Они едут в сторону Маям-Рафа. Там Юльку с Таисией Михайловной высадят, и они пойдут по обрыву к лагерю, отбирая образцы. А Дмитрий и Сергей поедут за мыс, к устью Пильво. Оставят отобранный материал у Маям-Рафа и вернутся в лагерь налегке. Образцы подберут завтра — все равно мимо ехать.
Юльку такой план не вполне устраивал. Здорово, конечно, что не оставят сидеть в лагере. И понятно, что прыгать с набитым камнями рюкзаком по глинистым склонам старушке тяжело, и ей помощница нужнее. Но неясно, почему ей не может помочь Дмитрий. А Юлька, так и быть, помогла бы Сергею.
Она посмотрела на Маям-Раф. В утреннем тумане мыс еще больше походил на гигантского зверя — но уже не мирно пьющего, а грозно припавшего к земле. Казалось, он готов перемахнуть через пролив и вонзить когти в материк. Юлька поежилась.
— Что, не нравится? — спросил Вова, перехватив ее взгляд. Юлька пожала плечами, но водитель не отставал: — Тебе говорили, что значит — Маям-Раф? Место, где спит демон. Нехорошее место, — торжественно и мрачно сообщил он.
— Или место, где спит бог, — вмешалась Таисия Михайловна. — Здесь не видели разницы.
Юлька слушала с приоткрытым ртом, не зная, кому верить.
— Или место, где спит медведь, — добавил Петр Алексеевич. — Божество, Хозяин… а рожа — одна. Они просто опасались называть медведя медведем. Боялись, что придет.
— Вот глупые! — засмеялась Юлька.
— Не только они. Откуда, по-твоему, «Топтыгин» взялся? — насмешливо спросил Юльку водитель. — То-то же.
— Да и медведь… — добавил повар. — Мед-ведь. Тот, кто ведает медом… Иносказание!
— Есть еще «Бер»… да только это тоже метафора. «Бурый», всего-навсего, — добавил Вова.
Юлька ошалело вертела головой.
— А как же на самом деле? — изумленно спросила она.
— А это самая страшная тайна древности! — свистящим шепотом ответил Петр Алексеевич и сделал большие глаза. Вокруг захихикали.
— Не смешно, — вдруг насупился Вова. — Люди верили в бога-медведя. Боялись зазвать на землю и так скрывали его истинное имя, что сами в конце концов забыли. Приносили жертвы. Женщины вскармливали медвежат грудью, как маленьких детей! — Вова уставился на скривившуюся от смущения Юльку черными круглыми глазами.
— Лучше расскажи, что с ним делали потом, — проворчал Петр Алексеевич.
— И расскажу! — распалился водитель. — Убивали и съедали.
— Зачем?! — ахнула Юлька.
— Чтобы приблизиться к божеству, — объяснила Таисия Михайловна. — Хватит забивать ребенку голову, Владимир, — строго сказала она. — Вы все время рассказываете мрачные сказки. И только потому, что этот мыс неудобно объезжать!
— Неудобно! — возмущенно фыркнул водитель, но спорить не стал — его внимание отвлекли рыбаки, добравшиеся наконец до сетей.
Вода вокруг лодки кипела, в волнах мелькала чья-то пестрая спина. Подбежав поближе, Юлька взвизгнула от восторга: рыбина была огромная, гораздо больше обычной горбуши. С лодки замахали руками, и повар, просияв, бросился к костру. Вскоре он вернулся с увесистой дубинкой в руках.
— Калуга! — возбужденно воскликнул Петр Алексеевич в ответ на удивленный взгляд Юльки. — Уха будет — закачаешься! Только не болтай потом, — спохватился он. — Положено выпускать…
Юлька недоверчиво хихикнула. Лодка приблизилась, и повар побежал навстречу, протягивая дубинку. Юлька, ничего не соображая, бросилась следом, спотыкаясь в прибое. Волна хлынула в сапоги, но девочка уже не ощущала холода. Лишь зайдя в воду по пояс и почувствовав, как течение отрывает ее от дна, Юлька остановилась. Дмитрий подвел лодку к сетям, вновь заметалась в воде рыбина, и Сергей, прицелившись, свирепо обрушил дубинку на хрящеватый нос. Мелькнул судорожно изогнутый хвост, и калуга затихла. Оглушенную рыбину взяли на буксир.
— В плавник, в плавник тащите, там разделаем, — засуетился Петр Алексеевич, когда калугу вытащили на песок. Мужчины подхватили рыбину за жабры и поволокли к завалам под обрывом. Юлька бежала рядом, с восторгом рассматривая круглоротую усатую морду, длинный нос, шипастые бляшки на спине и боках. Она осторожно прикоснулась пальцем к скользкой рыбьей коже, и в этот момент калуга очнулась.
Широко разинув рот, она забилась, судорожно сжимая жабры. Сергей ринулся было вперед, но Дмитрий вдруг вскрикнул и, бросив рыбину, прижал руку к груди. Зажмурившись, он извергал сквозь стиснутые зубы потоки брани.
— В рот пароход! — загадочно выразился повар и бросился к начальнику. Таисия Михайловна, наблюдавшая за рыбаками издалека, нырнула в палатку и сразу выскочила с аптечкой в руках.
— Сломал, — холодно констатировала она, осмотрев палец.
— Фигня, — прошипел Дмитрий, глядя, как побагровевший и распухший палец скрывается под тугим слоем бинтов.
— Петр Алексеич, выдай начальнику спирта, — отвернулась Таисия Михайловна. Окинула сердитым взглядом промокшую до плеч, дрожащую от холода Юльку. — Кажется, это и называется — мартышничать? А ну марш переодеваться! Еще простуженных здесь не хватало! Сейчас забинтую — и поедем.
Машина резко затормозила, и Юлька, не удержавшись на узкой скамейке, полетела на пол. Послышались взволнованные голоса, Сергей удивленно задрал брови и полез наружу. Юлька выскочила следом, и вздох восторга тут же перешел в испуганный вскрик.
На песке под обрывом лежала туша ларги — серебристая шкура располосована гигантскими когтями, губа страдальчески приподнялась, обнажив зубы. Пропитанный кровью песок еще дымился, отдавая тепло. Девочка жалостно вздохнула — темные глаза тюленя, огромные и влажные, смотрели по-человечески печально. Невдалеке по пляжу прохаживался белоплечий орлан. Вид у него был нетерпеливый.
— Здоровый черт, — уважительно хмыкнул Дмитрий. Только сейчас Юлька заметила, что песок вокруг ларги сплошь покрыт отпечатками медвежьих лап.
— Спугнули, — сказал Сергей, — до последнего бросать не хотел.
Будто в ответ, сверху посыпался песок и мелкие камешки. Сердито крикнул орлан, широко разевая ярко-желтый клюв, неловким прыжком подвинулся поближе. Таисия Михайловна поежилась.
— Ладно, поехали, — спохватился Вова.
— Погоди, — остановил Дмитрий. Хмуро посмотрел на вершину обрыва. — Планы меняются. Наших дам одних отпускать нельзя. Сделаем так… — он уставился в песок, забрал бороду в кулак и задумчиво погудел. Юлька не понимала, почему она смотрит на начальника с такой отчаянной надеждой.
— Сделаем так… — повторил Дмитрий, глядя в землю. Заговорил решительно: — Мы с Таисией Михайловной идем от Маям-Рафа к лагерю. Серега с Юлькой едут до Пильво…
Сердце вдруг громко стукнуло и замерло, лицо обдало жаром. Юлька отвернулась, злясь и на себя, и на равнодушно кивающего Сергея.
— А потом ты, Вова, отвозишь Юлю обратно в лагерь.
— Нееет!
Резко защипало в носу, зачесались глаза. Юлька закусила губу, боясь разреветься.
— Дядь Дима, ну пожалуйста…
— Дмитрий, это жестоко, — вдруг вмешалась Таисия Михайловна, — пусть девочка прогуляется… Тем более, — насмешливо взглянула на Юльку, — что в лагере она не усидит.
Дмитрий снова взялся было за бороду, потом махнул рукой.
— Что, Серега, защитишь прекрасную даму? — подмигнул он. Сергей усмехнулся, и Юлька вспыхнула. На Сергея она старалась не смотреть. Не поднимая глаз, девочка торопливо забралась в машину и уселась на дальнем краю скамейки, стискивая руки и радуясь полумраку. В голове шумело, и Юлька не слышала, как тихо и тревожно переговариваются мужчины.
— Умные люди здесь назад поворачивают, — процедил Вова. Под скалами Маям-Рафа след чужой машины описывал петлю — здесь развернулись, постояли какое-то время и поехали обратно. Скалистый мыс разрезал пляж — надо было ждать самого низкого отлива, чтобы объехать по воде нагромождение гигантских багровых обломков, сползших с вершины мыса.
Дмитрий и Таисия Михайловна давно превратились в две темные точки на склоне, когда Вова наконец решился, зачем-то потуже затянул на голове бандану и, осторожно газуя, въехал в воду. Юлька напряженно подобралась: вездеход забирался все глубже, идя вдоль скалы. Девочке уже начало казаться, что волны сейчас захлестнут кабину, когда Вова в конце концов повернул, огибая мыс.
— Потихоньку, потихоньку, — приговаривал Сергей, поглядывая в окно на нависающие над машиной камни.
— Сам знаю, — цедил Вова, сейчас… Ах, черт!
Тяжело ударило по крыше кабины. Зазвенело разбитое стекло, и Сергей рухнул вперед, грубо нагибая Юльку и наваливаясь грудью ей на голову. Придушенно вякнув, девочка почувствовала, как по спине стучат мелкие камешки, и всхлипнула от страха. Где-то глухо матерился водитель, вездеход содрогался, и Сергей шипел под ухом: «Ничего… ничего…».
Камнепад продолжался недолго. Скоро Юлька почувствовала, что на нее никто больше не давит, и осторожно выпрямилась. При виде бледных лиц водителя и геолога ее прошиб холодный пот. Захотелось плакать, но Сергей уже слабо улыбался, а Вова дергал трясущейся рукой рычаг. Машина взревела, захлебываясь и дрожа, но с места не сдвинулась. Высунувшись в окно, водитель протяжно присвистнул и выключил зажигание.
— Ну все, — сказал он, откинувшись на спинку кресла и глядя в потолок. — А я предупреждал, — флегматично добавил он, закуривая.
Юлька с Сергеем выбрались из машины, осторожно балансируя на скользких от водорослей камнях. На борту вездехода появилось несколько вмятин, окошко будки разбилось. Под носом «Урала» и между высокими колесами громоздились свежие обломки. Такой завал был не под силу даже вездеходу.
Они оставили Вову рядом с застрявшей машиной — он собирался идти к трассе за помощью, а сами, обогнув мыс, остановились под обрывом. Юлька со страхом смотрела на кручу, нависшую над пляжем. Белые, рыжие, красноватые слои изгибались крутыми складками, будто измятые чьей-то лапой.
— Образцы упаковывать умеешь? — спросил Сергей. — Высоты не боишься?
Юлька вздохнула и, слабо кивнув, полезла наверх.
Обрыв, снизу представлявшийся вертикальным, оказался просто очень крутым склоном, мягким и неровным. На него можно было забраться, не опасаясь упасть. Скоро Юлька наловчилась цепляться за трещины геологическим молотком, и дело пошло совсем просто. Поднявшись на половину высоты, Сергей остановился, переложил из рюкзака в карман потрепанный блокнот и улыбнулся:
— Ну, начали.
Сталь молотка легко расколола мягкую породу. Выбрав небольшой кусочек, геолог протянул его Юльке:
— Лизни.
Юлька послушно коснулась камня кончиком языка. Слюна сразу впиталась, оставив темное пятно, во рту появился привкус мела.
— Липнет?
— Липнет, — согласилась Юлька, отодрав язык от пористой поверхности.
— Опока, — смутно пояснил Сергей и полез дальше. Юлька старательно, как учили, завернула образец в оберточную бумагу и бросилась догонять. Сергей ловко пробирался по обрыву, ружье и рюкзак, казалось, не мешали ему ни капли. Он был сильный и ладный, и Юлькино сердце сладко замирало, когда она успевала заглянуть в его мужественное сосредоточенное лицо. «Тридцать лет — вовсе не старый», — подумалось вдруг, и Юлька залилась румянцем.
Каждые пять метров: завернуть — догнать. Завернуть — догнать. Мергель… Глина… Трепел… Песчаник… Глаза заливало потом, кеды отяжелели, забитые песком и камешками, пальцы пересохли от бумаги и глины, Юлька слюнявила их, чтобы отделить лист под новый образец, и на зубах скрипели частицы породы. Но Сергей и не думал останавливаться: замирал на минуту, балансируя на крутом склоне, подписывал образец, делал пометку в блокноте и несся дальше. «Скачет, как горный козел», — неприязненно подумала Юлька. Лямки все сильнее врезались в плечи: рюкзак Сергея был забит до отказа, и образцы начали складывать к Юльке. Вместо романтической прогулки на нее свалилась изнурительная механическая работа, и девочка не обращала уже внимания ни на море, ни на парящих над головой орланов.
Наконец они добрались до тонкого ручейка, с тихим журчанием пробивавшего русло в глинистом склоне. Напившись, Сергей посмотрел на часы и с веселым уханьем обрушился вниз. Скинул рюкзак и, насмешливо поглядывая, принялся ждать сползающую на попе Юльку.
— На сегодня хватит, — объявил он, когда девочка, напряженно сопя, спустилась на пляж. — Образцы оставим здесь, Вова потом подъедет со стороны Пильво и заберет. Налегке дойдем до Маям-Рафа и там передохнем.
Юлька протестующе застонала, слабо мотая головой.
— Ничего-ничего, — засмеялся геолог, — дойдешь. Если сейчас расслабишься — потом только хуже будет. И что мне, на руках тебя тащить?
Юлька отвернулась, краснея. Сунула руки в карманы и, задрав подбородок, решительно зашагала по берегу. Идти без рюкзака по плотно укатанному приливом песку оказалось легко, и Юлька повеселела. Мыс, как выяснилось, был совсем рядом: три часа ползанья по обрыву обернулись на обратном пути недолгой прогулкой по пляжу. Скоро Юлька уже стояла у подножия скал, глядя, как волны бьются в борт брошенного вездехода, — уже давно начался прилив, и вода поднялась до середины кабины.
Они забрались на вершину мыса и наконец-то присели на нагретых солнцем камнях. Облокотившись о выступ камня, Юлька косилась на Сергея — геолог смотрел на море, о чем-то задумавшись. Юлька прерывисто вздохнула. Почувствовав ее взгляд, Сергей улыбнулся.
— Ну что, пошли дальше?
— Давай еще немножко посидим, — попросила Юлька. — Море красивое…
Она помолчала, рассеянно наблюдая за рыбачащим орланом. Вздохнула.
— Завидую я тебе, — серьезно сказала она. Сергей удивленно приподнял брови, и Юлька продолжала: — Ты взрослый. И жизнь у тебя такая… реальная, — девочка обвела рукой море. — А у меня скукота и серость. Школа, дом, подружки какие-то… Скорей бы вырасти — зажила бы по-настоящему… Как ты.
— И начала бы думать: вот где-то люди живут, а я дурака валяю, — насмешливо ответил Сергей. — В тридцать лет как школьник: каникулы в поле, а все остальное время — сидишь в кабинете над бумагами и ждешь — когда же лето начнется.
Юлька недоверчиво фыркнула, но Сергей грустно продолжал:
— А потом выйдешь на маршрут и думаешь: это же все игрушки. В казаки-разбойники. По маршруту пробежался для очистки совести, а потом — рыбалка, охота, сплошное развлечение. Все опасности — не опасные, все усилия — неутомительные. А настоящее — оно там, в кабинете…
— Ты правду говоришь? — испуганно спросила Юлька.
— Нет, конечно, — улыбнулся Сергей, — сама увидишь — работы полно, не забалуешь… А все-таки как понарошку, — вполголоса добавил он, внимательно глядя на Юльку. — Вот и с тобой…
— Что — со мной? — спросила Юлька, мигом осипнув.
— Да так, — пробормотал Сергей, отворачиваясь. Чтобы не встретиться с ним глазами, растерянная Юлька стала смотреть на карабин, лежащий рядом.
— Вот бы сейчас медведя встретить! — наконец мечтательно сказала она.
— Зачем?
— Посмотреть охота…
Геолог покачал головой, но Юлька не отступала.
— А потом ты бы его убил, и у нас было бы мясо! Вкусное! — кровожадно сказала она. Калуга не шла из головы. Хотелось быть сильной, хотелось сражаться со стихией и дикими зверьми бок о бок с мужчиной, а потом — поедать жареное мясо, заливаясь соком. Не просто мясо — добычу. — Ведь здорово было бы встретить, правда?
— Игрушки, — улыбнулся Сергей. — Причем глупые и опасные.
— И ничего не глупые, — насупилась девочка. Язвительно усмехнулась: — Ты, может быть, боишься?
— Боюсь, — спокойно ответил Сергей. Юлька опешила. Он должен был возмутиться, ведь он храбрый, очень храбрый, как же так?
— Маменькин сынок! — крикнула она, вскочив. Сергей искренне расхохотался, и Юлька, не разбирая дороги, бросилась в заросли.
Продравшись сквозь лопухи и крапиву, она выскочила в лиственничный лес. Под ногами захрупал ягель. Юля приостановилась и услышала за спиной хруст шагов. «Даже не торопится», — обиженно подумала она. На мгновение стало страшно: показалось, что это не Сергей идет за ней, а крадется медведь. Юлька замерла, прислушиваясь, и тут же нервно засмеялась, вспомнив, что медведи ходят беззвучно. Вдруг захотелось посмотреть на море с вершины мыса, и Юлька нырнула вправо. «Пусть поищет», — мелькнула ехидная мысль. Сплошной ковер ягеля сменился красноватыми камнями, поросшими брусникой. За лиственницами уже мелькало море, когда Юлька встала, как вкопанная.
Посреди узкой поляны торчал столб, увешанный темными мохнатыми шарами. Подножие столба странно гудело, по его темной поверхности то и дело пробегала рябь. Присмотревшись, Юлька увидела, что оно сплошь облеплено мухами, и в тот же миг почувствовала тяжелый запах тухлятины. Давя тошноту, она попятилась и уперлась спиной во что-то теплое и живое. Придушенно пискнув, Юлька обернулась, готовая отбиваться, и уткнулась головой в грудь Сергея.
— Что за паника? — потрепал он ее по голове. Присмотрелся к столбу. — Это алтарь, — объяснил он, — здесь молились медведю. Приносили ему в дар тюленей. Видишь, верхушка напоминает медвежью голову?
Только теперь Юлька заметила оскаленную пасть, искусно вырезанную на конце столба. Она слегка расслабилась, с любопытством оглядывая алтарь.
— Ты знал? — спросила она, почти успокоившись. Страх уступил место возмущению. Знал и не предупредил! Хотел напугать! — Сергей покачал головой.
— Я видел такие раньше. Но про этот не знал. Удивительно… Не думал, что здесь еще кто-то живет. Из последнего стойбища люди ушли лет десять назад. Оказывается — не все.
— Это здесь убивали медвежат? — вдруг спросила Юлька. Сергей кивнул, и она задумчиво продолжала: — А если бы медвежонка не убили, а отпустили… или сам убежал. Что тогда?
— Жил бы в лесу, — пожал плечами Сергей.
— Он бы приходил сюда?
Сергей удивленно посмотрел на девочку, с усмешкой покачал головой. Подошел поближе к столбу, стараясь изобразить чисто академический интерес. Наметанный глаз поисковика видел то, на что Юлька не обращала внимания: многие тюленьи головы были совсем свежие, столб лаково блестел от еще не засохшей крови и жира. Местные жители, поклоняющиеся божеству-медведю, были, в общем-то, безобидны, но геолог чувствовал смутное беспокойство. Некстати вспомнилась растерзанная ларга, а потом вдруг — брошенное в одночасье стойбище неподалеку, где ветер носил между почерневшими остовами жилищ обрывки сетей.
Потревоженные мухи с гулом взлетели, открывая подношения. В числе даров оказались не только тюлени. Среди голов ларги и нерпы висело воронье крыло, пара бурундуков, желтая скрюченная лапа орлана, кусок рыбьей шкуры в блестящих перламутром бляшках, заячье ухо. Между пышным лисьим хвостом и изрядно протухшим горбылём с хищно изогнутыми челюстями болталась заскорузлая красная тряпка. Сглотнув, Сергей сунулся поближе. В обрывках меха и мяса мелькнуло что-то гладкое, синевато-белое.
— Не может быть. Это же… — он отступил, толкнул неслышно подошедшую Юльку и замолчал, не договорив. Крепко потер лоб, пытаясь прийти в себя.
— Чего не может быть? — спросила Юлька.
— Почудилось, — ответил геолог Посмотрел на часы. — Если мы не поторопимся, опоздаем на ужин, — сурово сказал он и, подтолкнув девочку вперед, начал спускаться к пляжу.
Они не разговаривали, думая каждый о своем. Сергей с улыбкой представлял себе медведя, приходящего поклониться самому себе. Юлька, мечтая о палатке и спальнике, смотрела под ноги и вяло перебирала названия пород, собранных за день, — половина уже вылетела из головы, а ей так хотелось хоть в чем-то приблизиться к Сергею… Под ногу подвернулся плотный красноватый обломок, исчерченный тонкими прожилками.
— А это я знаю! — радостно воскликнула Юлька, подбирая камень. — Только забыла, как называется… Из него папа фигурки вырезал.
— Интересная порода, — Сергей повертел камень, рассматривая. — Диатомит. Образуется из скелетиков водорослей. Под микроскопом — очень красиво.
— Сколько же их тут? — обалдела Юлька. Сергей гордо улыбнулся, как будто водоросли складывались в породу под его личным руководством.
— А папа из него медведей вырезал, — хихикнула Юлька, — из водорослей.
— Опять про медведей! — со смехом воскликнул Сергей. Пройдя несколько шагов, он остановился и пробормотал, уставившись под ноги: — Забавно…
Он настороженно огляделся. Юлька посмотрела на песок и почувствовала, как по позвоночнику прошлась холодная мохнатая лапа. Поперек пляжа тянулась цепочка медвежьих следов, которые прямо на глазах заполнялись водой.
— Давай-ка поторопимся, — хмуро сказал Сергей и поправил карабин.
— Где машина? — закричал Дмитрий, едва они приблизились к лагерю.
Водителя в лагере не видели, и об обвале узнали только от Сергея. Петр Алексеевич бурчал обиженно: мол, можно было и не бежать к трассе на голодный желудок, а что повар задремал — так он тоже человек.
— Ты прекрасно знаешь, какой Вова упрямец, — раздраженно бросила Таисия Михайловна, — ударит что-нибудь в голову — так сразу бросается делать, не подумав и не предупредив.
Дмитрий рассеянно теребил бороду и пожимал плечами. Сергей молча грыз губы — из головы не шла красная тряпка, висящая на алтаре. Нет, такого не может быть, мать права: парень просто напрямик рванул к трассе, чтобы поскорее вытащить машину. Сергей задумчиво посматривал на начальника, но в конце концов махнул рукой.
— …стояли за Пильво. Тогда и в Ныврово, и в Музьме еще люди жили, в устье Пильво стойбище было, — короче, населенная местность. Однажды я остался в лагере: приболел. Валяюсь с книжкой, отдыхаю…
Ждали уху. Петр Алексеевич поправлял сучья в костре, помешивал, сосредоточенно хмурясь, и развлекал оголодавший народ байками.
— …Прибегает один такой. Дрожит, как заяц. «Начальник, — говорит, — берегись, сюда медведь побежал, шибко злой». — «Чего ж он злой», — спрашиваю. «Я его стрелял, ранил». Я смотрю — в рот пароход! У парня на плече пукалка висит, только уток смешить. «Ты чего, дробью по медведю папил?!» — «Хорошее ружье, медведя только плохо стреляет». — «Так зачем ты в него стрелял? Не напал же он на тебя?» — «А чего он тут ходит?»
Геологи рассмеялись, и Петр Алексеевич всплеснул руками:
— «Чего он тут ходит»! Видали?!
— Странно, — заметил Сергей.
— А ничего странного! — возмущенно ответил повар. — Он потом знаешь, что сказал? «Я, — говорит, — Хозяину не хочу служить, я за советскую власть! Пусть не ходит здесь больше!» Вот так… Кстати, — нахмурился вдруг Алексей Петрович, — вскоре после этого они и ушли. Что-то у них не заладилось на празднике, медвежонок то ли сбежал, то ли вовсе задрал кого-то. Вот и решили: бог их с места гонит. Дикие люди!
Петр Алексеевич помешал в ведре, зачерпнул, попробовал, опасливо вытягивая губы. Молча подтянул стопку мисок. Из ведра валил ароматный пар. Под слоем янтарного жира виднелись рассыпчатые белые куски и прозрачные обрывки вязиги. Только сейчас вымотанная Юлька поняла, как ей хочется есть.
Она хлебала горячую уху, не видя и не слыша ничего вокруг. Наконец острый голод прошел, и она довольно вздохнула, отставляя миску. Мир был прекрасен. Море в сумерках казалось серебряным, на юго-востоке разгоралось зарево, и скоро над горизонтом повисла малиновая, разбухшая луна. Казалось, она тихо жужжит от внутреннего напряжения. Скоро Юлька поняла, что звук этот — не плод ее воображения: Таисия Михайловна подняла голову, прислушиваясь, Дмитрий медленно отложил ложку, и повар решительно надвинул крышку на ведро с остатками ухи. Далекий зудящий гул становился все отчетливей, и вскоре по обрыву скользнули бледные в сумерках лучи фар.
— В рот пароход, — ахнул Петр Алексеевич, — неужели рыбнадзор? Доедайте скорее! — заволновался он, хватаясь за ведро.
— И так сплошное невезение, — хмуро сказал Дмитрий, — мало вам моего пальца? Надо, чтобы мы еще и ошпарились?
— Ешьте быстрее, — рассеянно повторил повар и потащил еще дымящее ведро в завалы плавника.
На лицах людей, вылезших из машины, была плохо скрываемая досада. Они долго совещались, решая, ехать ли дальше, но в конце концов приняли предложение Дмитрия встать лагерем по соседству, — то ли напуганные рассказом Сергея о медведе, то ли соблазненные ароматом возвращенной на костер ухи.
Их было трое. Здоровяк, с жирным глуповатым лицом, за весь вечер не сказал ни слова: усевшись, он тупо уставился в огонь, придерживая расходящиеся на животе полы куртки, и больше не двигался с места. Остальные оказались интереснее: молодой человек, похожий на прилежного студента, и солидного вида пожилой мужчина, на мясистом носу которого смешно сидели маленькие очки в тонкой оправе, — Юлька сразу решила, что это какой-то профессор.
— Мы этнографы, едем на Пильво, — сказал он.
— Так вы малость опоздали, лет этак на двадцать, — захохотал Петр Алексеевич. — Здесь давно никто не живет.
— А нам, собственно, местное население не нужно, — ответил профессор. — Мы ищем предметы культа… Старые, а еще лучше — старинные и древние.
— Так вы, наверное, алтарь ищете! — подскочила Юлька. — Ну тот, на Маям-Рафе, — она осеклась, заметив, что этнографы смотрят на нее с неприятным вниманием. Застеснявшись, она беспомощно взглянула на Сергея и поразилась его рассерженному лицу. «Ну чего я такого сказала?» — подумала она, отодвигаясь от костра в темноту. Сергей отвернулся от нее и напряженно уставился на неподвижного здоровяка.
— Какая догадливая девочка, — сладко улыбнулся профессор. — Именно алтарь, именно на Маям-Рафе!
— Очень, очень древнее сооружение, — с воодушевлением подхватил студент, не обращая внимания на хмурые взгляды профессора. — Есть гипотеза, что это остатки древнего, истинного культа медведя, который потом тысячелетиями пародировали местные жители… или хранили, спасая остатки знания.
— Опять медведи, — раздраженно заметила Таисия Михайловна. Но молодой этнограф явно оседлал любимого конька и остановиться теперь не мог.
Через пять минут у ворот тачанка гремит. На паре. Кони такие чудные, так и бьются - прямо копытами землю роют! Меня положили на тачанку. Сеном всего обклали. Тепло, мягко...
— Проблема медведя серьезнее и шире, чем может показаться на первый взгляд! — запальчиво ответил он. Профессор толкнул его коленом, но студента уже понесло. — Знаете, культ медведя сейчас интересует всех этнографов. Недавно лингвисты наконец нашли древний корень, означающий изначальное имя медведя, и… — он перехватил взгляд профессора и поспешно сказал: — Впрочем, неспециалистам это будет скучно.
Я, помню, глаза чуть-чуть призакрыл и слышу - товарищ Белопольский командует:
Юлька перестала слушать. Она вдруг обнаружила себя рядом с Сергеем: их колени соприкасались, и Юлька, вертясь и ерзая, то и дело задевала макушкой его щеку. Обмирая, она придвинулась чуть ближе, задела его ладонь…
- В Луганск, до штаба командарма Буденного.
— Неудобно? — заботливо повернулся к ней геолог.
Тогда я голову поднимаю.
— Пересаживайся, здесь ровнее.
- Послушайте, - говорю, - и Зыкова тоже положьте.
Он встал и тихо шепнул что-то Дмитрию. Машинально передвинувшись на нагретое Сергеем место, Юлька оглушенно смотрела, как он с начальником уходит в темноту. Очнувшись, она вскочила и побежала в палатку, из последних сил сдерживая слезы разочарования.
И Зыкова принесли и положили рядом со мной. Пихнул я его, помню, головой в бок. Молчит. Ни бум-бум. Как дерево.
— Дима, ты когда-нибудь видел этнографов с «калашом»? — спрашивал в это время Сергей.
Тут кучер мой захлопал кнутом, тачанка дернулась, и я потерял память. Заснул, одним словом.
И, помню, вижу я сон.
Юлька рыдала, уткнувшись в спальник, пока не заслышала шаги Таисии Михайловны. От мысли, что старушка услышит ее всхлипы, Юлька затаила дыхание. А вдруг догадается? Расскажет отцу? Чепуха! А вот если расскажет ему?! Она же его мама! Хотелось застонать от стыда, но слезы не останавливались. Не выдержав, Юлька громко хлюпнула носом, и Таисия Михайловна заворочалась.
Будто стоим мы в городе Елисаветграде. Будто у меня новые сапоги. И будто я покупаю у Ваньки Лычкова, нашего старшины, портянки. Будто он хочет за них осьмую махорки и сахару три или четыре куска. А я даю полторы пайки хлеба и больше ни шиша, потому что махры у меня нет. Я некурящий. И будто мне очень хочется купить эти портянки. Понимаете, они такие особенные. Мягкие. Из господского полотенца.
— Все-таки простыла, — сонно сказала она. — Надо было дать тебе аспирин.
Я говорю:
— Нет, я нормально, — гнусаво ответила Юлька. Таисия Михайловна иронически фыркнула, и Юлька опять зашмыгала, чувствуя, как горло вновь перехватывает от слез. Стараясь не дышать, она поползла к выходу.
- Полтора фунта я дам. Хлеб очень хороший. Почти свежий.
— И куда ты собралась? — спросила Таисия Михайловна.
А Лычков говорит:
— Писать, — пискнула Юлька и выскочила из палатки.
- Нет... К богу!
Слезы ушли, оставив лишь саднящую боль в горле и резь в глазах. Опустошенная, Юлька сидела в завале плавника. Бездумно засмотревшись на лунную дорожку, протянувшуюся через пролив к материку, она вздрогнула от резкого звука, донесшегося от палатки этнографов: кто-то открыл молнию входа. Из палатки выбрались три фигуры, четко выделявшиеся на серебристом от лунного света песке. Воровато оглядываясь на лагерь геологов, этнографы торопливо направились к Маям-Рафу.
Ну, я не помню, на чем мы с ним сторговались, но все-таки я их заимел. Я их купил, эти портянки. И стал наматывать на ноги.
Юлька тихо встала, стараясь не хрустеть ветками. Она вдруг вспомнила и хмурые взгляды Сергея, и досаду на лицах приезжих, не ожидавших встретить людей, и их недомолвки. Обида на Сергея прошла, уступив место бесшабашной отваге. Она выследит подозрительную троицу… и тогда ему придется обратить на нее внимание!
Мотаю их тихо, спокойно, а тут вдруг товарищ Заварухин идет. Идет он будто и пуговицы на гимнастерке считает. И так говорит:
Держась в тени обрыва, Юлька тихо пошла следом.
- Трофимов, до нашего сведения дошло, что ты на ногах имеешь мозоли. Это верно?
Поляна на Маям-Рафе была ярко освещена луной, и Юльке, застывшей за толстым стволом лиственницы, хорошо были видны фигуры этнографов, склонившихся перед алтарем. Они тихо говорили что-то, а потом здоровяк и студент отступили и замерли, торжественно глядя на вершину столба. Профессор вышел вперед, вытягивая из кармана какую-то бумагу. Помедлил, поправляя свои смешные очки, развернул лист, откашлялся. Юлька затаила дыхание.
- Так точно, - говорю. - Есть маленькие.
— Тебя вызываю…
- Ну вот, - говорит. - Наш особый отдел решил тебя по этому поводу расстрелять.
Я говорю:
— Нет, — крикнула Юлька, вдруг догадавшись, и тут же за спиной раздался выстрел. На поляну выбежали геологи.
- Как хотите, товарищ Заварухин. Это, - я говорю, - товарищ Заварухин, ваше личное дело. Можете расстреливать.
— Стой! — крикнул Дмитрий, наводя карабин на профессора. Здоровяк потащил из-под куртки автомат, и начальник партии поспешно перевел ружье на него. Рядом с Юлькой шипел Сергей, перезаряжая ружье, — что-то у него заклинило, и он ругался сквозь зубы страшными словами. Юлька вдруг с ужасом догадалась, что Дмитрий не сможет выстрелить, если понадобится, — помешает сломанный палец, огромный и неуклюжий под толстым слоем бинта. Кажется, и Дмитрий, и профессор это понимали:
И начинаю, понимаете, тихо, спокойно разматывать свои портянки. Сымаю портянки и думаю: \"Н-да! Бывает в жизни огорченье...\"
— Вы действительно будете стрелять? — с иронией спросил профессор.
А тут я проснулся.
— Я буду, — ответил Петр Алексеевич, выходя из-за кустов. — Юлька, отойди и ляг, — тихо приказал он ошалевшей девочке и подтолкнул ее в сторону. — Вы, суки, что с Вовкой сделали?
Лежу в тачанке. Тачанка стоит почему-то. Темно. Мост какой-то или застава. Мой кучер сидит на передке и курит.
— А это не мы, — улыбнулся студент, глядя куда-то в бок, — это он.
Петр Алексеевич выстрелил, и матерый медведь упал к подножию столба. Профессор тихо рассмеялся, качая головой.
А рядом Зыков.
— Вот уж от кого не ожидал помощи, — насмешливо сказал он. Презрительно отвернулся и вновь сосредоточился на бумаге. — Тебя вызываю… — повторил он.
Хрипит мой Зыков из последних сил, и все лицо у него, подумайте, в крови. Из виска так и булькает. Так и клекочет.
Сергей наконец-то справился с карабином, и Юлька оглохла от выстрела. По лиственницам хлестнула автоматная очередь, Сергей упал, сшибая девочку с ног. Скорчившись в корнях, Юлька с ужасом смотрела на падающего профессора — его губы продолжали шевелиться, выдувая кровавые пузыри, шепча истинное имя.
Хотел я подняться и кучеру сказать, чтобы чего-нибудь с ним сделали, но мне так страшно стало, что я обратно без памяти упал. И обратно заснул.
И оно было услышано. Утробно загудела земля, и глубокая трещина разделила поляну пополам. По сведенному последней судорогой лицу профессора мелькнула слабая улыбка. Юлька прижалась к Сергею и с неуместной радостью почувствовала, как крепкие руки сдавили ее плечи.
А второй раз проснулся уже в другом месте.
— Теперь все будет… настоящее, — хрипло прошептал ей в ухо Сергей. — Теперь все настоящее.
Лежу я в мягкой постели. Над головой у меня лампочка тихо горит. На животе чего-то лежит горячее, пузырь какой-то, а рядом на стуле сидит такой рыжеватый дядя в белом переднике.
Крупная дрожь сотрясла мыс. Древнее божество потянулось, просыпаясь. Покинув место тысячелетнего сна, медведь ринулся на материк.
Я говорю:
Рис. Виктора ДУНЬКО
- Ты кто, рыжий?
№ 5
Он говорит:
Современная сказка
- Я доктор.
- А я?
- А ты в лазарете. Ты больной. Лежи, пожалуйста, и не двигайся. У тебя только что в желудке нашли сургуч, чернила и еще кое-что.
Я говорю:
Андрей Кожухов
- Так. А бумагу нашли?
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
- Да, - говорит, - очень много.
Я говорю:
Вообще-то я агроном в седьмом колене. Спросите, какой леший занес меня тогда на ступени криоцентра под названием «Аист»? Я расскажу, все расскажу, вы ведь обещали выполнить любую мою просьбу? Мне сказали, что вы пообещали… Я верю вам, верю, вы сделаете это, я знаю. Мне нужна самая малость, вам не составит труда совершить это у меня на глазах. Главное, чтобы я видел, что ее больше нет. Пусть не сегодня, а завтра, но чтобы я видел… Ладно, понимаю, понимаю, это в последнюю очередь, конечно, конечно, не сердитесь. Пожалуй, я закрою глаза, мне так будет легче, вы не против? Молчите? Я начну.
- Всё поняли?
Прежде чем войти в то радужное зеркальное здание, я долго сомневался. Нет, не боялся; мне было все равно, что сделают с моим телом и будет ли у меня «завтра». Забыть все годы, каждую минуту никчемной мучительной жизни без моей Аннушки, моей ласточки — вот чего я хотел и на что надеялся. Ждал; думал, это единственный выход. Передо мной возвышались десятки этажей крионического диспозитария, а в просторечии «холодильника», в котором замораживали людей на очень длительный период. Тела хранились ниже уровня земли… Но мне, как и еще тысяче человек, было суждено иное пристанище.
- Что? - говорит.
Я говорю:
Родился я в поселении Старые Вешки; рос, как и все нормальные сельские дети, на генетически модифицированных продуктах. Недалеко от нас, на месте когда-то охраняемого хвойного леса и как бы вместо него, успешно работала станция по ионизации воздуха. В общем, нормально рос, в здоровой обстановке. Но иногда дед, втайне от родителей, угощал меня настоящими овощами и фруктами — «от матушки-природы», как он говаривал.
- Всё разобрали, что там написано было? Или что-нибудь смылось?
Нудное, скажу я вам, занятие — выковыривать косточки из арбуза. Про виноград, а тем паче гранаты — вообще молчу. Никакого удовольствия, вкус странный. Да и ждать долго, пока плод вырастет и созреет. Если не пробовали еще, то и не советую. Хотя, простите, вы же не могли… Нуда, конечно, понимаю. Может, потому я такой маленький и худой, что неправильными продуктами питался? Прямо одно мучение с этими ретроградами! У меня и речь отличалась от сверстников.
- Да нет, - говорит. - Эта бумага превратилась в сплошную массу.
Все было хорошо: я занимался плантациями, проводил селекцию растений, ухаживал за почвой. Что еще требовалось от простого сельского жителя с такой профессией? И надо ж было случиться… Нет, не могу, больно вспоминать. Да и совсем не нужно вам, ведь так? Или нужно? Да, я обещал ничего не утаивать, но горько рассказывать. В век таких технологий не смогли спасти мою жену с дочкой…
- Жалко, - я говорю.
Минутку, у меня где-то платок был, вы подождите, я сейчас продолжу…
Он говорит:
И что мне было делать? На кой жить после этого?! Хоть в петлю лезь. Я еще не отошел от горя, как на сороковой день приехал двоюродный материн брат — то ли военный, то ли ученый, то ли все сразу вместе, засекреченный с головы до пят. Баловал он меня часто в детстве, из столицы привозил самые современные игрушки и вкусности. Но больше всего я любил дядю, наверное, за то, что он каждый раз пополнял мою коллекцию старинными монетами.
- А тебе теперь нужно лечиться. Тебе нужно серьезно и долго лечить свой живот. На вот, - говорит, - скушай, пожалуйста, на всякий случай пирамидону.
Я съел. Он посидел, поправил пузырь и ушел.
Серьезный мужик, умный, рассудительный. По крайней мере, я так считал, поэтому и согласился обдумать его предложение. Вот тогда-то он и вручил мне «2 копейки» 1788 года, чрезвычайно редкую и дорогую монету, в безупречном состоянии, несмотря на старость.
Я повернул голову. Поглядеть, что тут такое происходит. И вижу - лежат больные. Спят. Кое-кто стонет. Кто-то бормочет во сне. А через две койки от меня, у самой печки, вижу - знакомая личность.
Представьте себе - Зыков!
— Ты идеально подходишь для этого проекта! — с горящими глазами убеждал он меня. Дядя тогда был совсем на себя не похож — на того, к которому я привык, которого знал и любил. — Профессия, возраст, рост, вес, семейное положение… — тут он запнулся и стыдливо отвел от меня взгляд.
Но только - что он такое делает?
Эх, если бы моя Аннушка не умерла с так и не родившейся нашей дочерью — ничего бы не было, совсем ничего. Вас бы тоже не было, кстати… А ведь никаких отклонений врачи не заметили во время беременности, но не спасли ее, не сумели…
Башка у него забинтована. Один нос торчит. А он, этот Зыков, свесился с койки и чего-то на полу делает. Что-то пихает в щелку.
Дядька смотрел на меня, будто гипнотизировал. Так уставился, что даже страшно стало. Но я ему полностью доверял, вот и не смог отказать. Да и время он подходящее выбрал, психолог Фрейдов. О чем я, вы же, наверное, и не знаете, кто такой Фрейд? Но это не важно. Да, не важно…
Я говорю:
— Ты как Гагарин будешь, герой, — восторженно заявил дядя. — Его тоже взяли как раз по тем же причинам: маленький, худой, спокойно влез в каби…
- Зыков!
— Но нас там будет тысяча! — неуверенно возражал я.
Он свои полбашки поднял и говорит:
Нам обоим было ясно, что я слаб и в конце концов поддамся его уговорам.
- А?
— Кинь монетку, — неожиданно предложил дядя, указывая на подаренный мне раритетный медяк.
Я говорю:
И я подкинул его, собственной правой рукой, щелкнув собственным большим пальцем, подтолкнул монету вверх собственным ногтем, хотя согласился бы на дядино предложение и без метания жребия. Не знаю, зачем это дяде понадобилось.
- Чего, - говорю, - ты там делаешь?
— Орел — мы вместе едем в столицу, решка — все забываем.
- Я?
Выпал орел.
- Ну да, - говорю. - Ты!
Проект назывался «Стартиус». К сожалению, я не сильно разбираюсь в вопросах космических перелетов и вообще во всем этом.
- А я, - говорит, - это пирамидон туды пихаю. Мне, - говорит, понимаешь, он до чертовой матери надоел. Пирамидоном, - говорит, - наверное, во всех армиях лечат. Я думаю, доктора еще до рождества Христова солдат пирамидоном кормили.
За много световых лет от нашей Земли была обнаружена планета, по многим параметрам похожая на нашу. Не мудрствуя лукаво, ее тут же окрестили Новой Землей.
- Чудак! - говорю.
Кто затеял, утвердил в самых верхах и затем спонсировал проект, неизвестно. Говорили, какой-то сумасшедший миллиардер. Наверное, врали, как обычно. Так вот, на ту планету решили отправить людей, чтобы они ее обжили, устроились там. И планировали таким же способом заселять ее дальше, точнее, потихоньку переселять туда всех желающих, а их набралось к тому моменту несколько сотен тысяч. Ну а мы, первопроходцы, должны были все подготовить для них на Новой Земле.
Потом спрашиваю:
- Ты жив?
Межпланетный космический аппарат назывался столь же незамысловато, как и весь проект: «Стартиус». Идея перелета была проста: людей замораживают и помещают в звездолет, управление которым полностью автоматизировано. Корабль запрограммирован на полет к Новой Земле, в его электронный мозг введены ее координаты и прочие данные. Короче, как нас убедили, все просчитано до мелочей. Снабдили нас, разумеется, и необходимым для колонизации планеты оборудованием и материалами.
- А то нет? - говорит.
Я, как и многие другие, не видел смысла в этой затее, но мне тогда смысл был и не нужен, совсем не нужен.
Я говорю:
Кажется, полет должен был длиться десятки тысяч земных лет, хотя некоторые утверждали, что даже сотни тысяч. Многое скрывалось. Я деталей не знал, мне ведь было все равно. Меня совершенно ничего не интересовало. Ни то, как все это устроено, ни то, как будет проходить колонизация, что мы будем там делать, — вообще ничего.
- Рад?
— Не бойся, все будет в порядке, — как-то странно прищурился на меня дядька в последний наш вечер.
- А то нет? - говорит. - Чучело тамбовское!..
Я и не боялся. Меня не надо было убеждать, что топлива хватит, что все просчитано и пересчитано, проверено и перепроверено. Когда звездолет окажется на орбите Новой Земли, система начнет разморозку. Все остальное меня не волновало, я ведь всего лишь агроном. Мое дело, когда высадимся на планету, заниматься сельским хозяйством, выращивать овощи и фрукты.
Ну, хотел я его как следует обругать, хотел даже в него подушкой кинуть, но вдруг ослаб, ослаб, понимаете, задрожал и тюкнулся на эту самую подушку. И заснул.
И вот наступил долгожданный день отлета… Нас действительно провожали как героев, многие плакали, скептики не верили в успех, а мечтатели ждали второго старта, который планировался через два с половиной года после первого, — уже тридцати звездолетов, таких же, как наш.
А проснулся от солнца. Это уж утром было. Горячее солнце хлещет мне прямо в глаза. Я отворачиваюсь, помню, повертываю голову и вдруг вижу знакомое лицо.