— Ну-у, э-э, да. Но все приказы приходят ко мне напрямую от президента Соединенных Штатов — Джорджа Герберта Уокера Буша.

— Но, сэр… — начинает сержант Кранц.

— В данных мне приказах, — говорит генерал, вроде как озираясь по сторонам и убеждаясь, что нас никто не подслушивает, — особо указывалось на то, чтобы не захватывать в плен того мудозвона, которого вы заполучили в свой танк. Что же вы теперь наделали? Вы что, хотите подставить мою жопу под пращу самого президента?

— Что ж, генерал, — говорит Ден, — насчет этого мы сожалеем. Мы не знали. Но я что хочу сказать. Ведь мы все-таки его заполучили, разве нет? То есть, что нам теперь с ним делать?

— Везти назад, — говорит генерал.

— ВЕЗТИ НАЗАД? — заорали мы хором.

Генерал Шайскопф тут же машет руками, чтобы мы так не орали.

— Но, сэр, — говорит сержант Кранц, — вы должны понять, что мы были на волосок от смерти, пытаясь его сюда привезти. Не так просто быть единственным американским танком в Багдаде в самый разгар войны.

— Вот что, парни, — говорит генерал. — Я знаю, что вы чувствуете, но приказ есть приказ, и я вам приказываю: везите его туда, откуда взяли.

— Но, сэр, — говорю я, — может, мы просто оставим его в пустыне, и пусть он там сам домой добирается?

— Как бы мне этого ни хотелось, это было бы негуманно, — благочестивым тоном произносит генерал Шайскопф. — Хотя скажу вам так: просто доставьте его в пределы четырех-пяти миль от Багдада, чтобы он сам смог его увидеть, а потом отпускайте.

— ЧЕТЫРЕХ-ПЯТИ МИЛЬ? — снова заорали мы хором.

Но, как уже было сказано, приказ есть приказ.



В общем, заправились мы, раздобыли кое-какой еды в палатке-столовой, а затем залезли в танк и собрались в обратную поездку. К тому времени уже наступала ночь, но мы прикинули, что по крайней мере будет не так жарко. Сержант Кранц притащил Саддаму Хуйсейну огроменную тарелку жирных свиных отбивных, но тот сказал, что ему насрать на такую еду, а потому, голодные или нет, мы пустились в дорогу.

В пустыне было теперь очень живописно, и из-за всех тех горящих нехтяных скважин она чем-то напоминала стадион. Несмотря ни на что, мы провели чертовски славное время, вместе прикидывая, как нам лучше объезжать весь этот хлам, оставленный целой проклятой а-рабской армией. Похоже, когда она захватила Кувейт, она также захватила кое-какие вещички кувейтских граждан — типа их мебели, «мерседесов» и тому подобного. Когда же она в такой спешке бежала, то не позаботилась все это барахло с собой прихватить.

Обратная поездка к Багдаду на самом деле выходила вроде как скучной. Тогда я вынул кляп изо рта Саддама Хуйсейна, чтобы посмотреть, что он нам скажет, и, может, как-то развеяться. Когда я сказал ему, что мы везем его домой, он снова стал плакать, орать и молиться, потому как решил, что мы врем и что на самом деле мы собрались его убить. Но в конечном итоге мы его угомонили, и он начал нам верить, хотя так и не смог понять, почему мы это делаем. Лейтенант Ден сказал ему, что это вроде как «жест доброй воли».

Я вмешался и сказал Саддаму, что дружил с иранским аятоллой и что один раз мы с ним даже кое-какое дельце провернули.

— Этот старпер, — говорит Саддам, — причинил мне массу бед. Надеюсь, он поджаривается в аду и всю остальную вечность будет жрать требуху и рубленые свиные ножки.

— Вижу в вас человека великого христианского милосердия, — говорит лейтенант Ден.

На это Саддам никак не откликнулся.



Очень скоро мы уже могли видеть вдалеке огни Багдада. Ден сбавил скорость, чтобы танк производил меньше шума.

— Осталось миль пять, как я прикидываю, — говорит Ден.

— Ни хрена собачьего, — говорит Саддам. — Там скорее семь или восемь.

— Такова уж твоя горькая доля, браток. Нам надо другим говном заниматься, а потому доедешь ты только досюда.

С этими словами Дена мы с сержантом Кранцем вынули Саддама из танка. Затем сержант Кранц заставил Саддама снять с себя всю одежду, кроме ботинок и красного берета. Дальше он указывает ему на Багдад.

— Вперед, говно дегенеративное, — говорит сержант Кранц и от души дает старине Саддаму под зад. Когда мы в последний раз его видели, он трусил по пустыне, пытаясь прикрыться сразу и спереди, и сзади.

Теперь мы направляемся обратно в Кувейт, и все вроде бы идет более-менее гладко. Хотя я скучаю по малышу Форресту, по крайней мере я теперь снова с лейтенантом Деном и Сью. А кроме того, как я прикидываю, срок моей службы уже почти закончился.

Внутри танка царит почти угольно-черная тьма, и не слышно никаких звуков, если не считать шума мотора. Еще приборная панель попыхивает тускло-красным во мраке.

— Ну вот, Форрест, как я прикидываю, мы и увидели нашу последнюю войну, — говорит Ден.

— Хотелось бы, — говорю.

— Война — не очень приятная вещь, — продолжает он. — Но когда приходит время на ней воевать, идти туда должны именно мы. В мирное время мы говно копаем, но в военное: «Марш вперед, труба зовет…» Спасители отечества и всякая такая ерунда.

— Может, это верно для тебя и сержанта Кранца, — говорю, — но для нас со Сью это не так. Мы народ мирный.

— Да, но когда сигнал дают, ты всегда на месте оказываешься, — говорит Ден. — И не думай, что я этого не ценю.

— Я точно буду рад, когда мы домой прибудем, — говорю.

— Едрена вошь, — говорит Ден.

— Чего?

— Я сказал: «Едрена вошь». — Он смотрит на приборную панель.

— А в чем дело? — спрашивает сержант Кранц.

— Нас на прицел взяли.

— Что? Кто?

— Кто-то взял нас на мушку. Самолет. Прикидываю, это наверняка один из наших.

— Из наших?

— Ясное дело. Ведь никаких иракских ВВС уже не осталось.

— Но зачем? — спрашиваю.

— Едрена вошь! — снова говорит Ден.

— Чего?

— Они пальнули!

— В нас?

— В кого же еще? — говорит Ден и начинает по-всякому крутить танком. Но тут раздается мощный взрыв, который буквально разносит танк на куски. Нас всех разбросало в разные стороны, а кабина наполнилась дымом и огнем.

— Прочь отсюда! Прочь! — орет Ден.

Я вылезаю из люка и тянусь за сержантом Кранцем, который оказался как раз позади меня. Потом я тянусь за стариной Сью, но он лежит в задней части кабины, раненый или чем-то придавленный. Тогда я нагибаюсь, чтобы ухватить Дена, но ему не дотянуться до моих рук. Какое-то мгновение мы смотрим друг другу в глаза, а потом он говорит:

— Проклятье, Форрест, мы почти добрались…

— Идем, Ден! — ору я. Пламя уже расползлось по всей кабине, а дым все гуще и гуще. Я изо всех сил тянусь вниз, чтобы до него добраться, но без толку. Ден вроде как улыбается и смотрит на меня снизу вверх.

— Ну что, Форрест, чертовски славную войну мы себе устроили, правда?

— Скорее, Ден, хватайся за мои руки! — завопил я.

— Увидимся, приятель, — только и говорит он, а потом танк взрывается.

Меня швырнуло в воздух и малость опалило, но в остальном я особых ранений не получил. И все-таки я не мог в это поверить. Я встал и просто стоял там, наблюдая за тем, как сгорает наш танк. Я хотел вернуться и попытаться их вытащить, но знал, что все это уже без толку. Мы с сержантом немного подождали, пока весь танк не выгорел, а потом он говорит:

— Ладно, идем, Гамп. До дома путь долгий.

Той ночью весь путь назад по пустыне я чувствовал себя так ужасно, что даже не мог заставить себя заплакать. Два лучших друга, какие только могут быть у человека, — вот и они тоже ушли. Одиночество было таким ужасным, что просто не верилось.



По лейтенанту Дену и Сью устроили небольшую службу на базе ВВС, где стояли наши истребители. Я не мог удержаться от мысли, что один из этих пилотов в ответе за все, что произошло, но прикинул, что ему и самому сейчас, должно быть, страшно паршиво. Да и в конечном счете нас не должно было там быть, если бы нам не пришлось возвращать Саддама в Багдад.

На бетонированную площадку поставили пару покрытых флагами гробов, и те мерцали на утренней жаре. В гробах, впрочем, ничего не было. Дело в том, что от Дена и Сью даже на консервную банку не осталось.

Мы с сержантом Кранцем стояли в небольшой группке, и один раз он повернулся ко мне и сказал:

— А знаешь, Гамп, они, эти двое, хорошими солдатами были. Даже этот обезьян. Он никогда никакого страха не показывал.

— Может, он был слишком тупой, чтобы понимать, — говорю.

— Может. Вроде тебя, да?

— Наверное.

— Я буду по ним скучать, — говорит сержант Кранц. — У нас чертовски славная поездка получилась.

— Угу, — говорю. — Чертовски славная.

После того как капеллан что-то там такое сказал, была дана команда оркестру, который сыграл отбой, и взводу автоматчиков, который дал салют из двенадцати автоматов.

После этого генерал Шайскопф подходит и обнимает меня за плечи. Наверное, он заметил, что у меня глаза наконец слезиться начали.

— Мне очень жаль, рядовой Гамп, — говорит он.

— Всем остальным тоже, — говорю.

— Послушай, я так понимаю, эти парни были твоими друзьями. Мы не смогли найти их личных дел.

— Они были добровольцы, — сказал я.

— Что ж, — говорит генерал, — возможно, ты захочешь забрать вот это. — Один из его адъютантов подходит с двумя маленькими баночками, и на верху каждой — крошечный пластиковый американский флажок.

— Наши люди из похоронной регистрации говорят, что это будет подходяще, — говорит генерал Шайскопф.

Я взял банки и поблагодарил генерала, хотя не знал, за что, а потом ушел, чтобы найти свое подразделение. К тому времени, как я вернулся, ротный писарь уже меня искал.

— Где ты был, Гамп? У меня важные новости.

— Это долгая история, — говорю.

— Ну, догадайся, что? Ты больше не в армии.

— Вот как?

— Точно. Кто-то прикинул, что у тебя криминальный послужной список. Черт, да тебя с самого начала нельзя было в эту армию допускать!

— Так что же мне теперь делать?

— Пакуй свое говно и убирайся отсюда к черту, — был его ответ.

Так я и сделал. Выяснилось, что той же ночью я должен лететь на самолете в Штаты. Не было времени даже переодеться. Я положил баночки с прахом Дена и Сью в свой вещмешок и в последний раз получил увольнительную. Когда я добрался до самолета, он был только наполовину заполнен. Я сам выбрал себе сиденье сзади, отдельно от остальных, потому как моя одежда… ну, на ней был запах смерти, и меня это смущало. Мы летели высоко над пустыней, луна была полная, а по всему горизонту плыли серебристые облака. Внутри самолета было темно, и я уже начал чувствовать себя чертовски одиноко и подавленно, но потом вдруг посмотрел на сиденье по другую сторону от прохода — а там Дженни, просто сидит и на меня смотрит! У нее тоже вроде как грустное выражение на лице, и в этот раз она ничего не говорит, а просто смотрит на меня и улыбается.

Я не смог сдержаться. Я протянул к ней руку, но она от меня отмахнулась. И все-таки осталась сидеть по ту сторону прохода. Я так прикинул, чтобы составлять мне компанию — всю долгую дорогу домой.

Глава тринадцатая

Был облачный и серый день, когда я вернулся в Мобил. Я добрел до дома миссис Каррен, и она сидела в кресле-качалке — вязала салфеточку или что-то вроде того. Она была рада наконец-то меня увидеть.

— Не знаю, сколько бы я еще протянула, — сказала она. — Тут все тяжелее и тяжелее становится.

— Угу, — говорю. — Могу себе представить.

— Форрест, — говорит она, — как я сказала вам в письме, я собираюсь продать дом, чтобы иметь возможность попасть в приют Сестричек бедных стариков. Но как только я это сделаю, они всю мою оставшуюся жизнь будут обо мне заботиться, так что я переведу деньги от продажи дома вам, чтобы помочь вам вырастить малыша Форреста.

— Э нет, миссис Каррен, — говорю. — Это ваши деньги. Я не могу их принять.

— Вы должны их принять, Форрест. Я просто не смогу попасть в приют Сестричек бедных стариков, если только не буду совсем разорена. А малыш Форрест мой внук и единственный родственник. Кроме того, вам понадобятся все деньги, которые вы сможете раздобыть. Ведь у вас даже нет работы.

— Ну, здесь, я думаю, вы правы.

Примерно в этот момент передняя дверь открывается, и здоровенный молодой человек врывается туда, говоря:

— Бабушка, я уже дома.

Сперва я вообще его не узнал. Последний раз я видел его почти три года назад. Теперь он вырос и стал почти мужчиной, крепким, высоким и стройным. Вот только в ухе у него было кольцо, и я задумался о том, какое нижнее белье он носит.

— Вернулся, значит? — говорит он.

— Похоже на то.

— И сколько на сей раз пробудешь?

— Как я прикидываю, — говорю, — я здесь навсегда.

— А что ты собираешься делать? — спрашивает он.

— Этого я еще не прикинул.

— Ничего другого я и не подумал, — говорит он и уходит к себе в комнату.

Вот такой вот вышел теплый домашний прием.



Так или иначе, на следующее утро я начал искать себе работу. К несчастью, нельзя было сказать, что у меня имелась уйма рабочих специальностей, а потому мой выбор был ограничен. Типа канавы копать или что-то вроде того. Но даже такую карту тяжело было разыгрывать. Похоже, землекопы в этот момент на рынке не шибко требовались. А кроме того, один из начальников сказал мне, что я слишком стар для такой работы.

— Нам нужны перспективные молодые ребята, которые хотят сделать на этом карьеру, а не какой-то старпер, который просто хочет себе столько работы, чтобы хватило кварту дешевого вина купить, — так он мне это изложил.

Дня через три-четыре я уже чертовски обескуражен, а через три-четыре недели все это становится откровенно унизительным. Наконец я решил солгать миссис Каррен и малышу Форресту. Я сказал им, что нашел работу и смогу их поддержать, но на самом деле начал использовать для оплаты счетов свой расчет по окончании срока службы. Все дни я теперь проводил у фонтана с минеральной водой, пил кока-колу и ел чипсы — по крайней мере когда не обивал пороги в поисках работы.

В один прекрасный день я решил отправиться в Байя-Лабатре и посмотреть, нет ли там чего-нибудь для меня. В конце концов когда-то я владел крупнейшим в этом городке предприятием.

То, что я нашел в Байя-Лабатре, чертовски угнетало. Старая «Креветочная компания Гампа» была в печальном состоянии. Здания и набережные сплошь обветшали и порушились, окна были выбиты, а автостоянка заросла сорняками. С этой частью моей жизни явно было покончено.

Я спустился к пристаням, и там было привязано несколько лодок для ловли креветок, но никто их не нанимал.

— С креветками здесь кранты, Гамп, — говорит один капитан. — Всех креветок уже много лет как выловили. Теперь нужно иметь такой большой корабль, чтобы добраться до Мексики, прежде чем ты сможешь добыть себе какую-то прибыль.

Я уже собирался сесть на автобус обратно до Мобила, но тут мне пришло в голову, что я должен навестить бедного старого папу Буббы. В конце концов, я его почти десять лет не видел. Я прошел туда, где он жил, — и точно, старый дом по-прежнему был на месте, а папа Буббы сидел на крыльце и пил чай со льдом из стакана.

— Будь я проклят, — сказал он, когда я к нему подошел. — Я слышал, что ты в тюрьме.

— Я вроде как был, — сказал я. — Думаю, все зависит от того, когда вы об этом слышали.

Затем я спросил его насчет креветочного бизнеса, и нарисованная им картина была столь же печальной, что и у всех остальных.

— Никто их не ловит, никто не выращивает. Слишком мало, чтобы ловить, и слишком холодно, чтобы выращивать. Твое предприятие было здесь лучшей порой, Форрест. А с той поры наступили тяжелые времена.

— Жаль это слышать, — говорю.

Я сел, и папа Буббы приготовил мне стакан чая.

— А ты так и не сталкивался с теми ребятами, что разграбили твою креветочную компанию? — спрашивает он.

— С какими ребятами?

— С этим лейтенантом Деном, старым мистером Триблом и с той обезьяной тоже… как там ее звали?

— Сью, — говорю.

— Ага, вот это те самые.

— Не думаю, что стоит винить Дена и Сью. А кроме того, мне кажется, теперь это уже неважно. Они погибли.

— Да? И как это случилось?

— Это длинная история, — сказал я, и папа Буббы не стал расспрашивать дальше, за что я ему был благодарен.

— Ну так как, — спрашивает он наконец, — что ты собираешься делать дальше?

— Не знаю, — говорю. — Но что-то делать надо.

— Что ж, — говорит папа Буббы. — Всегда есть устрицы.

— Устрицы?

— Ну да. Они не так прибыльны, как обычно бывали креветки, но несколько устричных банок там еще осталось. Проблема в том, что люди в наше время боятся есть их сырыми — слишком много загрязнения или чего-то такого. От них можно скверно заболеть.

— А можно заработать себе на жизнь, ловя устриц? — спрашиваю.

— Иногда можно. Зависит от массы всякой всячины. Загрязнение становится все хуже, оно смыкается на банках. Еще бывают штормы и ураганы. Ну и, конечно, конкуренция.

— Конкуренция? А кто тут конкуренты?

— Все те ребята, которые пытаются там устриц ловить, — говорит он. — Они не очень-то по-доброму относятся к новичкам, которые сюда приходят. И это очень крутая компания. Думаю, ты их знаешь.

— Да, думаю, кое-кого вроде как помню, — говорю. С этими сборщиками устриц шуток шутить не стоило, по крайней мере в прежние времена. — Так с чего мне начать? — спрашиваю.

— Тут ничего сложного, — говорит пала Буббы. — Просто купи себе старый ялик и несколько устричных щипцов. Если не хочешь, даже подвесной мотор можешь не покупать — просто добудь себе пару весел и греби, как делали в те времена, когда я был молод.

— И все?

— Да, по-моему, почти все. Я могу показать тебе, где находится большинство устричных банок. Конечно, тебе придется получить лицензию. На нее, пожалуй, больше всего денег потребуется.

— А вы не знаете, где мне купить себе ялик?

— Честно говоря, — говорит папа Буббы, — у меня есть один, который ты можешь использовать. Он за домом привязан. Тебе только придется найти себе весла. Мои уже десять или пятнадцать лет, как поломались.

Так я и сделал.



Вообще-то это казалось дьявольской насмешкой. Ведь так получилось, что я занялся устричным бизнесом после того, как старина Ден без конца говорил о том, чтобы раздобыть немного славных устриц. Черт, как бы мне хотелось, чтобы он сегодня здесь был! Он был бы в диком восторге!

На следующий день я встал рано утром и бодро приступил к делу. Днем раньше я использовал остаток своего армейского расчета, чтобы купить весла и лицензию на ловлю устриц. Я также купил себе рабочий комбинезон и несколько корзин, чтобы класть туда устриц. Солнце как раз вставало над проливом Миссисипи, когда я погреб туда, где, как сказал мне папа Буббы, находились устричные банки. Он сказал мне грести вперед, пока я не увижу буй номер шесть, а затем встать рядом с ним на одной линии с водонапорной башней на берету и вершиной островов Пети-Буа к югу. Оттуда мне надо будет грести в сторону озера Оз-Эрб, там и будут устричные банки.

У меня ушел битый час, чтобы найти буй номер шесть, зато после этого я почти сразу же добрался до устричных банок. К ленчу я нащипал четыре бушелевые корзины устриц, что было моим пределом, а потому я погреб обратно к берегу.

В Байя-Лабатре было предприятие по обработке устриц, и я доставил моих устриц туда, чтобы пересчитать их и продать. К тому времени, как там все согласовали, я заработал сорок два доллара и шестнадцать центов. Меня поразила такая низкая цена за четыреста с лишним устриц, которых предприятие обрабатывает и продает в рестораны по доллару за штуку. К несчастью, я был не в том положении, чтобы спорить.

Я шел по улице, чтобы сесть на автобус обратно до Мобила, сорок два доллара и шестнадцать центов по-прежнему грели мой карман, когда с полдюжины чуваков вдруг выходят из-за угла и заступают мне дорогу по тротуару.

— Ты здесь типа новенький, да? — спрашивает один здоровенный амбал.

— Вроде как, — сказал я. — А вам что за дело?

— Мы слышали, ты наших устриц отщипываешь, — говорит другой парень.

— С каких это пор они ваши? Я думал, все устрицы в воде общие.

— Да? Правда? Ну, эти устрицы и впрямь общие — если тебе случилось здесь родиться. Мы не очень по-доброму обращаемся с людьми, которые пытаются затесаться в наш бизнес.

— Послушайте, — говорю, — меня зовут Форрест Гамп. Раньше у меня тут была «Креветочная компания Гампа». Значит, я тоже вроде как здешний.

— Да ну? А моя фамилия Миллер. Смитти Миллер. Я помню твой бизнес. Ты выловил у нас всех креветок и вдобавок всех тут работы лишил.

— Послушайте, мистер Миллер, — говорю я, — я не хочу никаких проблем. Мне нужно о семье заботиться. Я просто хочу отщипнуть немного устриц и вернуться к себе домой.

— Да? В натуре? Ну смотри, Гамп. Мы будем за тобой приглядывать. Мы слышали, ты болтался вокруг того старого сыча, у которого сына во Вьетнаме убили.

— Его звали Бубба. Он был моим другом.

— Да? Короче, Гамп, мы тут с людьми по-своему общаемся. Если собираешься болтаться в этом городке, тебе лучше правила усвоить.

— А кто эти правила устанавливает?

— Мы.

Вот так все и пошло. Смитти напрямую не сказал мне прекратить отщипывать устриц, но у меня возникло чувство, что проблемы лежат впереди. Так или иначе, я вернулся домой и сказал миссис Каррен и малышу Форресту, что и впрямь нашел себе настоящую работу. Они, похоже, обрадовались. Могло даже получиться так, что я заработал бы достаточно денег, чтобы удержать миссис Каррен от ухода в дом для престарелых. Это было не так много, но уже что-то.



В общем, устричный бизнес стал теперь моим спасением. Каждое утро я ездил на автобусе в Байя-Лабатре и отщипывал достаточно устриц, чтобы мы еще день продержались. Но что будет, когда сезон закроется или банки накроет загрязнение, я не знал. Это очень меня тревожило.

Как-то раз, когда я туда прибыл, я подошел к пристани, где стоял на приколе мой ялик, а его там нет. Я посмотрел вниз, в воду, и увидел, что он лежит на дне. У меня ушел час, чтобы вытащить его на берег, а когда я это сделал, то увидел, что кто-то пробил дыру в днище. Три часа я заделывал дыру и в тот день нащипал устриц всего лишь на двенадцать долларов. Я прикинул, что это вроде как послание от Смитти и его корешей, но для уверенности у меня не было доказательств.

В другой раз пропали мои весла, и мне пришлось покупать новые. Через несколько дней кто-то расплющил мои корзины, но я старался не брать все это в голову.

Тем временем у меня возникают кое-какие проблемы с малышом Форрестом. Похоже, он ввязался в некоторые типичные подростковые дела, когда всю дорогу сам стараешься вляпаться в неприятности. Перво-наперво однажды вечером он пришел домой пьяным. Я это заметил, потому как он дважды упал, пытаясь подняться по лестнице. Но на следующее утро я ничего ему об этом не сказал — по правде, я не очень-то знал, как мне с ним себя держать. Когда я спросил миссис Каррен, она покачала головой и сказала, что тоже не знает. Она говорит, малыш Форрест мальчик неплохой, но недисциплинированный.

Дальше я засек его, когда он курил сигарету у себя в туалете. Я отчитал его и сказал, как это плохо. Малыш Форрест слушал, но был вроде как хмурый, а когда я закончил, он не пообещал это дело бросить, а просто вышел из комнаты.

К тому же эти его азартные игры. За счет своей смекалки он мог обыграть почти любого в карты и всякое такое, и продолжал это делать. На педсовете ему сделали строгое замечание, говоря, что малыш Форрест со своими азартными играми обдирает в школе всех остальных ребятишек.

Наконец однажды он не пришел домой ночевать. Миссис Каррен прождала до полуночи, но в конце концов легла в постель. Я не спал до рассвета, когда малыш Форрест попытался проскользнуть в окно спальни. Я решил, что настала пора отчитать его и серьезно поговорить.

— Послушай, — говорю, — все это дерьмо должно прекратиться. Я знаю, что молодые парнишки вроде тебя очень часто должны малость перебеситься, но у тебя это уже дошло до крайностей.

— Да? — спрашивает он. — Например?

— Например — когда ты влезаешь в окно далеко за полночь или куришь сигареты в своем туалете.

— Что такое? — говорит он. — Ты что, шпионишь за мной, да?

— Я не шпионю. Я замечаю.

— Замечать тоже не очень мило. А кроме того, это все равно, что шпионить.

— Послушай, — говорю, — не в этом суть. Здесь у меня есть кое-какие обязанности. Мне положено о тебе заботиться.

— Я сам могу о себе позаботиться.

— Да, я вижу. Вроде как ты заботишься о себе, когда у себя в туалетном бачке упаковку из шести банок пива прячешь?

— Так ты все-таки за мной шпионил, разве нет?

— Нет. Туалет потек, когда одна из твоих банок выпала и застряла в промывной дыре. Как я мог этого не заметить?

— Ты мог бы держать это при себе.

— Черта с два я буду! Если ты не можешь вести себя как следует, мой долг заставить тебя. Как раз это я и собираюсь сделать.

— Да ты даже по-английски правильно говорить не можешь — или приличную работу найти. Откуда ты взял, что у тебя есть надо мной какая-то власть? Я хочу сказать, кто ты такой, чтобы мне указывать? Это из-за того, что ты слал мне отовсюду эти дешевые подарки? Чертов поддельный тотемный столб с Аляски? И тот смехотворный немецкий рог, чтобы я выглядел как дурак, когда стал бы в него дуть? Или тот великий древний нож из Саудовской Аравии? Когда он сюда прибыл, все те мелкие стекляшки, которые ты назвал самоцветами, уже из него повыпадали. А кроме того, эта ерундовина такая тупая, что она даже масло не режет, не то что бумагу! Я все эти твои подарки повыбрасывал! Если у тебя и впрямь есть какая-то власть надо мной и над моими поступками, я хочу знать, что это за власть!

Ну, тут мое терпение лопнуло — и я ему эту власть показал. Я схватил его и швырнул поперек своих коленей, а прежде чем я поднял руку, я сказал единственное, что пришло мне в голову:

— Мне от этого будет больнее, чем тебе.

И я как следует надрал ему задницу. Я не уверен, что мои слова были правдой, но всякий раз, как я его шлепал, мне казалось, я шлепаю сам себя. И все-таки я не знал, что мне еще делать. Малыш Форрест был такой смышленый, что я не мог разумно его убеждать, потому как это не моя специальность. Но кто-то здесь должен был малость взять на себя управление и посмотреть, не сможем ли мы вернуться обратно на рельсы. Все это время малыш Форрест ничего не говорил, не орал, ничего такого, а когда я закончил, он встал с лицом красным как свекла и ушел к себе в комнату. Он не выходил оттуда весь день, а когда вечером вышел и сел ужинать, то почти ничего не говорил, разве что-то вроде: «Передай мне соус, пожалуйста».

Зато в следующие несколько дней я заметил явное улучшение его поведения. И я надеюсь, он заметил, что я это заметил.



Множество дней, когда я щиплю устриц или занимаюсь другими делами, я думаю о Гретхен. Но что на самом деле я могу с этим поделать? То есть, я здесь чуть ли не с протянутой рукой живу, а она в один прекрасный день станет выпускницей университета. Множество раз я думал о том, чтобы ей написать, но не мог придумать, что. И от этого письма все вполне могло бы стать еще хуже — вот что я думаю. А потому я просто хранил в себе эти воспоминания и продолжал заниматься работой.

Как-то раз, когда малыш Форрест вернулся домой из школы, он выходит на кухню, где я пытаюсь отчистить и отмыть руки после долгого дня у устричных банок. Я порезал палец о раковину одной из устриц, и, хотя порез не особо болит, кровоточит чертовски, и это первое, что малыш Форрест замечает.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я рассказываю, а он говорит:

— Хочешь, я дам тебе лейкопластырь?

Он выходит из кухни и приносит пластырь, но прежде чем его прилепить, промывает порез перекисью или еще чем-то — жутко вонючим.

— Ты должен быть осторожен с этими устричными раковинами. Они метут обеспечить тебе чертовски серьезную инфекцию, ты это знаешь?

— Не-а. А почему?

— Потому что лучшее место для роста устриц — это там, где самое скверное и тяжелое загрязнение. Ты этого не знал?

— Не-а. А ты откуда знаешь?

— Потому что я их изучал. Если бы ты мог спросить у устрицы, где она хочет жить, она скорее всего сказала бы, что в выгребной яме.

— А как получилось, что ты изучал устриц?

— Потому что, я так прикидываю, мне уже пора начинать выполнять свою долю работы, — говорит малыш Форрест. — То есть, ты каждый день отправляешься туда и щиплешь устриц, а я только и делаю, что в школу хожу.

— Так тебе как раз это делать и полагается. Ты должен чему-то выучиться, чтобы не кончить так, как я.

— Да ладно. Я уже достаточно узнал. Если по правде, в школе я уже вообще ничего не делаю. Я так далеко обогнал всех одноклассников, что учителя просто говорят мне идти посидеть в библиотеке и почитать, что мне захочется.

— Правда?

— Ну да. И я прикидываю, может, я просто мог бы не ходить каждый день в школу, а иногда отправляться с тобой в Байя-Лабатре и помогать тебе в этой работе с отщипыванием устриц.

— Гм, я очень это ценю, но…

— Конечно, если ты захочешь. Может, ты не захочешь, чтобы я возле тебя болтался.

— Нет-нет, дело не в этом. Дело в школе. То есть, твоя мама бы захотела…

— Ее здесь нет, чтобы это подтвердить. И я думаю, что кое-какая помощь тебе бы не помешала. Я хочу сказать, щипать устриц — тяжелая работа. И, может, я бы тебе на ней пригодился.

— Конечно бы пригодился. Но…

— Тогда заметано, — говорит малыш Форрест. — Что, если я завтра утром начну?

Я не был уверен, правильно это или неправильно, но так мы и сделали.



На следующее утро я встал перед рассветом и приготовил легкий завтрак, а потом заглянул в комнату малыша Форреста посмотреть, проснулся он или нет. Он еще не проснулся, а потому я на цыпочках вошел и встал там, глядя, как он крепко спит на кровати Дженни. В своем роде он так на нее похож, что я ненадолго вроде как остолбенел, но потом взял в себя в руки, потому как, что бы там ни было, работу нам делать надо. Я наклонился его разбудить, но тут моя нога наткнулась на что-то такое под кроватью. Я посмотрел вниз — и будь я проклят, если это не кончик здоровенного тотемного столба с Аляски, который я ему послал. Тогда я нагнулся еще ниже, заглянул под кровать — и точно, там вся остальная ерунда: немецкий рог и арабский нож, по-прежнему в футляре. Выходит, он все-таки никуда их не выбросил, а прямо тут хранил. Может, он не особо много с ними играет, но по крайней мере держит их рядом с собой — и внезапно я начинаю что-то понимать насчет детей. Какую-то секунду мне хотелось потянуться и поцеловать его в щеку, но я этого делать не стал. Но мне ужасно хотелось.

В общем, после завтрака мы с малышом Форрестом отправляемся в Байя-Лабатре. Я наконец-то смог внести начальную плату за старый пикап, а потому мне больше не приходится ездить на автобусе. Но каждый день встает нешуточный вопрос, доберется ли пикап туда и вернется ли обратно. Я назвал машину Вандой в честь… гм, всех Ванд, которых я знал.

— Как думаешь, что с ней сталось? — спрашивает малыш Форрест.

— С кем? — спросил я.

Мы ехали по старой двухполосной дороге в темноте мимо разрушенных домов и фермерских полей — вперед к воде. Лампочки на щитке старого пикапа, «шевроле» пятьдесят четвертого года, светятся зеленым, и в их свете видно лицо малыша Форреста.

— С Вандой, — говорит он.

— С твоей свиньей? Ну, прикидываю, она по-прежнему в зоопарке.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. То есть почему бы ей там не быть?

— Не знаю. Прошло много времени. Может, она умерла. Или зоопарк ее продал.

— Ты хочешь, чтобы я выяснил?

— Пожалуй, нам обоим стоит выяснить, — говорит он.

— Угу. Может, и так.

— Послушай, — говорит малыш Форрест, — я хотел тебе сказать, что мне очень жаль лейтенанта Дена и Сью. Понимаешь?

— Угу. Я это ценю.

— Они были по-настоящему славные друзья, да?

— Да, были.

— Так за что же они погибли?

— Ох, не знаю. Думаю, потому что они выполняли приказ. Старый папа Буббы давным-давно задал мне такой же вопрос. Может, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время.

— Это я понимаю, но зачем была та война?

— Ну, нам сказали, она была из-за того, что Саддам Хуйсейн напал на людей в Кувейте.

— Значит, из-за этого?

— Так нам сказали.

— А сам-то ты что думаешь?

— Много народу говорило, что она была из-за нехти.

— Нефти… да, я тоже об этом читал.

— Думаю, за нехть они и погибли. — Вот что мне пришлось по этому поводу сказать.



Мы добрались до Байя-Лабатре, забросили корзины в лодку, и я погреб к устричным банкам. Солнце всходило над Мексиканским заливом, и в утреннем небе плыли пушистые розовые облака. Вода была прозрачной и ровной как стол, а единственные звуки доносились от весел. Мы добрались до банок, и я показал малышу Форресту, как втыкать одно весло в ил, чтобы лодка держалась неподвижно, пока я шарю по банкам. Затем я использовал длинные щипцы, чтобы откусывать большие шары устриц. Утро было чертовски славное, и вскоре малыш Форрест сказал, что тоже хочет немного пооткусывать. Он казался ужасно счастливым, как будто откусывал жемчужины, а не устриц. На самом деле в некоторых устрицах и впрямь были жемчужины, но никаких приличных денег они не стоили. Это были не те устрицы.

После того как мы набрали наш предел, я погреб назад к предприятию по обработке устриц, но не одолел даже и полпути, как малыш Форрест спрашивает, нельзя ли ему тоже погрести. Я пересел, и он взялся за весла. Примерно полчаса нас болтало туда-сюда, но наконец он наловчился.

— А почему ты не купил к этой лодке мотор? — спрашивает малыш Форрест.

— Не знаю, — говорю. — Порой мне вроде как нравится грести. Чертовски тихо и мирно. И это дает мне время подумать.

— Ага, а о чем?

— Не знаю, — сказал я. — Ни о чем особенном. Вообще-то думать — не моя специальность.

— Мотор сэкономил бы время, — говорит он. — И прибавил бы эффективности.

— Угу. Наверное.

В общем, добрались мы до пристани, где предприятие по обработке устриц разгружало наши корзины. Цена сегодня была немного повыше, потому как, сказал приемщик, уйму устричных банок закрыли из-за загрязнения. Так наши устрицы сегодня стали более редкими, чем вчера, что мне было очень по вкусу. Я сказал малышу Форресту идти к пикапу и принести корзинку с ленчем, чтобы мы смогли поесть бутербродов прямо здесь, на пристани. Получился бы вроде как пикник у воды.

Я как раз договорился с приемщиком, когда малыш Форрест с недовольным видом приходит обратно.

— Ты знаешь парня по имени Смитти? — спрашивает он.

— Угу. Я его знаю. А что?

— А то, что кто-то проколол Ванде обе передние шины. А этот парень стоял прямо посреди улицы и ржал. А когда я спросил, не знает ли он, кто это сделал, он только сказал: «Не-а. Просто передай своему корешу привет от Смитти».

— Тьфу ты черт! — Вот и все, на что я сподобился.

— Так кто этот парень?

— Просто один чувак.

— Но ему, похоже, это было очень по вкусу. Он прямо наслаждался.

— Очень может быть. Ему и его дружкам не нравится, что здесь собирают устриц.

— У него в руке был нож для вскрывания устриц. Думаешь, он это сделал?

— Может быть. Беда в том, что у меня нет доказательств.

— Так почему ты не выяснишь? Спроси у него.

— Думаю, лучше оставить этих парней в покое, — говорю. — Одни проблемы с ними связываться.

— Но ведь ты их не боишься, правда?