеры, откуда предполагалось идти на Париж, русские войска из Италии были двинуты в Швейцарию, чтобы предотвратить поход французов на Австрию.
В Швейцарии русские и австрийцы имели в целом около 75 тысяч человек, французы - чуть более 60 тысяч. Войска союзников были разбросаны на большом пространстве, и Суворов предполагал одновременными ударами с разных направлений разгромить французов. Вышло иначе. Французы, которыми командовал генерал Массена, разбили всех по частям. В частности, они нанесли у Цюриха тяжелое поражение русскому корпусу Римского-Корсакова. В результате Суворов, в непосредственном распоряжении которого находилась 21 тысяча человек, оказался в ловушке. Потеряв треть этих сил, Суворов из нее вырвался путем своего знаменитого перехода через Альпы. В арьергардном бою в Муттенской долине русский гренадер Махотин чуть было не взял в плен Массену. Однако вместо марша на Париж русские отправились домой. Тот факт, что Суворов совершил прорыв в условиях, в которых это было сделать невозможно, скрасил для нас очевидное поражение в кампании в целом. Более того, он позволил представить это поражение как невероятную, триумфальную победу. Это сделали еще русские историки, советские просто повторили оценку.
А величайший полководец Суворов умер сразу по возвращении из Швейцарии в Петербург. Он же все прекрасно понимал.
«Вторая серия» началась в 1805 г. Русские снова пошли спасать Австрию. В распоряжении Кутузова было 56 тыс. чел. Дойдя до Австрии, он узнал, что французы, коими теперь командовал Наполеон, уничтожили австрийскую армию и теперь он в одиночку противостоит двухсоттысячной армии противника.
И снова нам предстояло «блестящее бегство». Оно вошло в историю под названием «Ульмского маневра». Кутузов вырвался из очередной ловушки, не позволив Наполеону отрезать себе путь в Россию. Менее чем за месяц русские войска прошли более 400 км, дав ряд успешных арьергардных боев.
Кутузов соединился с подошедшими из России подкреплениями и остатками австрийской армии. Прибывшие в армию российский и австрийский императоры решили дать генеральное сражение, хотя Кутузов предполагал отступать дальше. В результате случился Аустерлиц, ставший крупнейшим поражение русских за полуторавековой период между Нарвой и Крымской войной. Австрия вышла из войны. Россия ее продолжила. Теперь ее союзницей стала Пруссия. В начале кампании 1806 г. прусская армия в 1,5 раза превосходила по численности французскую. Это не помешало Наполеону разгромить противника и за 3 недели захватить всю страну. Русские снова остались одни, только уже гораздо ближе к собственной территории, - в Восточной Пруссии. И опять все повторилось: русские отступали, давая исключительные по героизму арьергардные бои против превосходящих сил противника.
В январе 1807 г. командующий русской армией Беннигсен дал Наполеону генеральное сражение у Прейсиш-Эйлау. Стороны имели практически одинаковые силы, понесли практически одинаковые потери, упустили возможности одержать победу, в итоге провозгласив себя победителями. В реальности сражение можно считать окончившимся вничью. Однако в июне случилось сражение у Фридланда, которое русские проиграли. Наши войска отошли на свою территорию, после чего был подписан Тильзитский мир на французских условиях (ныне Тильзит называется Советском, поэтому и мир можно теперь называть «Советским»). Россия стала как бы союзником Франции в войне с Англией, хотя никаких практических последствий этот союз не имел. Кроме того, что через 5 лет война пришла на нашу собственную землю.
Вся русская армия к началу вторжения Наполеона в июне 1812 года насчитывала 480 тысяч человек, при этом непосредственно на западной границе было лишь 210 тысяч, разделенных на Первую (Барклая де Толли), Вторую (Багратиона) и Третью (Тормасова) армии. Последняя, прикрывавшая южное направление, участвовала в войне весьма ограниченно. Наполеон, контролировавший всю континентальную Европу, имел армию численностью 1,2 млн. чел., из которых непосредственно в Россию двинулись 380 тыс. с 1400 орудиями.
И вновь повторился традиционный сценарий - русское отступление с арьергардными боями. Главной целью русских было не дать Наполеону реализовать план разгрома Первой и Второй армий по отдельности. В конце июля армии соединились у Смоленска, план противника был сорван. Отступление продолжалось. На левом фланге Тормасов у Кобрина нанес поражение силам противника, состоявшим в основном из австрийцев. После чего на этом участке фронта по взаимному молчаливому согласию наступило затишье до конца войны. На правом фланге 1-й корпус Витгенштейна нанес поражение французам у Клястиц, блокировав их движение на Петербург. Точнее, сражение закончилось вничью. Здесь также установилось затишье. Северное и южное направления Наполеона не очень интересовали. Он шел на Москву. И дошел до Бородина.
К этому времени русской армией уже командовал Кутузов. Он был поставлен на эту должность по требованию армии и страны, поскольку бесконечное отступление казалось совершенно нетерпимым. Общество требовало сражения.
Бородинское сражение (113 тыс. русских против 145 тыс. французов) по странному недоразумению принято считать нашей победой. Вообще-то, после побед столиц не сдают. И не бывает так, чтобы поле боя, которое до начала сражения принадлежало нашим войскам, после нашей победы перешло в руки противника. И потери русских оказались примерно вдвое выше, чем у французов. С точки зрения оценки историков, здесь в точности повторился феномен «перехода Суворова через Альпы». Итоговая победа позволила трактовать в качестве побед все отдельные поражения, включая и Бородино.
Бородинское сражение, вылившееся в «тупую» лобовую бойню, отличалось крайним ожесточением и исключительным героизмом обеих армий. Лучше всего его охарактеризовал сам Наполеон: «Из всех моих сражений самое ужасное то, что я дал под Москвой. Французы показали себя в нем достойными одержать победу, а русские - называться непобедимыми».
Москву, разумеется, пришлось сдать, русские не имели ресурсов для ее защиты (в армии осталось чуть более 50 тыс. чел.). И этот триумф погубил Наполеона. Ведь совершенно непонятно, что делать, если все сражения выиграны, столица захвачена, а противник не собирается капитулировать. К тому же, классическая война закончилась и началась Отечественная война.
Кутузов совершил свой знаменитый Тарутинский маневр (из Москвы отошел на Рязань, затем повернул на запад и стал лагерем у села Тарутино Калужской губернии). Он закрыл Наполеону путь к южным хлебным областям и поставил его под угрозу удара в тыл, если Наполеон пойдет на Петербург. В Тарутино к Кутузову пошло ополчение, увеличившее его армию в разы. Однако главной проблемой Наполеона стало массовое партизанское движение. Имеются в виду не столько отряды Давыдова, Фигнера, Сеславина, Дорохова, Кнорринга и т. д., которые, по сути, были «спецназом», действовавшим партизанскими методами в тылу врага. Главным было массовое народное партизанское движение.
В результате Наполеон пробыл в Москве всего месяц - со 2 сентября по 6 октября. Его армия голодала и морально разлагалась. Великий французский полководец выбрал единственно возможный вариант - пошел навстречу русским, чтобы сразу решить обе задачи: разгромить, наконец, врага и прорваться к его запасам продовольствия. Получилось сражение за Малоярославец. Русские и его не выиграли - город 8 раз переходил из рук в руки, в конце концов оставшись за французами. Силы сторон в этом сражении были равны, потери тоже. После этого Наполеон понял, что война проиграна и надо уходить. Единственным путем для ухода оставалась Смоленская дорога, по которой он в Москву пришел. Полностью разоренная самими французами, а теперь еще и «оседланная» партизанами.
Кутузов шел на запад параллельно французам к югу от них. Проснулись группировки на флангах - Витгенштейн на севере и адмирал Чичагов, сменивший Тормасова, на юге. Они должны были блокировать французов на Березине.
В начале ноября Кутузов дал французам единственный за время их отступления бой - у Красного Смоленской губернии. И только его можно считать безусловной крупной победой русских за всю кампанию 1812 года. Под Красным русские потеряли 3 тысячи человек, французы - 28 тысяч и 228 орудий.
Через 10 дней произошло сражение у Березины, которое Чичагов и Витгенштейн провели на редкость неудачно. Наполеон ушел. И еще 20 тысяч французов ушли. И 9 пушек увезли. Русская армия к этому моменту насчитывала 90 тысяч человек. Впервые за всю войну она была больше армии противника. Кстати, и наши безвозвратные потери за эту кампанию, видимо, составили те же 90 тысяч человек.
Война 1812 г., безусловно, уникальна. За всю эту кампанию французы, как уже было сказано, потерпели единственное серьезное поражение, причем в бою, который ничего не решал. Они дошли до столицы противника и взяли ее. После чего добровольно ее сдали и ушли. И понесли при этом потери, составившие почти 95 % личного состава и более 99 % артиллерии. Все это за рекордно короткий срок - 5 месяцев. Ничего подобного в истории военного искусства не было.
Первой причиной катастрофы Наполеона было то, что русская армия была единственной в мире, способной воевать с французами практически на равных. Это еще была армия Петра I и Екатерины - Суворова. Она обладала исключительно высокими боевыми и морально-психологическими качествами, которые компенсировали недостатки, казалось бы, непреодолимой силы. И это при том, что рядовой состав армии составляли рекруты, которых забривали насильно. Однако за годы службы они становились настоящими профессионалами. Офицерский состав отличался огромным опытом, мужеством, сплоченностью и замечательными традициями. Поэтому русские в войнах с французами, постоянно отступая и крайне редко выигрывая, никогда по-настоящему не проигрывали. Пользуясь боксерской терминологией, они ни разу не побывали в нокауте, и лишь дважды в нокдауне (Цюрих и Аустерлиц). Они проигрывали по очкам с минимальным счетом или, еще реже, с таким же минимальным счетом выигрывали (большинство сражений заканчивались с почти равными потерями сторон). Для России в принципе немыслима была ситуация, подобная сдаче лучшей крепости Пруссии Магдебург осенью 1806 г. Эта крепость имела гарнизон в 23 тысячи человек при 450 орудиях. И сдалась двум эскадронам французских гусар. В России было мыслимо поведение 10-тысячного гарнизона крепости Бобруйск, который все 5 месяцев кампании 1812 г. просидел в тылу у французов, так и не сдавшись. Но высоких качеств армии для победы было недостаточно, что и показали кампании 1799 и 1805-1807 годов.
Второй причиной поражения Наполеона в 1812 г. стали русские просторы, которые захватить нельзя. Третьей - поведение императора Александра I, заявившего, что не признает поражения ни при каких обстоятельствах.
Четвертой и главной причиной стало то, что война приняла всенародный характер. В данном случае советский пропагандистский штамп отражает действительность. Победу над Наполеоном обеспечили партизаны и ополченцы, т. е. «остервенение народа», которое, видимо, и было русским богом.
Из- за этого война с Россией получилась принципиально отличной от той, что вел Наполеон в Европе. Там было все понятно -армия против армии. Поражение армии есть поражение государства. Так было всегда и везде. У наполеоновских войн было, правда, некоторое отличие - амбиции корсиканца распространялись на всю Европу. Поэтому ему было мало просто победы. Побежденная страна становилась его трофеем и должна была теперь воевать на его стороне. И в целом эта логика работала: разгромленные Наполеоном австрийцы и пруссаки послушно пошли воевать под французскими знаменами. После «Советского мира» она формально сработала и применительно к России, но в реальности воевать за Наполеона так и не начала.
Не согласилась с этой логикой Испания. Потерпев, как и все остальные, поражение от Наполеона, будучи почти полностью оккупированной, она начала широкомасштабную партизанскую войну. Испанцам помогали английские войска, высадившиеся в Португалии. Война в Испании была неприятна для Франции, тем более что шла на ее южных границах. В английской исторической литературе до сих пор доминирует версия о том, что главную роль в окончательной победе над Францией сыграла испанская кампания: ведь в ней участвовали англичане. Однако по своим масштабам и результатам она была в принципе не сопоставима с русской кампанией. Никаким образом война в Испании не могла привести к общему поражению Наполеона и крушению его империи. Оно стало следствием исключительно поражения в России. Против Наполеона воевало множество стран и армий, а победили русские. Только русские создавали Наполеону настоящие проблемы, только они отправили его на Святую Елену.
Интересно, а на что рассчитывал Наполеон, когда вторгался в Россию? На то же, что и везде? А почему ему было на это не рассчитывать? Россия ведь считалась нормальной европейской страной. Он совершенно серьезно ждал Москвы коленопреклоненной с ключами старого Кремля. А вот когда не пошла Москва моя к нему с повинной головою, начались главные проблемы. Это ведь действительно ужасно, когда встречаешься с принципиально другой логикой, с полным несогласием играть по твоим правилам. Видимо, никогда за всю историю не было такой чистой победы русской логики над европейской. В Великую Отечественную было не так - там, в конечном счете, немцы проиграли на полях сражений в упорнейшей борьбе. И, кстати, сдай мы Москву в 41-м, не факт, что все закончилось бы в Берлине. Кроме того, и Германия, и СССР были носителями совершенно особых идеологий, претендовавших на универсальность, при этом не разделявшихся больше никем (по крайней мере, на государственном уровне). В 1812 г. никаких специальных идеологий ни у Наполеона, ни у Александра не было. Наполеон привел объединенную им Европу воевать с Россией. И напоролся на местную логику, коей и проиграл выигранную войну.
Да, мы сдали Москву, ну и что? Мы воюем дальше. Не сдается император. Не сдается армия. А народ только теперь-то и начинает воевать по-настоящему. Он по-настоящему почувствовал себя обиженным. Попробуй захвати всю Россию, заканчивающуюся на Тихом океане, и уничтожь нас всех.
И здесь очень напрашивается сравнение с сегодняшним днем. В последние 15 лет в наш повседневный оборот введена редкостная по идиотизму, но, увы, остающаяся до сих пор весьма популярной фраза: «А за что должна воевать нынешняя российская армия - за олигархов, что ли?» Хоть бы кто-нибудь задал встречный вопрос - а в 1941-1945 за что воевали? За палачей из НКВД, за голодомор и раскулачивание?
А за что воевали мужики в 1812? За дворян и помещиков? За право быть выпоротым на конюшне? Причем их не давила официозная пропаганда по ТВ. Они как-то сами пошли воевать. В силу душевного порыва. За Родину, а не за порку на конюшне. Они каким-то образом поняли, что Родина важнее ее недостатков, даже если это очень большие недостатки.
Потом эти русские мужики вошли в Париж. В 1814 году они сделали то, что не удалось войскам великого Суворова. Видимо, необходимым условием взятия Парижа была предварительная сдача Москвы. Во имя интересов Вены взять Париж не получилось. Получилось только после того, как Наполеон обидел всю Россию. За это мы и дошли до Парижа, подняв Россию на такую высоту в мировой политике, на какой она не была больше никогда. Ни до, ни после. Убогая тоталитарная Россия освободила свободную просвещенную прогрессивную Европу. Через 130 лет она это повторила. Свободная просвещенная прогрессивная Европа, традиционно ложившаяся под всех агрессоров, старательно это забыла.
* СЕМЕЙСТВО *
Анна Левина
Жизнь в обувной коробке
Русские как цыгане
С семейством С-вых я познакомилась в 2000 году - мы переехали тогда в съемную квартиру в сталинский дом в двух шагах от метро «Сокол».
Квартира была забавная, с причудливой планировкой: на первом этаже и отчасти полуподвальная, в нее нужно было спускаться по лестнице.
У меня были годовалый ребенок и собака. Я ходила с ними гулять, а еще иногда ездила в институт; а остальное время сидела дома: занималась с ребенком, печатала на компьютере и пила чай на кухне, поглядывая в окошко.
За окошком февраль сменился мартом. За окошком было неуютно. Валил снег, дул ветер, было промозгло и холодно - и где-то там, в промозглости и холодне, мелькали дети. Сначала я не обращала на них внимания, а потом заинтересовалась. Это были какие-то необычные дети.
Во- первых, они всегда гуляли одни. А какой родитель выпустит своего ребенка гулять одного, в наши дни, в двух шагах от суетливой улицы? Во-вторых, они были полуодеты -носились друг за другом в дырявых штанах, распахнутых курточках, расшнурованных башмаках. В-третьих, их было много и все были похожи. В-четвертых, они всегда смеялись.
Я смотрела на них в окошко. Как-то раз они заметили меня, а потом уже ловили мой взгляд и, поймав, радостно подпрыгивая, махали мне руками. Мы вроде как познакомились, хотя на улице поначалу не общались: завидев меня с коляской, детки разбегались во все стороны и прятались за углами дома, хитро поблескивая глазками. Их было то четверо, то пятеро, то шестеро; им было от трех до девяти лет.
Когда я долго не появлялась в окошке, детки карабкались по стене, стучались в окно, корчили рожи, вопили что-то восторженное. Сначала это было весело, потом я притомилась и стала занавешивать окна: детки заглядывали в них и не в самые подходящие моменты.
Спросила у соседки на лестнице - что за малыши играют одни во дворе? Родители не боятся за них?
- Малыши? - удивилась соседка. Потом недовольно поджала губы: - А! Это, наверное, С-вы. Да чего за них бояться, в воде не тонут, в огне не горят.
- Почему? - спросила я.
- Иначе бы разве выжили, - ответила соседка.
Я нашла ребенку няню и вышла на работу.
Наша няня невзлюбила С-вых. Так сердито хмурилась, когда они стучали нам в окно, что они перестали.
- И не думайте с ними общаться! - говорила мне няня. - У них даже запах заразный! Страшно представить себе, какие инфекции они могут в себе носить.
- Но они же здоровы: бегают, прыгают, смеются, - отвечала я.
- Это их никакая зараза не берет, а мы все сразу заболеем. От грязи микробы дохнут, а в чистоте размножаются в геометрической прогрессии!
Няня была интеллигентная.
Но я общалась и взяла за правило покупать соседским деткам то мандарины, то конфеты, то баранки. Детки жевали мандарины с баранками быстро и жадно.
Поначалу они сразу же удирали, но постепенно осмелели, научились рассказывать мне обо всем подряд. Через какое-то время я разобралась, кого зовут Настей, кого Андреем, кого Соней, кого Костей, кого Ниной, кого Аленой. Были еще старшие, о них говорили с уважительным трепетом - как о высших, непостижимых существах.
Чуть позже я познакомилась с одной из старших девочек, Аней. Ей было тогда одиннадцать, и она часто сидела на трубе, приспособленной под ограду, качая ногой коляску с младенцем Мишей. Другие дети бегали вокруг, а Аня сидела себе, качала коляску и время от времени кричала:
- Костя, не пихай ее! Соня, отстань от Кости! Алена, разберись там с ними!
Однажды я подошла к ней и сказала:
- Привет, я Аня.
- И я Аня, - ответила девочка.
Мы разговорились, выяснилось, что братьев и сестер у Ани десять: трое старших, семеро младших, самому маленькому годик. Папа сторож, мама домохозяйка, живут все в трехкомнатной квартире и ждут, пока им дадут жилье побольше. Потому что здесь «тесно и негде гулять».
Когда Аня представила меня своей маме Кате, та тоже первым делом сказала:
- Какой у нас неблагополучный район! Детям негде гулять. Сколько говорю: поставили бы во дворе качели, лесенки, чтоб детям было где полазить - нет, только все новые заборы городят. Рисовать на асфальте нельзя. Играть в мячик об стену нельзя - штукатурка, видите ли, сыпется. Понасажали клумб - не дай бог наступишь, скандал и трагедия. И до рынка далеко ходить, неудобно - а в здешних магазинах все так дорого.
- Тяжело вам, наверное, умещаться в трех комнатах, - сказала я.
- Еще бы. По головам друг у друга ходят. Уже года три как встали в очередь на квартиру - и ни ответа, ни привета.
- Но вам как-то помогают?
- Кто, государство? Дождешься от них. Пособия копеечные. Спасибо, что хоть летние лагеря бесплатные.
Мама Катя была грустной и измученной.
- Когда я была маленькой, я мечтала, что у меня будет много-много детей, - говорила мама Катя. Она росла без братьев и сестер, тихой девочкой в интеллигентской семье. С подружками у Кати не складывалось - она была замкнутой, необщительной, пугливой. Из тех девочек, что живут в воображаемом мире, - то ли потому, что не хотят, то ли потому, что не могут вписаться в реальность.
- Я мечтала, что у меня будет много-много детей, и я никогда не буду плакать от одиночества. Я не боюсь ни крика, ни шума - я боюсь тишины. Это не страшно, когда тесно, - страшно, когда пусто. И вообще, помните ту историю о прутиках? Легко сломать один, а когда прутиков много - не сломаешь.
Детки С- вы шли в школу лет эдак с девяти-десяти, а в садик не ходили вовсе. Потому что водить их в садик было бы слишком сложно и хлопотно. Ведь каждого надо одеть и обуть. И чтоб чувствовал себя не хуже других. Последнее точно возможно только дома; возятся вместе, играют, бегают -и ладно. Ведь не голодные и смеются? Не голодные и смеются. Еду мама Катя готовила в огромных кастрюлях. Когда детки начинали разводить руками, показывая величину этих кастрюль - «воооот такие!» - то хохотали уже до упада.
- Как старшие учатся-то, ничего? - спрашивала я маму Катю.
- Да учатся, - неопределенно отвечала мама Катя. Получение теоретических знаний о мире С-вых не увлекало, давалось с трудом.
Пришло лето, мы стали ходить вместе в парк, большой и веселой компанией. Шокировали общественность. Детки были грязные, шумные, плохо одетые и катастрофически не воспитанные. Они вызывали беспокойство. К нам подходили сердобольные бабушки и ответственные мамы, спрашивали, не нужны ли детками вещи. Но вещи не были нужны. Вещами была завалена вся квартира С-вых: вещи от дарителей и благотворителей лежали прямо на полу горами до потолка. Одеваясь, дети вытягивали что-то из этих гор без особого разбора. Желания разгребать завалы ни у кого не было. Как и желания чаще мыться и вести себя приличнее.
- Вот когда нам дадут квартиру, мы наконец разберемся, - говорила мама Катя. - А пока чего разбираться. Все равно некуда все это девать.
Одежный шкаф был, кажется, всего один - он стоял в комнате родителей.
В очередь на квартиру мама Катя встала в 97 году, перед рождением десятого ребенка - дочки Нины. Она бы не собралась сама, но кто-то из благотворителей позвонил и надоумил - предупредил, что потом получить квартиру будет сложнее, а пока возможность все же есть, и грех ею не воспользоваться. Существовала отдельная, льготная очередь, стояние в ней измерялось не десятилетиями, но годами, и первые квартирные предложения С-вы получили вскоре после нашего знакомства, в 2000-м. Однако предложения не нравились. Потому что С-вым нужна была не одна квартира, но несколько квартир, и они должны были располагаться на одной лестничной площадке, чтобы их можно было объединить в одну большую. А им предлагали квартиры в разных концах общего коридора или даже на разных этажах. С-вы возмущенно отказывались: идея организовывать семейный быт в таких условиях представлялась им даже оскорбительной. Иногда предлагали две квартиры рядом - но тогда недоставало положенных метров, а поступиться метрами С-вы тоже не могли.
- Должны давать восемнадцать метров на человека. За вычетом той площади, что у нас уже есть, - говорила мама Катя. - А предлагают меньше. Предлагают сто двадцать пять, сто тридцать пять метров, я посчитала, мы остаемся в убытке. Хоть десять метров - а урежут. А ведь десять метров - это прилично. Почему мы должны их терять? Или предлагают вариант, где квартиры рядом - и метров достаточно - но кухня восемь метров. Что такое кухня восемь метров? Я это сразу отметаю: нам нужна большая кухня, у нас большая семья, и у нас вся жизнь на кухне.
Я начинала думать: разве это страшно - маленькая кухня, ведь можно объединить ее с комнатой, и получится большая. Но это были неправильные мысли. Потому что С-вы не справились бы с такой непосильной задачей. Ведь грустная и измученная мама Катя не стала бы долбить стену. А на помощь позвать почему-то и некого. На папу-сторожа тоже не было надежд.
Как- то мы гуляли вместе в парке, веселой и шумной компанией, а он, невысокий помятый мужичок, шел нам навстречу. Детки запихали друг друга локтями и зашептали:
- Смотри, это папа, папа!
Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но папа вдруг отвернулся и, даже не кивнув, прошагал мимо.
- А однажды и кухня была ничего, но кривой пол! И я поняла, что исправить такое мы не сумеем.
Выбор затянулся на несколько лет. Квартиры все отметались и отметались. Тот вариант, на который С-вы наконец согласились, предложили в 2003-м. Две четырехкомнатные, одна над другой. В Бутово, напротив только открывшейся станции метро «Бунинская аллея». Предполагалось прорубить между квартирами ход и сделать лесенку с этажа на этаж.
- Не то что нас все устроило, но мы решили: хватит ждать! - говорила мама Катя, удивляясь своей решимости. - Хватит жить в невыносимых условиях! Вот мы и согласились.
В 2004- м родилась Ксюша, двенадцатый ребенок С-вых. К тому моменту мы уже не были соседями, но продолжали общаться: Аня заглядывала, брала почитать книжки, предпочитая нежно-девичье, про светлую дружбу и юную любовь.
- Вечером никакого ребенка еще не было, а утром мы проснулись - у мамы в постели новая девочка, - с изумлением рассказывала Аня. - Она такая маленькая, что живет пока в обувной коробке, мы положили туда одеяльце. Надо только придумать, чем ее кормить, у мамы нет молока, наверное, будем разводить манку, мы так уже делали раньше.
- Может, брать питание на детской кухне? - спросила я.
- Ну, нам же не дадут его без справки из поликлиники. А в поликлинику мы не ходим.
С- вы относились к детским врачам с настороженным недоверием, те отвечали им полной взаимностью.
Собственно, точно так же С-вы относились почти ко всем окружающим. Мир был враждебен, а зачастую еще и брезглив.
Однако две четырехкомнатные в Бутово С-вы у мира взяли - благо, мир не потребовал ничего взамен. Единственное - пришлось потратить целый день на оформление документов.
- Целый день, вы представляете? - горестно говорила мама Катя. - У меня дети - а надо было ехать за какими-то ордерами, потом менять их на договор найма. На это ушел целый день!
На переезд ушло еще три года. Потому что в одной из новых квартир отклеивались обои на потолке и надо было их подклеить. А еще надо было найти грузовик, чтобы перевести вещи, - задача практически невыполнимая. Две четырехкомнатные бутовские квартиры пустовали в послушном ожидании, пока обои подклеются, а грузовик найдется. Вдобавок был план раздобыть где-нибудь хоть немного мебели. Мебели не было, совсем, и это казалось большой проблемой. Мебель из прежней квартиры за годы эксплуатации совсем развалилась и никакой перевозке не подлежала.
В условиях полной нищеты, ведь можно было бы, думалось, сдать те квартиры, например на год, а на вырученные деньги решить много разных, даже и невероятных задач.
- Но мы же собираемся переезжать, - недоуменно отвечала на мои прагматичные соображения мама Катя. - Зачем же нам сдавать квартиры, если мы совсем скоро в них переедем?
- Может, вы хотя бы сдадите квартиру на Соколе, когда съедете? Вам бы очень пригодились эти деньги.
- Да, деньги пригодились бы, - задумчиво соглашалась мама Катя. - Но если сдавать, нужно сначала сделать ремонт, а откуда же взять деньги на ремонт?
В августе 2006-го С-вы все-таки переехали.
Никакой ход между этажами прорубать не стали, уж слишком это оказалось хлопотно. Благотворители подвезли искомую мебель, подарили стиральную машину. Подклеились ли обои - не знаю. Решающим обстоятельством в деле переезда оказался найденный грузовик: детки перетаскали в него свое имущество и отправились в новую, прекрасную жизнь, в которой каждый получил чуть больший уголок, чем раньше.
Мы приехали глянуть на нынешнее житье-бытье С-вых с фотографом - подросшие детки носились вокруг, истерически лаяли собаки, метался перепуганный кот. Папа злился. Мама смущалась. Девочки отнеслись к идее сниматься с энтузиазмом: все приоделись, причесались. Мальчики застеснялись и попрятались, сестринским уговорам поддался только самый младший, Миша, которого семь лет назад возила в колясочке одиннадцатилетняя Аня, ныне студентка педучилища.
- Жизнь улучшилась? - спрашивала я у мамы Кати. Горы вещей на полу остались, но и пространства прибавилось, ощутимо.
- Ну, конечно. У нас теперь есть гостиная, где дети могут смотреть телевизор, - отвечала мама Катя. - И праздники есть где отмечать, на Соколе совсем было не развернуться. И Бутово мне нравится. Людей меньше - идешь по улице, никто тебя не толкает. Недорогие магазины у нас рядом. В старом доме, если вдруг что-то ломалось, надо было месяц ждать мастера. А тут день. И подъезд чище. И люди приятнее. Дети бегают на улице, кричат, топчут травку, рисуют мелками, никто ничего не говорит. Там бы сразу развопились. Вот только с вещами и продуктами здесь меньше помогают. Предлагают бесплатные продовольственные заказы - но за ними надо ехать в управу, а она далеко, и это так хлопотно, так сложно.
Напротив нового бутовского дома С-вых - школа, тоже новая, яркая, опрятная. Но детки каждое утро вшестером ездят в старую, на Сокол. На метро, полтора часа в один конец с двумя пересадками, в час пик.
- А почему не перевести всех в ближайшую школу? - спросила я. Уже зная ответ: хлопотно же, сложно.
- Говорят, еще и денег в этой школе собирают слишком много, - добавила мама Катя. - Даже туалетную бумагу надо покупать самим. Нам это не по средствам.
- Но ездить на Сокол так неудобно.
- Да ладно. Уже привыкли.
- А что в вашей старой квартире? Не сдаете?
- Нет. Нужен ведь ремонт, и жильцов искать непросто. Кто будет всем этим заниматься… А в той квартире теперь пусто, свободно, - добавила мама Катя почти с отвращением.
Жизнь, она в Бутово: в гаме, в крике, в детских страстях и обидах, - а на Сокол выезжают как на работу. Там дела, которые зачем-то надо делать, школы всякие. Там стоят пустые свободные квартиры. Там живут одинокие злые люди. Вокруг них тишина. Есть повинность такая: пустота и свобода. И мама Катя давно это поняла.
* МЕЩАНСТВО *
Евгения Пищикова
Бархат, серебро, огонь
Шуба: история желания
I.
В середине 80-х годов в Москве было мало шуб. Попадались в продаже - и тотчас, конечно, расхватывались - афганские дубленки: жесткие, сухие, с буйными нечесаными воротниками, с обильнейшей вышивкой. Дамы старшего возраста по старой привычке называли их «трофейными» - и печальные то были трофеи. От дубленок несло пустыней и злобой, вышивка маскировала обязательные изъяны: кривые строчки, заштопанные потертости, расползшиеся швы. Казалось, их и шили-то в маленьких угрюмых афганских деревнях только для контрибуции, для покражи, для врага - чтобы чужие люди поскорее отобрали эти ненужные, нелюбимые вещи и подальше с ними убежали. За дубленками стояли очереди.
А о шубах мы читали книжки, иной раз и в тех самых очередях. Правда же, русская словесность замечает шубу, видит ее, не ленится окинуть благосклонным поощрительным взглядом. Вот самый что ни на есть скромный, на скорую руку составленный список литературных шуб.
Заячий тулупчик. Бекеша Ивана Ивановича: «А какие смушки! Фу ты, пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Взгляните, ради Бога, на них… сбоку: что это за объедение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь!» Аж мороз по позвоночнику, как писано: бархат, серебро, огонь.
Морозная пыль на бессмертном бобровом воротнике. На воротнике барском, фланерском. А ведь есть еще чиновные шинельные бобры (положенные офицерству и чиновникам высших четырех классов) - и если сначала шел Акакий Акакиевич по улицам с тощим освещением, то ничего величественного и не видел, «а как улицы становились сильнее освещены, то и пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники». Красавица Натали Львова в белой собачьей ротонде нетерпеливо ждет Левина ехать в концерт, а ведь еще совсем недавно молоденьких сестер Щербацких водили на прогулку на Петровский бульвар - причем Долли была одета в длинную атласную шубку, Натали в полудлинную, а Кити в совершенно короткую. Так что ее статные ножки в туго натянутых красных чулках оказывались на полном виду. Как бы не замерзнуть! «Власть и мороз. Тысячелетний возраст государства. Зябнет и злится писатель-разночинец в не по чину барственной шубе…И нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература - зверь. Скорняк - ночь и зима… Я пью за военные астры, за все, чем корили меня, за барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня». Запихай меня лучше, как шапку, в рукав. Но это потом - в рукав.
Да, и есть же еще пленительнейшая история любви, в которой экстатический миг озарения подчеркнут «сменою шуб» - это, конечно, бунинская «Ида».
«Как вам описать эту Иду? Расположение господин чувствовал к ней большое, но внимания на нее обращал, собственно говоря, ноль. Придет она - он к ней: „А-а, Ида, дорогая, здравствуйте, здравствуйте, душевно рад вас видеть!“ А она в ответ только улыбается, прячет носовой платочек в беличью муфту, глядит на него ясно, по-девичьи (и немножко бессмысленно): „Маша дома?“»
И - после метаморфозы: «А господин наш вполне опешил еще и оттого, что и во всем прочем совершенно неузнаваема стала Ида: как-то удивительно расцвела вся, как расцветает какой-нибудь великолепнейший цветок в чистейшей воде, в каком-нибудь этаком хрустальном бокале, а соответственно с этим и одета: большой скромности, большого кокетства и дьявольских денег зимняя шляпка, на плечах тысячная соболья накидка…»
Только умилишься, представив драгоценную зимнюю шляпку, как тут же на память придет другая литературная дама, другой вечер. Годика этак всего через три после встречи «нашего господина» с Идой на станции, где «уже с неделю несло вьюгой», а «оказалось весьма людно и приятно, уютно, тепло». Вечер, повторюсь, совсем, совсем другой - и неприятный, и неуютный: «Вон барыня в каракуле к другой подвернулась: „Уж мы плакали, плакали…“ Поскользнулась, и - бац - растянулась! Ай! ай! Тяни, подымай!» Александр Блок. Поэма «Двенадцать».
Ну, что ж. Поплакала, встала, отряхнулась. Что там впереди? Впереди долгая жизнь. Возможно, все и наладится. Советская барыня в каракуле - исполинская фигура. Именно она более полувека будет царить, определяя философию советской шубы.
II.
То были годы, когда нарядные слова «стильный», «гламурный», «культовый» и «топовый» еще не успели вылупиться из глянцевого яичка, и в ходу были определения поосновательней: «богатый», «эффектный», «благородный», «солидный». Богатый сак. Эффектная чернобурка. «И главное, голубушка, крой такой благородный! Так все просто и вместе с тем солидно!»
Благополучные матроны носили каракулевые манто, жакеты, пальто и полупальто. Актрисы носили горжетки и палантины из чернобурки. Девицы на выданье из чиновных семей носили котиковые или кроличьи полуперденчики. Часовые носили тулупы. Лейтенанты - бекеши. Доха выдавалась сторожам в комплекте с берданкой. О дубленых «романовских» полушубках в деревнях все еще говорили с извинительной интонацией: «Шуба овечья, да душа человечья». Дешевые саки из «крота и суслика», отрада пишбарышень, пропали к началу шестидесятых - сусликов истребили пионеры в рамках общенародной компании «по борьбе с грызунами на полях».
В комиссионке на Большой Никитской девушка с невозможным для сегодняшнего времени именем Елка Сперанская однажды видела ценник «Шуба из морзверя». Искусствовед, историк моды Ирина Сумина писала: «Сколько лет выручала меня мамина коротенькая кроличья шубка силуэта „трапеция“! Тогда (середина шестидесятых годов - Е. П.) носить меховую шубу полагалось при полном отсутствии головного убора, с нарядными туфельками на шпильке - несмотря на лютый мороз. И обязательно глубоко запахнув полы и спустив воротник низко за спину. Точь-в-точь, как это делали героини западных фильмов - Мишель Морган, Дани Робен, Сильвана Пампанини. О, по нашему потребительскому рынку можно изучать историю поколений!»
Это правда - вещи наплывали волнами, и всякий из нас помнит чередование зим, каждая из которых была отмечена Главной вещью сезона, массовым объектом желания. Чешские дубленки с воротниками-стойками и «гусарской» застежкой на шелковых шнурах. ГДРэшные дубленки (рыжие с белой овчиной), чрезвычайно модные после кинокартины «Мужчина и женщина», но дошедшие до Москвы лет через десять после фильмовой премьеры. Венгерские пальто с меховыми воротниками, крашенными «в тон» пальтовой ткани. «Аляски» - синие куртки с оранжевым изнутри капюшоном, отороченным мехом молодого шакала - униформа младших научных сотрудников и начинающих комсомольских активистов. Незабвенный период китайских пуховиков и кожаных курток. Рыжие собачьи шубы в пол, и одновременно первые песцовые жакетики из лапок и хвостиков («с Рижского рынка»). И (опять же одновременно) на Тверской появились первые настоящие ШУБЫ.
Все, время пошло. Товар попер. Счетчик заработал. Я запомнила день, когда последний раз видела красивую, бедно одетую девушку. Это было поздним летом 1992 года. С тех пор таких красивых девиц я видела только в собольих шубах (летом они мне вообще больше на глаза не попадаются: у нас миграционные пути разные).
Тут нужно, конечно, объясниться, что я имею в виду, употребляя жалостливое выражение «бедно одетая».
Сейчас - это когда молодуха носит недорогие вещи вызывающего вида, вещи-имитанты. А тогда - это когда на девице, например, откровенно старые, стоптанные туфли. Девушку я приметила в полупустом троллейбусе, и была она так хороша, что троллейбусные пассажиры как-то подобрались, заговорили громче обычного, этак, знаете, заиграли «на публику». Есть такие молчаливые отроковицы, в присутствии которых хочется говорить умно и долго.
- А ведь сегодня, помните ли, Яблочный Спас, - мечтательно сказал господин средних годов (душеспасительные темы в то время были в чрезвычайной моде).
- Неужто такой большой урожай? Что ж, дело хорошее. Яблоки и впрямь спасать надо! - бодро откликнулся его спутник, публично проваливаясь в бездну откровеннейшего конфуза.
III.
Чудесные названия у нынешних меховых магазинов! «Шубкин дом», «Встреча с шубой», «Любимая женщина», «Венера», «Мехград», «Меха от Мэри».
И реклама у них чудесная: «В России лучшие друзья девушек - меха»; «Шуба - это не только ценный мех, это витрина вашего благополучия»; «Мы рассчитываем на разные классы общества, поэтому Вы найдете то, что ищете. Будет ли это норковая шуба „на каждый день“ или парадная соболья - решать только Вам»; «Надоело испытывать дискомфорт от того, что деньги есть, машина есть, квартира с евроремонтом есть, а шубы у жены нет?» С начала девяностых минуло каких-нибудь пятнадцать лет, а сколь многого отечественная буржуазка достигла за это время! Если верить хищным рекламщикам, «средний класс уже наелся недорогими норковыми шубами ценовой категории до трех тысяч долларов», шуб-туры в Грецию не только не в моде, но уже и дурной тон, «наконец-то покупательницы поняли, что настоящая стильная шубка покупается не на всю жизнь, а максимум на два года», «настоящие модницы носят шубы от Fendi за четыpеста тысяч доллаpов из дикого соболя - именно из дикого, потому что уникальные свойства этого меха во многом теряются, если животное разводят в неволе».
Ну, нас- то то разводят не в неволе, а в большом городе под названием Москва, но разводят умеючи.
И если не верить рекламщикам, этим мифологам и мистагогам, а оглядеться окрест самостоятельно, что мы увидим собственными-то глазами? Увы, мы увидим, что представляем собою лакомую и легкую добычу.
Мы увидим, что шуба имеет чрезвычайную важность для всякой русской женщины. Это желанная вещь, и ее «принято» хотеть. При этом «ценовая категория» не так и важна - важна сила желания. Пускай одна девица вожделеет шубу из новомодной свакары (Swakara - фирма в Южной Африке, выделывающая специальную каракульчу с рельефным хребтовым рисунком), а другая согласна на позорную греческую норку - велика ли разница? Эти девушки не встретятся в одном магазине, разминутся на улице, буде познакомлены, разойдутся с улыбкой на устах и убийством в глазах - но они сестры по духу, и близость их бесконечна.
IV.
«Вопрос не в том, куда я буду в ней ходить, - взволнованно пишет в своем живеньком журнале молодая супруга, объясняя подружкам причину ссоры с мужем (ссорились из-за шубы), - я просто хочу, чтобы она была. Чтобы я могла ее трогать, гладить руками. Я говорю ему - ты будешь меня в ней фотографировать. А уж куда в ней пойти - найду, можешь не сомневаться».
И фонтан сочувственных комментариев: «Нет, им не понять этого никогда - они не гладят рукав и не разговаривают с ней. Они не закапывают щеки в теплый мех и не начинают чувствовать себя от этого защищенными! Им вообще ничего не нужно, кроме того, чтобы спать в трусах…» «О, шуба - великое дело, так же, как и каблуки».
«Объясни своему мужу, что шуба для тетки - это то же самое, что „Мерседес“ для дядьки».
Что ж, девушки правы. Они «нащупали» главную дихотомию нового времени - машина и шуба суть одно и то же. И вовсе не потому, что и то, и другое - инструменты тщеславия. Нет: и то и другое - защита, броня. Это внешние границы «социального тела», и границы эти должны быть укреплены. «Шуба выгодно подчеркнет Ваши достоинства», - пишет глупый креативщик. Разве же в этом главное? Главное, что она скроет недостатки! В мире, где достаток - бог, недостаток чего бы то ни было страшен.
Шуба - это покров. Что говорит человек, признающий свое поражение, не знающий, что делать? Он говорит: «Нечем крыть…» Стыдно, когда видно - а что видно? Что не все сложилось, как хотелось, что жизнь уже почти прожита, что у соседей щи погуще и бриллианты покрупнее. Мы скорее спрячем, укроем от посторонних глаз не сокровище, а то обстоятельство, что никакого сокровища у нас нет.
Скорее, скорее накинуть на себя спасительный покров, пахнущий мездрой и покоем! «Когда я в шубе, - говорила мне актриса Вера Могилевская, - меня меньше толкают в автобусе…»
V.
Недавно я наткнулась на интереснейшую книжку - сборник городских, посадских, мещанских пословиц. Одна из них несет в себе заряд такой эпической силы, что впору ежиться, как от сквозняка: «Не дай Бог владети смердьему сыну собольею шубой». Но вообще-то ничего нет нового даже в самых новых временах! Некоторые пословицы удивительно подходят к теме: «Поживем, шубу наживем, а не наживем, хоть скажем, что нажили!»; «Зимой без шубы не стыдно, а обидно».
Одна из моих собеседниц, благополучнейшая молодая женщина, супруга веселого удачливого клерка, говорила мне:
- И однажды я почувствовала - меня прет на шубу. Вот если в этом году не куплю, буду всю зиму на улице чувствовать себя неудобно, неловко.
- Но у тебя же удобный дорогой пуховик…
- Вот я в удобном пуховике буду чувствовать себя неудобно. Не в своей тарелке. Перестану любить себя. Буду ходить и чесаться от неловкости. Неужели это непонятно?
Не менее благополучная тележурналистка (я старалась собрать как можно больше свидетельств) пришла к выводу, что шуба - это род паранджи. Скафандр. Кокон.
- Если на мне шуба, - говорила она, - я могу выйти из дома ненакрашенной. С шестнадцати лет такого себе не позволяла. Но тут, чувствую - шуба все спишет! Никто меня в такой шубе не осудит.
- Лена, - спрашивала я ее, - а вот существует такое тривиальное размышление, что если женщина хочет шубу, значит, ей недостает тепла. Это высказывание такое - «Мне холодно. Меня ничего не греет».
- Шуба - не батарея, - строго сказала Лена, - она не греет, она сберегает то, что есть.
Ну что ж - женщины большой, равнодушной холодной страны мечтают о шубах не потому, что им холодно, а потому, что им страшно. Они боятся растерять то, что у них уже есть. Они натягивают греческую норковую шубейку и идут на работу. Маловата кольчужка, но все ж какая-никакая защита. Следом от подъезда отъезжает муж на боевом «Ниссане» - внешние границы его социального тела защищены. И только ребенок бежит в школу в курточке на рыбьем меху, оскалившись от холода и ветра. Ему страшно. У него все впереди - строить и строить ему еще свою маленькую крепость.
* ХУДОЖЕСТВО *
Денис Горелов
Экзорцизм сегодня
«Преступление и наказание» Дмитрия Светозарова
Отрадная весть: как и во всякой взрослой киноиндустрии, качество экранизаций и у нас теперь заведомо определяется кастингом. Печорин - Игорь Петренко. Свидание окончено, прощаемся. Мелехов - Руперт Эверетт. Спасибо, Сергей Федорович, приходите через годик. Соловьев пробовал Абдулова на Каренина и забраковал. Да где ж глаза-то ваши были, Сергей Александрович? Такого стопроцентного попадания в роль вы днем с фонарем не сыщете, никогда, слово.
Весть, что Порфирия Петровича будет играть Панин, наперед определила золотое достоинство постановки. Ибо сегодня в России Андрей Владимирович Панин есть артист № 1 - такой, каким для 80-х был Олег Иванович Борисов, а десятилетием ранее - Евгений Александрович Евстигнеев (оба, между прочим, инженера Гарина играли; а хорош был бы панинский Гарин - гениальное мегаломанское чудовище). Хватало у нас артистов равно штучных и фактуристых, но и Баталову, и Янковскому, и Меньшикову сама гарная внешность резко сужала разлет ролей. Были ж и в Голливуде Ньюман, да Хофман, да Гибсон - а равного гнусавому, половинчатому, опасному чертушке Николсону нет и не будет, хе-хе. Не зря их равняли с Паниным - злым огнем, оскалом, прижмуром, вечной бесоватой ухмылкой при несмеющихся глазах. Такой и дьявола сыграет, и святого, но почему-то вечно играет дьяволов - на святых-то кого поконфетней ищут. А уж для Достоевского с его давно подмеченной фобией на одноцветных, одномастных героев - лучших исполнителей нет. Таких вот: смутной внешности, как выразился о себе Панин. Кирилл Серебреников давно говорил, что из Панина выйдет отменный Порфирий Петрович (см. журнал «Сеанс» трехлетней давности). «Сеансовцы» в тот год бросили по городам и весям клич: кто-кто в теремочке главный выразитель русской ментальности, кто собирательное лицо нулевых. Результат вышел прелюбопытный: карикатура - Михаил Ефремов, честная станковая графика - Панин; занятно, что они во МХАТе в очередь одну роль играли. А жаль, что не сделал Порфирия Борисов. Видно ж, как во всех ролях судейских - от Версилова до «Остановился поезд» - копил он эти ужимки, вдруг вспрыгнувшие брови, рожицу кривую: «ржете, сударь? - а у вас молоко убежало» - для главной роли, той самой, которой так на его кон и не выпало. Золотой борисовский век 80-х совпал с твердым ответом на вопрос о право имеющих и массовым зарубом старушек - до Порфирия ли?
А вот Панину пофартило - и выбор его несказанно обострил старую оппозицию классических постановок: тонкий, нервический, одухотворенный принц-убивец - гадкий, желчный, отталкивающий Нравственный Закон. Страдающий инфант против вселенского спроса. Тараторкин против Смоктуновского. Порфира против раскола, если совсем попросту. Слегка отошел от канона в спектакле Таганки лишь Юрий Любимов, у которого Трофимов-Раскольников вчистую переиграл Порфирия-Желдина. А и немудрено: в декларировано молодежной Таганке на фоне звездного среднего звена СмеховЗолотухин-Высоцкий-Филатов-Дыховичный явно недоставало могучих стариков. Да и метания, борения и, в конечном счете, преступление молодого человека интересовали худрука и его паству куда более, чем каток морального императива: в тогдашней России за ним все равно стояло враждебное театру мятежного индивида государство. Неизбежное при доминировании Раскольникова провисание нравственных начал режиссер компенсировал бесчеловечной постановочной атакой на нервную систему: все первое действие на авансцене впотьмах лежали со свечками трупы убиенных сестер, Настасья-недотыкомка выплескивала таз крови на белую дверь - одну в пространстве без стен, в которую так колотился Родион свет Романович. Убийство было убийством, без понарошек; не нагулявшая подлого телеиммунитета к визуальному шокингу публика расходилась со спектакля буквально раздавленной; говорили, Трофимов всякий раз ходил домой на другой конец Москвы пешком, чтоб не рехнуться.
Ясно, что сегодня так ставить Достоевского недосуг. Шоком зрителя не проймешь, у него на месте эмоциональной вестибулярки сплошная мозоль лет с двенадцати - тут нужен Артист, да свойский, со шлейфом уважаемых в народе ролей, тут и кумир университетов Смоктуновский не сгодился бы.
Вторым определяющим компонентом была среда.
Вся проза Достоевского - о бесогонстве; самому прямолинейному в этом смысле роману предпослан фрагмент из Писания о свиньях, принимающих бесов в себя и летящих с обрыва. Таки ж дьявол не улетучивается в пространство диснеевским вихорьком; есть свиньи и есть обрыв. Достоевский первым из великих познал и прочувствовал Дно - недаром все дальнейшие хроники нужды вроде гамсуновского «Голода» кажутся списанными с него и меряются его золотым эталоном. Не диккенсовское или твеновское дно, где вдалеке светлым призраком всегда брезжит опрятная вдова-усыновительница с сопутствующим назиданием: «Не водись с кем попало и ходи по каким надо улицам - и будешь здоровеньким и богатеньким». Дно беспросветное, мглистое, петербургски мутное. Одушевленное. Хрестоматийные дворы-колодцы (по таким Данила-брат убегал, ведь и правда жуть). Яичная скорлупа, аптечного стекла штофики, шушуны, бледные недоедающие дети, ноги в полуподвальном оконце, семечная шелуха. Грошовый извозчичий гонор. Трактир, в котором обязательны огурцы на блюдечке - не пупырчатые рекламные, в окруженье морозца, графинчика и куражливых лярюсских виньеток, а склизкие размяклые тушки со дна бочки, с болотного цвета боками и полостью внутри. И блюдце с щербинкой, треснутое. И трагический рыбий скелет.
Вот это и будет тот, страшно вымолвить, поганый Петербург Достоевского, о котором спрашивают во вступительных сочинениях и которого никак не могут опознать московские режиссеры. Постановщик первого «Преступления» Кулиджанов искренне посвятил предыдущую жизнь простому и скромному коммунальному счастью; автор «Отчего дома» и «Дома, в котором я живу» просто не мог вдребезги расколотить свой раек, явив душную мерзость человечьего жилья. Нехороший квартал выглядел у него наскоро состаренным фанерным задником: не суть. Для иностранных интерпретаторов тема сплошной бедности вообще экзотична - они старались сосредоточиться на внутренней аскезе душегуба-теоретика. Из фильма в фильм перепархивал демонический, ломкий, какой-то весь дирижерский Раскольников в заговорщицкой шляпе Овода. Истый петербуржец Светозаров, напротив, пошел за текстом, явив редкой привлекательности юношу, одетого, как огородное пугало, - не выделенного, а растворенного в окружающей среде Сенного рынка. Мире дворников, монополек, свечных огарков и вдовьего визга.
В пятилетней давности многотомной энциклопедии современного российского кино о постановщике жанровых скетчей Светозарове сказано: «Литературоцентричен. Ему б Достоевского ставить».
Ну и.
Дебютант Владимир Кошевой достойно держит удар. Сниженный, выворотный русский Гамлет в его самоедском исполнении оживляет новым смыслом незаслуженно забытый, а на деле самый вечный, самый неизбывный, актуальнейший из актуальных русский вопрос: тварь я дрожащая или право имею? Третьего пути Россия не дает, хотя и трезвонит о нем чаще других.
А за вечным и беспросветным маячит рядовой и обиходный «неужель». Господи. Неужто этот выдающийся, зрелый, дельный во всех отношениях фильм сочиняли продюсеры ОРТ Эрнст и Максимов? Создатели «Спецназа», «Есенина» и новогодних капустников? Мыслимо ли так ошибаться в людях?
Отбой. Все путем, православные. Произвел «Преступление и наказание» Андрей Сигле, продюсер последних фильмов Сокурова, а Эрнст с Максимовым только предоставили эфир. Да и здесь не могли не подгадить. В момент наивысшей кульминации, когда Родион Романович восходит по лестнице на дело и долго и мерзко звонит в колокольчик, снизу экран подрезают голубеньким титром «Далее - Ночные новости».
А прав же был Петр Петрович Лужин: невесту-бесприданницу следует брать из низов, чтоб навек чувствовала себя обязанной.
Максим Семеляк
И в уголках бобы свистят
Новый альбом Леонида Федорова и Владимира Волкова «Романсы»
В конце 80-х к вокалисту группы «АукцЫон» Леониду Федорову, жившему в те годы в питерской коммуналке, упал кот. Черного цвета. Ночью. Соскочив с окна соседей, которые жили бог весть где наверху, он пролетел энное количество этажей, вписался в федоровскую форточку и застрял между оконными рамами. Федоров проснулся от визга и скрипа. Встал, подошел к окну, долго не мог понять, что (а главное - где) происходит. Потом, по осознании произошедшего, пришлось развинчивать рамы (окна в питерских коммуналках отличаются своими размерами и конструктивными особенностями). Какое все это имеет отношение к новому альбому Федорова, записанному на пару с Владимиром Волковым? Да никакого.
«Романсы» - умный чистый диск. Это наиболее доходчивая и мелодически заманчивая из работ дуэта: по внятности и выпуклости песен «Романсы» легко выдерживают сравнение с давним федоровским сольником «Лиловый день». Подобный поворот к мелодической заманчивости (после перенасыщенной и перезагруженной «Красоты»), безусловно, в радость. Все действующие сегодня русские музыкальные критики - сплошь лицемеры, никто из них оказался не в силах артикулировать элементарную просьбу: верните нам Федорова-мелодиста. А что до приглашенных на запись недавнего альбома «Девушки поют» нью-йоркских джазменов - да плюньте вы им в их соленые рыжики. Они даже свой клуб Tonic не сумели отстоять. Мы как-то болтали по поводу «Девушек» с питерским музыкантом Игорем Вдовиным, он правильно сказал: «У Федорова такой мелодический дар, что глупо разменивать его на все эти в высшей степени сомнительные импровизации».
Я тоже так думаю. Я не люблю сочетание Леонида Федорова с Марком Рибо, Джоном Медески и Недом Ротенбергом, я люблю его смычку с Волковым. Во-первых, так получается оригинальнее и музыкального смысла гораздо больше; во-вторых - послушайте альбом «Романсы».
Альбом строится на трех фундаментальных ценностях. С одной стороны, есть слово «романсы», оно неизбежно сигнализирует о манерности, певучести и известной пронзительности всего сыгранного; с другой - небрежная поэзия Введенского и Хвостенко с ее лексическими круговоротами; с третьей - наработанные авант-джазовые приемы Владимира и Леонида.
В результате такого смешения получилось складное полотно, оно легко и счастливо распадается на отдельные мутировавшие частички. Подавляющее большинство этих частичек суть внятные первоклассные песни, какие у Федорова случаются раз в несколько лет: «Сонет», «Романс», «Рождество», «Свеча» и особенно «Галушка» (ударение на первом слоге, иначе смешно). Романсы как жанр так или иначе подразумевают некоторый диалог - я встретил вас, etc. Альбом и строится по принципу диалога, правда, внутреннего - Федоров с Волковым перекидываются не репликами, но целыми звуковыми абзацами. Томная темень федоровского вокала судачит с беготней волковских пальцев. Звезда с звездою говорит.
На примере «Романсов» становится, наконец, ясен метод этих двоих. Они смотрят на музыку, как хирурги на человека. Их эксперименты - не от избыточного мастерства и не от мелкой свободы самовыражения (как это происходит в девяноста из ста случаев всей мировой экспериментальной музыки), но от гнета знания. Они учли, что мелодия - это верхний слой музыки. И они ни на минуту не дают забыть, что скрывается под ним. Три или четыре песни с этого альбома легко могли бы звучать по радио, если бы не прозекторская скрупулезность создателей. Они-то знают: из-под самого блядского танго по науке потечет зубовный индустриальный скрежет, вальс - лишь прикрытие для танца скелетов, а романс - только всплеск физиологии. Хит - это гладкая бархатистая кожа, а музыка - это мышцы, сухожилия, кишки, это медицинские факты и термины. Это хрящ волковского контрабаса и лимфа федоровского нытья.
Федоров и Волков не расчленяют красоту, не занимаются чертовой деконструкцией, они как бы идут вглубь, внутрь. Они как пара естествоиспытателей, постигающих природу странного явления под названием «музыка», стремящихся ответить на вечный вопрос - откуда здесь взяться загадочному взгляду? Если хоть на минуту поверить их опытам, то подобное явление точнее всего будет описать строчкой из Александра Введенского, вынесенной в заглавие этого текста.
Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский
Блаженная страна
О скуке и тишине
Пантелеев Алексей Иванович (Пантелеев Л)
Настенька
Алексей Иванович Пантелеев
(Л.Пантелеев)
Александр Тимофеевский. Давайте сегодня поговорим о скуке. Правда, непонятно, с какой стороны приступать. Это как - давайте выпьем море. Скука ведь так же необъятна. Скука - хандра (сплин), скука - тоска (ностальгия), скука - сон (тишина). Я бы начал с конца, со скуки-сна-тишины, но и эта тема широка - надо бы сузить. Возьмем сюжет, в котором скуки вроде бы нет.
Настенька
У Языкова есть строчки пленительные, таинственные, совершенно загадочные, тем более что окружены они сплошным барабанным боем:
На первый взгляд все трое кажутся такими милыми, счастливыми и довольными, что просто невозможно не залюбоваться ими. Пришли они с мороза, раздеваются шумно, одежда у них яркая, пестрая: синие галифе, зеленоватый защитный китель, нежно-зеленая вязаная кофточка, желтая пуховая шапка, синие в белую клетку варежки, красные детские рейтузы... И все они - и он, и она, и ребенок - пышут здоровьем, румянцем, и у всех на ресницах и на бровях еще блестит нерастаявший снег.
Там, за далью непогоды,
И вот из раздевалки они ступают по мягкой бобриковой дорожке в ресторанный зал. Капитан - молодой, высокий, статный, косая сажень в плечах - идет улыбаясь, на ходу поправляя гребешком белокурые волосы. Вид у него боевой, на груди с одной стороны гвардейский значок, с другой - несколько рядов орденских планок. Жена его тоже блондинка, тоже молодая, но уже слегка раздобревшая, раздавшаяся и бедрах - не отстает от мужа, мягко и четко идет, поскрипывает своими лакированными резиновыми сапожками. А впереди выступает с важностью чинной и стреляет во все стороны большими серыми глазами четырехлетнее существо, славный белобрысый поросенок с тремя косичками: две хвостиками болтаются сзади, третья рожком торчит над покатым лобиком. Зеленые шелковые банты хорошо оттеняют румяную смуглую нежность детского лица.
Есть блаженная страна.
Столик это семейство занимает рядом со мной. Девочка взбирается на стул и сразу же начинает болтать ногами. Меня это, по правде сказать, несколько настораживает.
Вы их, конечно, помните. Они из самого знаменитого его стихотворения «Пловец» («Нелюдимо наше море»). Оттуда - «смело, братья, ветром полный парус мой направил я». И - «облака бегут над морем, крепнет ветер, зыбь черней, будет буря: мы поспорим и помужествуем с ней». И снова - «смело, братья!» - рефреном, как в песне, - «туча грянет, закипит громада вод, выше вал сердитый встанет, глубже бездна упадет!» И вот посреди всего этого красочного, почти эстрадного громокипения рождается бесшумное, неизъяснимое:
Капитан раздобыл меню, извлек из толстой, как бегемотова кожа, папки жиденькие мятые листки папиросной бумаги и погрузился в их изучение:
- Так! Ну, что же мы будем кушать? Суп молочный: Неплохо. Щи на мясном отваре. Прелестно. Рассольник. Борщ украинский. Настенька, ты что будешь?
Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна:
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
Настенька отвечает не сразу. Поболтав под стулом ногой, она противным жеманным голосом тянет:
Придется сейчас неизъяснимое - изъяснить, поэзию - разъять. Дело это не только неблагодарное, но еще и трудоемкое. С нетемнеющими сводами разобраться проще: тучек нету, солнышко светит. А «не проходит тишина» - это как? Не заголосит баба, не закричит ребенок, не чертыхнется старик. Лежи - не кашляй. Лес не шумит, филин не ухает, не шелестит трава. Ветер? Нет ветра. Воздух? Без воздуха. Никто тяжело, прерывисто не задышит и уж точно не заговорит. Мысль изреченная есть ложь. Не будет ни стихов, ни молитв, ни песен. Даже плеск волны не раздастся, ласковый, примирительный. Только зеркало зеркалу снится, тишина тишину сторожит. Полная статика и вечное сияние: сонное жаркое недвижное безмолвие. Скука как экзистенция. Скука как космос. Скука как блаженство. Это ли не предчувствие Обломовки?
- Хочу мандари-и-инов!..
Но туда выносят волны
Только сильного душой!…
Смело, братья, бурей полный
Прям и крепок парус мой.
Так призывно заканчиваются языковские стихи. Был ли этот призыв вотще или кого-то все-таки вынесло в тишину - Бог весть. И так нехорошо, и эдак плохо. Либо бурей полный парус по-прежнему носится в громаде вод, либо сгинул он, пропал в Обломовке-мороке, в Обломовке-наваждении. Истаяла блаженная страна за далью непогоды.
Капитан улыбается. Улыбается робко и, как мне кажется, даже несколько подобострастно.
Но тоска осталась. Тоска по скуке.
- Ну, Настенька, - говорит он, сдерживая свой раскатистый бас, - ведь ты же обещала папе супик покушать.
Хорошо помню, как в детстве старики при встрече здоровались: «Как живете? - Слава Богу, без изменений». То есть, без допросов и даже без лишних вопросов, без судьбоносных постановлений партии и правительства, без ночных звонков в дверь и даже без дневных по телефону, как прежде, живем - хорошо, скучно.
Спаси, Господи, и помилуй правителей наших и глаголи мирная и благая в сердце их о Церкви Твоей Святой и о всех людех Твоих; да и мы, в тишине их, тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте.
Нога в красной рейтузине раскачивается, как маятник.
Мы - в тишине их.
Спустя много лет я столкнулся с этим как с манифестом, шутливым, и все же. Майя Туровская рассказала про свою заграничную приятельницу, которая напутствовала ее в аэропорту словами: I wish you a boring flight. Пустое, - подумала в ответ Туровская. - Лучше б ты пожелала мне boring life.
- Обещала, а вот не буду!
Воспроизвожу это, как слышал, по-английски, не только правды ради, но больше потому, что по-русски не получается - скучного вам полета, нет, скучной мне жизни - чушь какая-то выходит: непереводимость здесь от непереводимости сознания, пальма в снегу не растет.
Думаю: \"Ну, уж теперь-то быть грому и молнии\".
Но вдруг взяла и выросла.
Туровский рассказ - десяти-пятнадцатилетней давности - не случайно принадлежит тому времени, когда, согласно нынешней повальной убежденности, кругом бычились шеи в золотых цепях и рыдали обворованные Гайдаром старушки. Ничего больше склочная память не сохранила, а зря: у нас была великая эпоха, взять хоть ту же мечту о boring life.
Нет, никаких молний.
Не то чтобы нельзя было так вздохнуть раньше или позже, да хоть и сейчас, но хорошее яичко всегда ко Христову дню, а именно в девяностые, повсеместно нынче проклинаемые, скука сделалась почти благословенной. Частному лицу тогда вышла индульгенция. Веками униженное и при любом правлении заставленное шкафом, оно тогда нагло вылезло наружу. Нет, оно не заполонило собой проезжую часть: смотрите, завидуйте, я - частное лицо, я скучаю, но с пушкинским «щей горшок, да сам большой» все вдруг охотно согласились. Не академик, не герой, не мореплаватель, не плотник, а Евгений бедный, пусть даже богатый. Не вечный бой, покой нам только снится, а дом, сад, палисадник, Параше препоручу семейство наше и воспитание ребят - череда однообразно меняющихся дней: вожделенная boring life. Блаженная страна. Это, собственно, главное, что случилось в девяностые годы - даже не свободы всякие политические, без которых в конце концов можно обойтись, и уж, конечно, не гусинско-березовский телевизор, без которого обойтись всегда хотелось, а то, что государство забыло о человеке - о ужас! о несчастье! Или - о счастие! о радость! - оно оставило человека в покое.
Наклонившись к дочери, капитан долго шепчет ей на ухо. При этом что-то неприятное, болезненное, даже противоестественное мелькает в его бегающих растерянных глазах.
Частное лицо приободрилось, приосанилось и решило, что это навсегда.
Смотрю на этих людей и уже не вижу ни счастья, ни довольства на их лицах. Даже румянец как будто исчез, даже полнота капитанши и та кажется мне теперь нездоровой, идущей не от сытой и спокойной жизни, а от больного сердца, от бессонных ночей, от излишнего употребления ландыша и валерьяны.
Всякого говна и в то время хватало, жизнь была вовсе не идиллически скучной, а истерически бодрой - все для фронта, все для победы, последний бой, он трудный самый, голосуй или проиграешь. Но там, за далью непогоды, есть блаженная страна: boring life. Была. Потому что сгинула она так же молниеносно, как наметилась. Пришла ниоткуда, и ушла в никуда.
Что немцу здорово, то русскому - смерть. От аккуратно расчерченной, вымытой шампунем Швейцарии, даже мысленной, даже вымечтанной, нас с души воротит. К чему это? - здесь простор, здесь столкновение миров, и неба своды непременно темнеют. Здесь площади, как степи, и ветер свищет не в уши, в души, и сосна до звезды достает, и звезда с звездою говорит. Здесь буря мглою небо кроет, здесь упоение в бою, блажен, кто посетил, а он мятежный, пускай я умру под забором, как пес, и полной гибели всерьез.
Капитан поднимает руку. В руке белый листочек меню.
Только у одного Пушкина нет этой катастрофической тотальности, только у него одного уживается имение с наводнением: и щей горшок, и тот таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог; другие любители наводнений легко приносили имение в жертву, со всем своим пиитическим восторгом: хорошо горит библиотека в Шахматове, мировым пожаром объята! Русские стихи, самые любимые, как сговорившись, восстают на boring life, им тесно, тяжко в блаженной стране, им бесприютно в уюте, и даже Кузмин, который демонстративно упивается блаженством (любимое его слово), отлично знает, что это понарошку:
- Девушка!