— Скажи: «до свидания!»
– Вы мне что говорили? – перебил собеседник. – Что все будет тихо, что вы не буйный, что вам просто поговорить не с кем. Говорили?
А он:
– Да, – пролепетал Петр Петрович и схватился за голову, – говорил. Действительно, как я забыл-то… А мне такие глупые мысли в голову полезли – что вы вроде как и не вы, а просто мое отражение в стеклах или тень. Смешно, да?
— Хрю-хрю.
Я смотрел-смотрел, слушал-слушал, мне стало жалко и поросенка и девочку. Я говорю:
– По-моему, не смешно, – сказал собеседник. – Теперь-то вы хоть вспомнили, кто я?
— Знаешь что, голубушка, ты бы ему все-таки что-нибудь попроще велела сказать. А то ведь он еще маленький, ему трудно такие слова произносить.
Она говорит:
– Да, – сказал Петр Петрович и сделал какое-то странное движение головой – не то поклонился, не то втянул ее в плечи.
— А что же попроще? Какое слово?
– Слава Богу. И что же вы, решили на меня прыгнуть, чтобы проверить, отражение я или нет? А про тарзанку болтали, чтобы голову мне заморочить?
— Ну, попроси его, например, сказать: «хрю-хрю».
– Что вы, нет! – воскликнул Петр Петрович, оторвав одну руку от электрического шланга и приложив ее к груди. – То есть сначала я, может, действительно хотел вас отвлечь, но только сначала. А как заговорил, так сразу стал о том, что меня всю жизнь мучило. Как на духу…
Девочка немножко подумала и говорит:
— Поросеночек, скажи, пожалуйста: «хрю-хрю»!
– Странные какие-то вещи вы говорите, – сказал собеседник. – Я начинаю даже опасаться за ваш рассудок. Подумайте – идти два часа рядом, разговаривать и при этом всерьез думать, что напротив вас ваше отражение. Ну разве может такое происходить с нормальным человеком?
Поросенок на нее посмотрел и говорит:
— Хрю-хрю!
Петр Петрович задумался.
Девочка удивилась, обрадовалась, в ладоши захлопала.
— Ну вот, — говорит, — наконец-то! Научился!
– Н-нет, – сказал он, – не может. Действительно, со стороны это дико выглядит. Говорящее отражение, которое к тебе спиной идет… Тарзанка какая-то… Но, знаете, изнутри все это было так логично, что, если бы я вам пересказал ход своих размышлений, вы бы не удивлялись.
Он поднял глаза. Луна над крышей напротив ушла за длинную тучу с рваными краями. Отчего-то это показалось ему недобрым знаком.
1962
– Да, – заговорил он опять, – если проанализировать подсознательную мотивацию моих действий, то я, видимо, просто хотел на секунду восторжество…
Буква «ты»
– Насчет отражения, – перебил собеседник, повысив голос, – это я бы еще мог принять, ладно. Но куда более странным мне кажется то, что вы наплели про тарзанку. Насчет того, чтобы ноги оторвать от земли и что-то такое понять. А чего вы, собственно, понять-то хотите?
Учил я когда-то одну маленькую девочку читать и писать. Девочку звали Иринушка, было ей четыре года пять месяцев, и была она большая умница. За каких-нибудь десять дней мы одолели с ней всю русскую азбуку, могли уже свободно читать и «папа», и «мама», и «Саша», и «Маша», и оставалась у нас невыученной одна только, самая последняя буква — «я».
Петр Петрович поднял взгляд, глянул в глаза собеседнику и сразу же перевел взгляд на его бритую голову.
И тут вот, на этой последней буковке, мы вдруг с Иринушкой и споткнулись.
Я, как всегда, показал ей букву, дал ей как следует ее рассмотреть и сказал:
– Ну как что, – сказал он. – Даже неудобно банальности говорить. Истину.
— А это вот, Иринушка, буква «я».
– Какую истину? – спросил тот, опять накидывая капюшон. – Про себя, про других, про мир? Истин полно.
Иринушка с удивлением на меня посмотрела и говорит:
Петр Петрович задумался.
— Ты?
– Видимо, про себя, – сказал он. – Или лучше так: про жизнь. Про себя и про жизнь. Конечно.
— Почему «ты»? Что за «ты»? Я же сказал тебе: это буква «я»!
– Так вам что, сказать? – спросил собеседник.
— Буква ты?
– Ну скажите, если знаете, – с внезапной враждебностью ответил Петр Петрович.
— Да не «ты», а «я»!
– А вы не боитесь, что эта истина окажется для вас котом в мешке? – спросил собеседник таким же враждебным тоном и кивнул головой куда-то назад.
Она еще больше удивилась и говорит:
«Намекает, – подумал Петр Петрович, – издевается. На психику давит. Только не на такого напал. Да и что это за садизм такой? Ну дернул его за плечо, так ведь извинился потом».
— Я и говорю: ты.
– Нет, – сказал он, распрямляя плечи и вперивая взгляд прямо в глаза собеседнику, – не боюсь. Валяйте.
— Да не я, а буква «я»!
– Ну хорошо. Вам что-нибудь говорит слово «лунатик»?
— Не ты, а буква ты?
– Лунатик? Это что, который ночью не спит, а по карнизам разгуливает? Ну знаю… О Господи!
— Ох, Иринушка, Иринушка! Наверное, мы, голубушка, с тобой немного переучились. Неужели ты в самом деле не понимаешь, что это не я, а что это буква так называется: «я»?
5
— Нет, — говорит, — почему не понимаю? Я понимаю.
— Что ты понимаешь?
Неожиданное пробуждение было больше всего похоже на тот самый прыжок в холодную воду, о котором Петр Петрович пытался рассказать своему безжалостному спутнику, – и не только потому, что стало заметно, как вокруг холодно. Петр Петрович посмотрел себе под ноги и увидел, что тонкая дорожка серебристого цвета, по которой он так долго шагал, была на самом деле довольно тонким жестяным карнизом, изрядно выгнувшимся под тяжестью его тела.
— Это не ты, а это буква так называется: «ты».
Под карнизом была пустота, а за этой пустотой, метрах в тридцати внизу, горели удвоенные лужами фонари, подрагивали от ветра черные кроны деревьев, серел асфальт, и все это, как с ужасом осознал Петр Петрович, было абсолютно и окончательно реальным – то есть не оставалось никакой возможности как-нибудь проигнорировать или обойти тот факт, что он, в нижнем белье и босиком, стоит на огромной высоте над ночным городом, чудом удерживаясь от падения вниз. А удерживался он действительно чудом – его ладоням было совершенно не за что ухватиться, если не считать крошечных неровностей бетонной стены, и стоило ему чуть-чуть отклониться от ее сырой и холодной поверхности, как неумолимая сила тяжести увлекла бы его вниз. Недалеко от него, правда, висел электрический кабель – но, чтобы дотянуться до него, надо было сделать несколько шагов по карнизу, а об этом нечего было и думать. Скосив глаза, он увидел внизу далекую автостоянку, сигаретные пачки машин и крошечный пятачок пустого асфальта, словно специально оставленный кем-то для него.
Фу! Ну в самом деле, ну что ты с ней поделаешь? Как же, скажите на милость, ей объяснить, что я — это не я, ты — не ты, она — не она и что вообще «я» — это только буква.
Главным же свидетельством того, что открывшийся ему кошмар окончателен, был запах догорающей где-то неподалеку помойки – запах, который сразу снимал все вопросы и как бы содержал в себе самодостаточное доказательство окончательной реальности того мира, где такие запахи возможны.
— Ну, вот что, — сказал я наконец, — ну, давай, скажи как будто про себя: я! Понимаешь? Про себя. Как ты про себя говоришь.
Шквал страха затопил душу Петра Петровича, за долю секунды вымыв оттуда все остальное. Пустота за спиной засасывала, и он распластался по стене, совсем как предвыборная листовка малоизвестной партии, не имеющей абсолютно никаких шансов на победу.
Она поняла как будто. Кивнула. Потом спрашивает:
– Ну как? – спросил собеседник.
— Говорить?
Петр Петрович осторожно – чтобы второй раз не увидеть пропасть под ногами – глянул на него.
— Ну, ну… Конечно.
– Прекратите, – тихо, но очень настойчиво попросил он, – пожалуйста, прекратите! Я ведь упаду!
Вижу — молчит. Опустила голову. Губами шевелит.
Собеседник хмыкнул.
Я говорю:
– Как же я могу это прекратить? Это ведь не со мной происходит, а с вами.
— Ну, что же ты?
Петр Петрович понял, что собеседник прав, но в следующую секунду он понял еще одну вещь, и это мгновенно наполнило его негодованием.
— Я сказала.
– Да ведь это подло, – волнуясь, закричал он, – это ведь каждому человеку можно такую гадость объяснить, что он лунатик и над пустотой стоит, просто ее не видит! На карнизе… Ведь только что… А тут вот…
— А я не слышал, что ты сказала.
– Верно, – кивнул собеседник. – Даже и сами не представляете, до чего вы это верно подметили.
— Ты же мне велел про себя говорить. Вот я потихоньку и говорю.
— Что же ты говоришь?
– Так зачем вы со мной такое сделали?
Она оглянулась и шепотом — на ухо мне:
— Ты!..
– Слушайте, вас не поймешь. То у вас одно на уме, то другое. Сами ведь только что размышляли, куда можно залететь на тарзанке. Даже растрогали меня, честное слово. Опять же, истину хотели услышать. Это, кстати, еще и не самая последняя.
Я не выдержал, вскочил, схватился за голову и забегал по комнате.
Внутри у меня уже все кипело, как вода в чайнике. А бедная Иринушка сидела, склонившись над букварем, искоса посматривала на меня и жалобно сопела. Ей, наверно, было стыдно, что она такая бестолковая. Но и мне тоже было стыдно, что я — большой человек — не могу научить маленького человека правильно читать такую простую букву, как буква «я».
– Так что же мне теперь делать?
Наконец я придумал все-таки. Я быстро подошел к девочке, ткнул ее пальцем в нос и спрашиваю:
– Вам? А ничего не надо, – сказал собеседник, и вдруг стало заметно, что он особенно ни за что не держится и даже стоит как-то немного под углом. – Все образуется.
— Это кто?
– Вы что, издеваетесь? – прошипел Петр Петрович.
Она говорит:
– Да нет.
— Это я.
— Ну вот… Понимаешь? А это буква «я»!
– Вы подлец, – бессильно сказал Петр Петрович. – Убийца. Вы меня убили. Я упаду сейчас.
Она говорит:
— Понимаю…
– Ну вот, началось, – сказал собеседник, – оскорбления, ненависть. Еще, того гляди, опять на меня прыгнете или плеваться начнете, как некоторые делают. Пойду я.
А у самой уж, вижу, и губы дрожат и носик сморщился — вот-вот заплачет.
— Что же ты, — я спрашиваю, — понимаешь?
Он повернулся и неспешно побрел вперед.
— Понимаю, — говорит, — что это я.
— Правильно! Молодец! А это вот буква «я». Ясно?
– Эй! – крикнул Петр Петрович. – Эй! Подождите! Пожалуйста!
— Ясно, — говорит. — Это буква ты.
— Да не ты, а я!
Но собеседник не остановился – только слабенько помахал на прощание бледной ладонью, торчащей из рукава не то рясы, не то темного длинного плаща. Через несколько шагов он завернул за угол и исчез из виду. Петр Петрович опять закрыл глаза и прислонился влажным лбом к стене.
— Не я, а ты.
— Не я, а буква «я»!
6
— Не ты, а буква «ты».
— Не буква «ты», господи боже мой, а буква «я»!
— Не буква «я», господи боже мой, а буква «ты»!
«Ну вот, – подумал он, – все. Теперь-то уж точно все. Теперь конец. Всю жизнь думал – как это будет? А оказывается, вот так. Покачнусь сейчас, замахаю руками, и… Спокойно, Петя, спокойно… Интересно, кричать буду?.. Петя, Петя, спокойно… Не думай об этом. О чем угодно другом, только не об этом. Пожалуйста. Главное – покой сохранять, любой ценой. Паника – смерть. Вспомни что-нибудь приятное… А что тут вспомнишь? Вот сегодня, например, что было приятного? Ну разве разговор этот возле статуй, когда я этому бритому про любовь объяснял… Господи, опять про него вспомнил. Какой же я идиот. Мало было просто идти себе, глядеть по сторонам и жизни радоваться. Нет, заинтересовался, кто это – тень или отражение. Вот и получил. А потому, что читать надо меньше всякой чуши. Так, а кто он, собственно, такой? Вот черт, ведь только что помнил. Или нет, или не помнил, а он сам сказал… Откуда же он взялся?»
Я опять вскочил и опять забегал по комнате.
Петр Петрович на секунду приоткрыл глаза и увидел, что стена рядом с его лицом осветилась и пожелтела – луна снова вышла из-за туч. Почему-то от этого на душе стало чуть легче.
— Нет такой буквы! — закричал я. — Пойми ты, бестолковая девчонка! Нет и не может быть такой буквы! Есть буква «я». Понимаешь? Я! Буква «я»! Изволь повторять за мной: я! я! я!..
«Так, – стал он думать дальше, – где я его встретил-то? До статуй, это точно. Когда статуи появились, он уже рядом был. И за первой кошкой мы тоже еще до статуй бежали. Да, точно – он еще сначала не соглашался никак. А потом меня пробрало – про природу ему стал говорить, про красоту… Ведь чувствовал, что не надо говорить, что при себе надо все держать, если не хочешь, чтобы в душу тебе плюнули… Как это в Евангелии – не мечите бисера вашего перед свиньями, ибо потопчут, что ли? Вот ведь жизнь какая. Даже если тебе пустяк какой понравился, вроде того, как луна статуи освещает, и то молчать надо. Все время молчать надо, потому что откроешь рот – пожалеешь… И ведь интересно, давно уже это понял, а до сих пор от своей доверчивости страдаю. Каждый раз жду, пока в душу плюнут… А этот тип – хам, хам, хам! Редкий. Еще и говорит – обойдется, мол. Покровительственно так… Да ну его к черту, в самом деле, уже битый час о нем думаю, а тут луна зайдет. Чести много».
— Ты, ты, ты, — пролепетала она, едва разжимая губы. Потом уронила голову на стол и заплакала. Да так громко и так жалобно, что весь мой гнев сразу остыл. Мне стало жалко ее.
Петр Петрович отвернулся от стены, поднял глаза вверх и слабо улыбнулся. Луна светила из круглой пушистой дыры в облаке и казалась из-за этого своим собственным отражением в несуществующей проруби. Город внизу был тих и покоен, а воздух полон еле уловимых запахов цветения Бог весть каких трав.
— Хорошо, — сказал я. — Как видно, мы с тобой и в самом деле немного заработались. Возьми свои книги и тетрадки и можешь идти гулять. На сегодня — хватит.
Где-то в далеком окне пиратским басом запел Стинг – пожалуй, слишком громко для ночного времени. Это была «Moon over Bourbon street» – песня, которую Петр Петрович помнил и любил со времен своей молодости. Забыв обо всем, он стал слушать, а в одном месте даже быстро заморгал, вспомнив что-то давно позабытое.
Она кое-как запихала в сумочку свое барахлишко и, ни слова мне не сказав, спотыкаясь и всхлипывая вышла из комнаты.
Постепенно обида и боль отпустили. Размолвка со случайным спутником с каждой секундой казалась все несущественней, пока наконец не сделалось даже непонятно, из-за чего это он так расстроился несколько минут назад. Когда голос Стинга стал слабеть, Петр Петрович оторвал руку от стены и напоследок несколько раз щелкнул пальцами в такт отчаянным английским словам:
А я, оставшись один, задумался: что же делать? Как же мы в конце концов перешагнем через эту проклятую букву «я»?
And you’ll never see my face
«Ладно, — решил я. — Забудем о ней. Ну ее. Начнем следующий урок прямо с чтения. Может быть, так лучше будет».
or hear the sound of my feet
И на другой день, когда Иринушка, веселая и раскрасневшаяся после игры, пришла на урок, я не стал ей напоминать о вчерашнем, а просто посадил ее за букварь, открыл первую попавшуюся страницу и сказал:
while there’s a moon over Bourbon street.
— А ну, сударыня, давайте-ка, почитайте мне что-нибудь.
Наконец песня кончилась. Вздохнув, Петр Петрович помотал головой, чтобы собраться с мыслями. Пора было идти домой.
Она, как всегда перед чтением, поерзала на стуле, вздохнула, уткнулась и пальцем и носиком в страницу и, пошевелив губами, бегло и не переводя дыхания, прочла:
— Тыкову дали тыблоко.
Он повернул назад, шагнул за угол и легко соскочил на пару метров вниз, туда, где идти было удобнее. Ночь была все так же загадочна и нежна, и прощаться с ней очень не хотелось, но завтра утром ждало много дел, и надо было хоть немного поспать. Он последний раз посмотрел по сторонам, потом кротко глянул вверх, улыбнулся и медленно побрел по мерцающей серебристой полосе, целуясь с ночным ветром и думая, что, в сущности, он совершенно счастливый человек.
От удивления я даже на стуле подскочил:
— Что такое? Какому Тыкову? Какое тыблоко? Что еще за тыблоко?
Посмотрел в букварь, а там черным по белому написано:
«Якову дали яблоко».
Бубен верхнего мира
Вам смешно? Я тоже, конечно, посмеялся. А потом говорю:
— Яблоко, Иринушка! Яблоко, а не тыблоко!
Войдя в тамбур, милиционер мельком глянул на Таню и Машу, перевел взгляд в угол и удивленно уставился на сидящую там женщину.
Она удивилась и говорит:
— Яблоко? Так значит, это буква «я»?
Я уже хотел сказать: «Ну конечно, „я“!» А потом спохватился и думаю: «Нет, голубушка! Знаем мы вас. Если я скажу „я“ — значит — опять пошло-поехало? Нет, уж сейчас мы на эту удочку не попадемся».
Женщина и вправду выглядела дико. По ее монголоидному лицу, похожему на загибающийся по краям трехдневный блин из столовой, нельзя было ничего сказать о ее возрасте – тем более что глаза женщины были скрыты кожаными ленточками и бисерными нитями. Несмотря на теплую погоду, на голове у нее была меховая шапка, по которой проходили три широких кожаных полосы – одна охватывала лоб и затылок, и с нее на лицо, плечи и грудь свисали тесемки с привязанными к ним медными человечками, бубенцами и бляшками, а две других скрещивались на макушке, где была укреплена грубо сделанная металлическая птица, задравшая вверх длинную перекрученную шею.
И я сказал:
— Да, правильно. Это буква «ты».
Одета женщина была в широкую самотканую рубаху с тонкими полосами оленьего меха, расшитую кожаной тесьмой, блестящими пластинками и большим количеством маленьких колокольчиков, издававших при каждом толчке вагона довольно приятный мелодичный звон. Кроме этого, к ее рубахе было прикреплено множество мелких предметов непонятного назначения – железные зазубренные стрелки, два ордена «Знак Почета», кусочки жести с выбитыми на них лицами без ртов, а с правого плеча на георгиевской ленте свисали два длинных ржавых гвоздя. В руках женщина держала продолговатый кожаный бубен, тоже украшенный множеством колокольчиков, а край другого бубна торчал из вместительной теннисной сумки, на которой она сидела.
Конечно, не очень-то хорошо говорить неправду. Даже очень нехорошо говорить неправду. Но что же поделаешь! Если бы я сказал «я», а не «ты», кто знает, чем бы все это кончилось. И, может быть, бедная Иринушка так всю жизнь и говорила бы — вместо «яблоко» — тыблоко, вместо «ярмарка» — тырмарка, вместо «якорь» — тыкорь и вместо «язык» — тызык. А Иринушка, слава богу, выросла уже большая, выговаривает все буквы правильно, как полагается, и пишет мне письма без одной ошибки.
– Документы, – подвел итог милиционер.
1945
Женщина никак не отреагировала на его слова.
– Она со мной едет, – вмешалась Таня. – А документов у нее нет. И по-русски она не понимает.
Комментарии
Л. Пантелеев начал печататься очень рано — в 1924 году, когда ему не исполнилось еще шестнадцати лет. Первая книга его, написанная совместно с Г. Белых, — повесть «Республика Шкид» вышла в начале 1927 года. Произведения Л. Пантелеева многократно издавались у нас в стране, переведены на многие иностранные языки — немецкий, французский, испанский, норвежский, датский, шведский, греческий, голландский, чешский, польский, венгерский, китайский, японский и другие.
Таня говорила устало, как человек, которому по нескольку раз в день приходится повторять одно и то же.
Настоящее четырехтомное собрание сочинений — второе. По сравнению с первым собранием (1970–1972), оно более полно представляет творчество писателя, включает новые произведения Л. Пантелеева, написанные и опубликованные в последние годы.
– Что значит документов нет?
Ленька Пантелеев*
– А зачем пожилая женщина должна возить с собой документы? У нее все бумаги в Москве, в Министерстве культуры. Она здесь с фольклорным ансамблем.
Л. Пантелеев принадлежит к поколению людей, которых называют «воспитанниками революции». Детство его, как и детство героя повести Леньки, совпало с событиями Октября 1917 года, которые — по образному выражению американского писателя Джона Рида — потрясли мир. Начавшись в Петрограде, революция свершалась во всей стране, на всем огромном пространстве России. Страна стала ареной ожесточенных классовых боев. Всюду, куда попадал маленький Ленька, он становился свидетелем этих битв. Рушился привычный уклад жизни, гибли люди, распадались семьи.
– Почему вид такой? – спросил милиционер.
Оказался на некоторое время вне семьи и Ленька. И неизвестно, как бы сложилась его судьба, не будь Советской власти.
Долгое время пережитое в детстве хранилось в запасниках памяти писателя. Но вот в 1938 году, когда в Детгизе готовился однотомник Л. Пантелеева, его попросили написать краткую биографическую справку. Автобиография выросла в небольшую повесть. Через много лет писатель снова вернулся к повести, с 1951 по 1954 год он работал над нею, переделывал, расширял. В 1952 году она была опубликована в сборнике «Рассказы и повести» (Петрозаводск, 1952) и с новыми дополнениями в однотомнике «Повести и рассказы» в ленинградском Детгизе.
– Национальный костюм, – ответила Таня. – Она почетный оленевод. Ордена имеет. Вон, видите – справа от колокольчика.
Повесть «Ленька Пантелеев» находится в ряду лучших произведений советской литературы, тема которых — детство и революция.
– Тут вам не тундра. Это называется нарушение общественного порядка.
Путь Леньки Пантелеева к новой жизни оказался трудным, горьким, ему пришлось пройти через многие испытания, срывы, дорогостоящие ошибки. Путь этот был по-своему особенным, отражающим неповторимость только его, Ленькиной, личности и судьбы. Вместе с тем он был характерен и для многих тысяч ребят того времени.
Детские впечатления помогли писателю создать эмоциональную атмосферу повести, придать происходящему необычайную яркость и остроту. Конкретно, в деталях, мы видим обстановку дома и уклад семьи, где «родился и подрастал» Ленька. Запоминается наполненный сиянием солнца и снега февральский денек, когда Ленька с отцом едет на кладбище. Словно сказочное видение предстает Ярославль, увиденный мальчиком из окна каюты: сахарно-белые дома, белоснежные башни, белые колокольни «И над всем этим ярко пылает, горит в голубом небе расплавленное золото куполов и крестов».
– Какого порядка? – повысила голос Таня. – Вы что охраняете? Лужи эти в тамбурах? Или их вон?
«Ленька Пантелеев» воспринимается читателями как произведение автобиографическое, между тем это не совсем так.
Она кивнула в сторону двери, из-за которой летели пьяные крики.
Многое из рассказанного в повести происходило и в жизни автора. Соответствует действительности история отца — выходца из старообрядческой купеческой среды, участника русско-японской войны, получившего за героический подвиг орден Владимира с мечами и дворянство. Совпадают многие факты и события жизни семьи до и после отъезда из Петрограда. Были на самом деле жизнь в деревне и Ярославский мятеж, была страшная сельскохозяйственная «ферма», детдом в монастыре, были скитания, колонии… По возвращении в Петроград имели место и лимонадный завод, и рулетка, и электрические лампочки. И все-таки нельзя полностью отождествлять героев повести с их прототипами. Прежде всего это относится к образу Ивана Адриановича — отца Леньки. Созданный в повести его портрет во многих существенных чертах отличается от реального человека Ивана Афанасьевича Еремеева — отца писателя. То же можно сказать и о некоторых других персонажах, в том числе и о главном герое повести. По словам автора, Ленька — это не он, а «человек с очень похожей судьбой и с очень знакомым ему характером». Художественное произведение всегда шире реальной биографии, потому что рассказывает не только о судьбе того или иного человека, но и о времени. Работая над повестью, Л. Пантелеев стремился полнее и правдивее обрисовать историческую обстановку тех лет, показать реальное соотношение сил — борцов за Советскую власть и тех, кто сражался против нее. Этому подчинены и характеристики персонажей.
– В вагоне сидеть страшно, а вы, вместо того чтобы порядок навести, у старухи документы проверяете.
Обратите внимание, как обрисована в повести мать Леньки — Александра Сергеевна. Образ ее принадлежит к наиболее светлым в советской детской литературе. Эта женщина шагнула из тесного семейного круга в мир, где все ломалось и строилось заново. Можно удивляться ее такту и безошибочному чутью, помогающим выбрать лагерь, на стороне которого историческая правота и человечность.
Интересны дополнения, которые вносит Л. Пантелеев в повесть.
Милиционер с сомнением посмотрел на ту, кого Таня назвала старухой, – она тихо сидела в углу тамбура, покачиваясь вместе с вагоном, и не обращала никакого внимания на скандал по ее поводу. Несмотря на странный вид, ее небольшая фигурка излучала такой покой и умиротворение, что, с минуту поглядев на нее, лейтенант смягчился, улыбнулся чему-то далекому, и машинальные фрикции его левого кулака вдоль висящей на поясе дубинки затихли.
В первой части, например, появляется проходной, казалось бы, персонаж — Сережа Бутылочка, сын поденщицы, который донашивает одежки с барского плеча. Но вот мы встречаемся с Сережей в конце, — это человек, нашедший свою дорогу в жизни, тогда как Ленька еще мечется на перепутье. В этом нет ничего необычного: путь в революцию Сережи куда прямее, чем Ленькин. Подобная судьба и у горничной Стеши. Насколько соответствует это реальным жизненным обстоятельствам Сережи и Стеши не столь важно. Существенно, что судьбы их типичны для того времени.
– Зовут-то как? – спросил он.
Повесть «Ленька Пантелеев» многократно переиздавалась, выходила отдельными изданиями и в составе однотомников, приобрела широкую известность в нашей стране и за рубежом (в ГДР, где «Леньку Пантелеева» уже много лет проходят в седьмом классе средней школы, книга переиздавалась более десяти раз).
– Тыймы, – ответила Таня.
Сепик — финский пшеничный хлеб.
– Ладно, – сказал милиционер, толкая вбок тяжелую дверь вагона. – Смотрите только…
Вознесенский проспект — ныне проспект Майорова в Ленинграде.
Цейхгауз — военный склад для хранения запасов оружия или амуниции.
Дверь за ним закрылась, и летевшие из вагона вопли стали чуть тише. Электричка затормозила, и перед девушками на несколько сырых секунд возникла бугристая асфальтовая платформа, за которой стояли приземистые здания со множеством труб разной высоты и диаметра; некоторые из них слабо дымили.
Старообрядцы, староверы или раскольники — значительная часть православных русских, не принявших религиозной реформы XVII века и оказавшихся в оппозиции и к господствующей церкви и к царскому правительству.
Хорунжий — первый офицерский чин в казачьих войсках русской армии.
– Станция Крематово, – сказал из динамика бесстрастный женский голос, когда двери захлопнулись, – следующая станция – Сорок третий километр.
…Женился… на «никонианке». — Никон (1605–1680) — патриарх русской православной церкви. Для укрепления церкви проводил реформы, которые не были приняты большей частью верующих. Церковь раскололась на «никониан» и раскольников, или старообрядцев (см. выше). Таким образом, родители Леньки оказались принадлежащими к разным и даже враждебным друг другу частям верующих.
Египетский мост — мост через Фонтанку; получил такое название благодаря украшениям в древнеегипетском стиле.
– Наша? – спросила Таня.
Коломна — район старого Петербурга в устье реки Фонтанки.
Маша кивнула и посмотрела на Тыймы, которая все так же безучастно сидела в углу.
Большая Конюшенная — ныне улица Желябова.
Универсальный магазин Гвардейского экономического общества — ныне торговая фирма ДЛТ.
– Давно она у тебя? – спросила она.
Шпак. — Так презрительно называли офицеры царской армии мужчин в штатской одежде.
– Третий год, – ответила Таня.
Везенбергская улица — ныне улица Шкапина.
Распутин Григорий (1872–1916) — фаворит царя Николая II и его жены, царицы Александры Федоровны, имел неограниченное влияние на царя, царицу и их окружение. Был убит монархистами.
– Тяжело с ней?
Учредительное собрание — выборный законодательный орган, который должен был принять основы конституции России. Выборы в него состоялись летом 1917 года, но открылось оно после победы Великой Октябрьской социалистической революции, когда основы конституции были заложены первыми декретами Советской власти. Так как контрреволюционное большинство отказалось утвердить эти декреты. Учредительное собрание было распущено, просуществовав всего один день — 5 января 1918 года.
– Да нет, – сказала Таня, – она тихая. Вот так же и сидит все время на кухне. Телевизор смотрит.
Английский пешеходный мостик — небольшой мост через Фонтанку у выхода к ней проспекта Маклина (бывшего Английского проспекта).
Троицкий проспект — ныне проспект Москвиной.
– А гулять не ходит?
– Не, – сказала Таня, – не ходит. На балконе спит иногда.
«Нат Пинкертон», «Ник Картер», «Шерлок Холмс» — низкопробная литература о сыщиках, пользовавшаяся большой популярностью у подростков в предреволюционное время. Не следует путать бульварные издания «Шерлока Холмса» с произведениями известного английского писателя Артура Конан Дойла (1859–1930) — «Приключения Шерлока Холмса», «Записки о Шерлоке Холмсе», «Собака Баскервилей» и другими.
– А самой ей тяжело? В смысле в городе жить?
«Он читал Плутарха и сказки Топелиуса…». — Плутарх (ок. 46 — ок. 127) — выдающийся греческий философ и писатель. Наибольшей популярностью у юношества пользовалась его книга «Сравнительные жизнеописания», в которой Плутарх создал галерею образов великих людей Греции и Рима (Александр Македонский и Цезарь, Демосфен и Цицерон и так далее). Цакариас Топелиус (1818–1898) — известный финский поэт, прозаик, сказочник.
Екатерингофский проспект — ныне проспект Римского-Корсакова.
– Сперва тяжело было, – сказала Таня, – а потом пообвыклась. Сначала все в бубен била по ночам, с невидимым кем-то дралась. У нас в центре духов много. Теперь они ей вроде как служат. На плечо эти два гвоздя повесила, вон видишь? Всех победила. Только во время салюта до сих пор в ванной прячется.
«Во времена Великой революции во Франции санкюлоты, голоштанники…». — Санкюлоты — так презрительно называли аристократы городскую бедноту, носившую длинные панталоны из грубой ткани, в отличие от богатых людей, носивших короткие штаны («кюлот») с шелковыми чулками. В разгар французской революции санкюлотами стали называть себя сами ее участники.
Памятник Славы. — Рядом с Троицким собором находился памятник Славы, воздвигнутый в честь победы русской армии в русско-турецких войнах. Это была колонна, составленная из 128 трофейных турецких пушек.
Лигово, Петергоф, Озерки — пригороды Ленинграда.
Платформа «Сорок третий километр» вполне соответствовала своему названию. Обычно возле железнодорожных станций бывают хоть какие-то поселения людей, а здесь не было ничего, кроме кирпичной избушки кассы, и увязать это место можно было только с расстоянием до Москвы. Сразу за ограждением начинался лес и тянулся насколько хватал глаз – даже неясно было, откуда на платформе взялось несколько потертых пассажиров.
«Братья Карамазовы» — роман Ф. М. Достоевского (1821–1881).
Пауперизация — обнищание трудящихся масс в эксплуататорском обществе.
Маша, сгибаясь под тяжестью сумки, пошла вперед. Следом, с такой же сумкой на плече, пошла Таня, а последней поплелась Тыймы, позвякивая своими колокольчиками и поднимая подол рубахи, когда надо было перешагнуть через лужу. На ногах у нее были синие китайские кеды, а на голенях – широкие кожаные чулки, расшитые бисером. Несколько раз обернувшись, Маша заметила, что к левому чулку Тыймы пришит круглый циферблат от будильника, а к правому – болтающееся на унитазной цепочке копыто, которое почти волочилось по земле.
«…Напевал Хаз-Булата…». — «Хас-Булат удалой» — одна из самых популярных песен конца XIX века и до настоящего времени. Слова песни принадлежат малоизвестному поэту А. Н. Аммосову (1823–1866), музыку написала О. X. Агреева-Славянская (1887–1920).
Брандмауэр — каменная стена между зданиями для защиты от пожара.
– Слышь, Тань, – тихо спросила она, – а что это у нее за копыто?
«…Выполняя условия Брестского мирного договора…». — 3 марта 1918 года, чтобы прекратить кровопролитную войну, Советское правительство заключило мирный договор с Германией, получивший название Брестского договора. Левые эсеры, не признавая этого договора, пытались спровоцировать войну, подняли контрреволюционный мятеж в Москве и Ярославле.
– Для Нижнего Мира, – сказала Таня. – Там все грязью покрыто. Это чтоб не увязнуть.
Парижская коммуна — первая в истории пролетарская революция 18 марта 1871 года в Париже.
Екатерининский канал — ныне канал Грибоедова.
Маша хотела было спросить про циферблат, но передумала.
Миллионная улица — ныне улица Халтурина.
Морская улица — ныне улица Герцена.
От платформы в лес вела хорошая асфальтовая дорога, вдоль которой росли два ровных ряда старых берез. Но через триста или четыреста метров всякий порядок в расположении деревьев пропал, потом незаметно сошел на нет асфальт, и под ногами зачавкала мокрая грязь.
Удельная — пригород Ленинграда.
Детскосельский вокзал — ныне Витебский вокзал.
Международный проспект — ныне Московский проспект.
Маша подумала, что жил когда-то на свете начальник, который велел проложить через лес асфальтовую дорогу, но потом выяснилось, что она никуда не ведет, и про нее забыли. Грустно было Маше глядеть на это, и собственная жизнь, начатая двадцать пять лет назад неведомой волей, вдруг показалась ей такой же точно дорогой – сначала прямой и ровной, обсаженной ровными рядами простых истин, а потом забытой неизвестным начальством и превратившейся в непонятно куда ведущую кривую тропу.
Бойскауты — организация детей в капиталистических странах, существовала и в России. Распущена в 1919 году.
Впереди мелькнула привязанная к ветке березы белая тесемка.
«Здесь были и Тредьяковский, и Сумароков, и Дидеротовская „Энциклопедия“, и первое издание „Илиады“ в переводе Гнедича, и Фома Кемпийский 1784 года издания…». — В. К. Тредьяковский (1703–1769), А. П. Сумароков (1717–1777) известные русские писатели XVIII века; речь идет о главном труде французского писателя и философа Дени Дидро (1713–1784) «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» — Дидро был ее основателем и редактором; «Илиада» — эпическая поэма легендарного древнегреческого поэта Гомера. Ее перевод был минным делом жизни русского поэта и переводчика Н. И. Гнедича (1784–1833); Фома Кемпийский (1380–1471) — средневековый религиозный писатель, наибольшую известность получила его книга «Подражание Христу».
– Вот здесь, – сказала Маша, – направо в лес. Еще метров пятьсот.
Первые рассказы молодого писателя написаны на жизненно близком ему материале.
– Что-то близко очень, – с сомнением сказала Таня. – Непонятно, как сохранился.
1920-е годы — время войны и разрухи — породили целые армии беспризорников. Группами и в одиночку они бродяжничали по стране, являлись грозой базаров. Судьба этих изломанных жизнью детей стала вопросом государственной важности. Была организована специальная комиссия во главе с Ф. Э. Дзержинским по борьбе с безнадзорностью подростков.
Л. Пантелеев, сам переживший в детстве годы скитаний, хорошо знал беспризорников, их душевный мир. В своих ранних рассказах он показывает, как происходит высвобождение этих мальчишек из-под власти улицы.
– А тут никто не ходит, – ответила Маша. – Там же нет ничего. И колючкой пол-леса отгорожено.
Карлушкин фокус*
Действительно, скоро впереди появился невысокий бетонный столб, в обе стороны от которого уходила провисшая колючая проволока. Потом стали видны еще несколько столбов – они были старые и со всех сторон густо обросли кустами, так что заметить проволоку можно было, только подойдя к ней вплотную. Девушки молча пошли вдоль проволочной ограды, пока Маша не остановилась возле очередной белой тесемки, свисающей с куста.
В основе рассказа — случай из жизни «барахолки» 20-х годов. Здесь и сочно выписанные персонажи, и характерный говор. Но Л. Пантелеев не ограничивается жанровой зарисовкой, он развенчивает романтику блатного мира, жестокого и бесчеловечного. Карлушкин фокус положил конец преклонению мальчика перед героем улицы.
Впервые рассказ был напечатан в журнале «Пионер», 1928, № 10.
– Здесь, – сказала она.
Портрет*
Несколько рядов проволоки были задраны и перекручены между собой. Маша и Таня поднырнули под нее без труда, а Тыймы полезла почему-то задом, зацепилась рубашкой и долго звенела своими колокольчиками, ворочаясь в узком просвете.
Здесь рассказана история Коськи, вора начинающего, неумелого. Человеческая доброта и доверие дяди Кости помогают мальчику встать на ноги.
За проволокой был такой же лес, как и до нее, и не было заметно никаких следов человеческой деятельности. Маша уверенно двинулась вперед и через несколько минут остановилась у оврага, на дне которого журчал небольшой ручей.
Рассказ вышел отдельным изданием в 1928 году. После войны, готовя «Портрет» к переизданию, Л. Пантелеев переработал рассказ. В ранних изданиях дядя Костя не усыновлял Коську, рассказ кончался встречей с приехавшей к отцу Наташей.
– Пришли, – сказала она, – вон в тех кустах.
Таня поглядела вниз.
Часы*