— Это интересно?

— Зачем «Глиссонской стали» восемь токарных станков? Чтобы растачивать стволы для боевых кораблей, когда у нее нет заказов на боевые корабли?

— Я правда не притворяюсь, когда говорю, что понятия не имею.

— Ты, уж пожалуйста, поделись со мной. Что еще ты раскопал, о чем мне не рассказывал?

Немного подумав, я ринулся головой в омут.

— Я раскопал, что за последние полтора года из компаний Рейвенсклиффа выкачали пару миллионов и что верфь завалена запчастями. — Я как мог объяснил увиденное. — А еще — что у каждого политика в этой стране есть акции «Риальто». А если хочешь незначительных деталей, то Рейвенсклифф обнаружил какую-то дырку в своей структуре управления и не мог понять, откуда она взялась, и еще его имущество в подвешенном состоянии из-за доли наследства ребенку, который скорее всего мертв.

Откинувшись на спинку стула, Уилф довольно вздохнул.

— О да, — сказал он. — Великий человек, даже в своем падении великий.

— Прости?

— Если бы ты с самого начала мне это рассказал, я, знаешь ли, гораздо раньше бы увязал все.

— Да не хотел я, чтобы что-то увязывали, — раздраженно отозвался я. — Моим заданием было найти ребенка, а не расследовать деятельность компаний. Мне было наплевать и на «Бесуик», и на «Риальто». Кстати, а что именно ты увязал?

— Рейвенсклифф был игроком. Он пошел на самый большой риск в своей жизни и проигрывал. Интересно, сколько бы еще ему удалось продержаться.

— А ты не мог бы просто сказать, о чем ты говоришь?

– Могу только уповать на это, – ответил мой опекун. – Он решил погубить мою семью.

— Разве ты не понимаешь? Он строил себе военный флот.

– Неудивительно, – сказал я скорбно. – Его друзья уже уничтожили мою.

Более мы об этом не говорили, так как мои слова, видимо, расстроили сэра Уильяма, и Кола любезно принялся расспрашивать его о недавних войнах. Сэр Уильям предался воспоминаниям о битвах, в которых участвовал, о подвигах, свидетелем которых был. Марко да Кола рассказывал о войне, которую его страна вела на Крите, о ее доблестном сопротивлении зверствам турок. Мне нечего было поведать о каких-либо славных деяниях, и я слушал их рассказы, радуясь тому, что они приняли меня в свой круг, чувствуя себя мужчиной среди равных. Если бы, думал я, и всегда было так. Тогда я был бы счастлив и имел бы все. Хороший огонь, чаша доброго вина и дружеское общество – вот все, что требуется человеку для полноты жизни. Теперь все это у меня есть, и будущее, которое я мимолетно узрел в тот вечер, ни в чем не обмануло моих ожиданий.



— Что?

Я мог бы оставаться в этом доме столько, сколько захотел бы, и лишь с величайшей неохотой заставил себя уйти. Предстоящие дела внушали мне трепет, и мысль о возобновлении борьбы не радовала. Но я решил, что будет лучше, если я начну без отлагательств, и когда Кола удалился к себе в спальню, а сэр Уильям вернулся в кабинет, я тихонько спустился по лестнице и вышел через парадный ход.

— Это же очевидно. У него нет новых заказов, прибыли сходят на нет, кораблестроители повсюду в отчаянии. А он заказывает новые станки, новую броню, заводы ломятся от деталей. Как по-твоему, для чего все это? Как по-твоему, сколько запасных орудий кому-то нужно? Ну, три от силы. Нет, друг мой, он строил корабли. Он вложил пять-шесть миллионов, и у него не было ни единого шанса получить их назад. Вопрос был только в том, как долго он сможет продержаться, прежде чем все рухнет. А самое примечательное — что «Барингс» и ему подобные по-прежнему делают вид, будто все в порядке.

Тьма была непроницаемой, в небе не светила луна, не мерцало ни единой звезды, и мне удалось найти тропу, которая вела к проезжей дороге, только потому, что я так хорошо знал этот дом. Маленькая головня, которую я захватил с собой из камина, освещала мой путь лишь на два-три шага впереди. Было очень холодно, и толстый слой инея на промерзшей земле громко хрустел у меня под ногами. Кругом раздавался шум крыльев ночных птиц, и ночное зверье сновало по своим ночным владениям в поисках добычи или в попытке не стать добычей.

Я не испытывал страха, у меня даже не было дурного предчувствия. Мне говорили, что это весьма необычно, что часто нам дано предугадывать надвигающуюся опасность, что от ее приближения начинает покалывать шею или чешется в голове. Но я ничего не почувствовал, занятый тем, чтобы отыскать ворота и дорогу на Банбери, я думал только о том, как бы не сбиться с тропы и не угодить в одну из канав, тянувшихся, как я знал, по обе ее стороны, и просто не мог сосредоточиться ни на чем другом.

— Ты уверен, что он просчитался?

Меня предупредили лишь неясные звуки, послышавшиеся впереди, но и тогда я не насторожился, полагая, будто дорогу там, куда не доставал свет моего факела, мне перебежал барсук или лисица. И лишь в самый последний миг все мои чувства внезапно заговорили, предупреждая о смертельной опасности, и я успел отпрыгнуть от чудовищного демона, поднявшегося из земли и преградившего мне путь.

— Разве ты не читал последний бюджет?

Он принял облик человека, но такие преображения никогда не бывают безупречными. Внимательный глаз всегда может различить их слабое место. На этот раз о том, что под личиной человека прячется чудовище, сказали его неровные судорожные движения Оно попыталось принять облик пожилого джентльмена но его покрывали смрадные язвы, не говоря уж о всяких страшных уродливостях, горбе на спине и колченогости. А его глаза – странность, которую мне объяснить не удалось, – были чернее смолы, но ярко пылали во мраке, и в их глубине я разглядел языки адского пламени. А самыми омерзительными были звуки, которые он производил, улещивая, подманивая, пытаясь внушить мне доверие. Более того, мне кажется, слов оно не произносило, а его уговоры я слышал, как шипение змеи и писк летучей мыши, звучавшие у меня в голове, но не в моих ушах.

— Нет.

– Нет, Джек, – шипело оно, – тебе не следует уходить. Прошу, останься со мной. Идем-ка со мной.

— Правительство столько денег потратило на пенсии по старости, что вообще ничего не осталось. Изменить ситуацию может только война, а она в настоящий момент не слишком вероятна.

Мне припомнились видения прошлой ночи, и я содрогнулся от скрытого смысла этих слов, принуждая себя не поддаваться их вкрадчивости. Я попробовал скрестить пальцы и поднял их перед его мордой, но этот символ страданий Господа Нашего вызвал только пренебрежительный смешок. Я начал читать «Отче Наш», но мой пересохший рот и онемевшие губы не издали ни звука.

— Но Рейвенсклифф был умным человеком.

В слепом ужасе я начал пятиться по тропе, не спуская глаз с преследующего меня чудовища, страшась, что оно вот-вот меня схватит и вырвет мою душу из тела.

— Самым умным.

Я потребовал, чтобы оно оставило меня в покое, но ответом был лишь жуткий смех и чмокающий звук, который слышится, когда трясина засасывает овцу, и я ощутил холодную липкость под локтем, едва оно протянуло костлявые пальцы, чтобы вцепиться в меня. Я отпрянул и взмахнул кинжалом более в знак сопротивления, нежели в надежде, что он послужит мне защитой. Однако мое мужество и глухота к улещиваниям этой твари, видимо, возымели действие ведь дьявол уповает на добровольную покорность и не в силах понудить тех, кто с верой отвергает его соблазны. Чудовище отступило, захрипев от удивления при моем выпаде, и открыло мне проход. Той же рукой оттолкнув его еще дальше от себя (большая ошибка, так как оно испускало смрад разложения, смыть который нелегко), я пробежал мимо него к воротам.

— И не беспокоился. Будь ты на его месте и в таком положении, что бы ты сделал?

— Ничего. Я ничего не мог бы сделать. Разве что, может, выпрыгнуть из окна.

Я не знал, куда бегу, и только стремился оставить как можно большее расстояние между собой и жуткой тварью. В конце концов я оказался перед рекой, протекающей неподалеку, и спустился к воде, чтобы ополоснуть руку, смыть с нее вонь, все еще стоявшую у меня в ноздрях. Я задыхался от ужаса и долгого бега и, видимо, более часа пробыл там, скрючившись у лодки, на ночь вытащенной из воды. В конце концов я поднялся на ноги в убеждении, что опасность, конечно, миновала, и снова зашагал по дороге, спокойно, но готовый к сопротивлению.

Примерно через полчаса я услышал собак. Вскоре они нагнали меня, и после того, как меня кулаками повалили на землю, пинали и осыпали бранью, я, не веря своим ушам и в полнейшем изумлении, услышал, что сэр Уильям подвергся жестокому нападению и что напавшим на него считают меня.

Глава четырнадцатая

— Или продолжать, как раньше, и надеяться на войну.

Думается, мне нет нужды подробно останавливаться на этих событиях. Обходились со мной возмутительно, а предъявленные мне обвинения были еще возмутительнее. Хотя подобное обращение с преступниками и необходимо, и похвально, то, что столь варварски был брошен в темницу и унижен джентльмен, превосходит всякое вероятие. Время, которое я провел там в ожидании суда, было немыслимо тяжким, а девка Бланди воспользовалась тем, что я ослабел, и чуть не свела меня с ума непроходящими болями и видениями, которые насылала на меня и ночью, и днем.

Он воззрился на меня.

К новому нападению ведьмы я был готов, но не к тому, что она была столь сильна и злобна. Потребовалось немало размышлений, прежде чем мне стала ясна вся мера ее хитрости, а понять остальное труда не составило. Без сомнения, сэр Уильям услышал, как я покинул дом, вышел посмотреть, в чем дело, и в тот же миг его облик был столь успешно преображен демоном, что мой взгляд не проникнул сквозь личину; удар кинжала разрушил чары, и дьявольский образ рассеялся. Это был сатанински коварный удар, ведьма уже убедилась, что не в ее власти погубить меня. И вот она придумала возложить расправу надо мной на других: подстроив, чтобы меня повесили, она добилась бы своего.

— Абсурд, — сказал он. — Должно быть какое-то еще объяснение. А кроме того, как это объясняет собрание акционеров?

Когда меня бросили в темницу и приковали цепями к стене, я скоро понял, что она добьется своего, если только не случится чуда. Ибо я поразил сэра Уильяма кинжалом, почти смертельно его ранив, и более того: он остался жив и, без сомнения, расскажет, что я напал на него без предупреждения. А моя защита – вовсе не защита, ведь кто мне поверит, если я скажу правду?

— Я не собственное мнение выдвигал, знаешь ли, а только твои слова повторил. Так что там с собранием акционеров?

И много дней я обессиленный томился в моем гнусном узилище и ждал. Меня посещали, я получал вести, но ни то ни другое утешения не приносило. Мой дорогой дядя написал, что умывает руки и не намерен как-либо мне помогать. Томас делал что мог, хотя на его лице я ясно читал неодобрение. Но во всяком случае, он хотя бы прилагал усилия, когда ему удавалось забыть, что разрешение его спора с Гровом за приход уже близко и произойдет в тот день, когда лорд Мейнард прибудет пообедать в колледж.

А затем явился Лоуэр в сопровождении Марко да Кола.

— Я обнаружил, кто стоял за попыткой переворота.

Не стану повторять подробности наглых (и преждевременных) посягательств Лоуэра на мой труп; тут рассказ Кола достаточно точен. Тогда итальянец ничем не выдал, что знаком со мной. Но в тот же день он вернулся, уже один, якобы для того, чтобы принести мне вина, и в течение нашего разговора он поведал мне, что произошло в ту ужасную ночь.

— Очень надеюсь, что ты со мной поделишься.

Он предупредил, что говорит с чужих слов, сам же он ничего не видел и не слышал, пока внезапная суматоха, крики, вопли женщин, лай собак не разбудили его и он не спустился вниз узнать, в чем дело. А с той минуты он был всецело занят сэром Уильямом и его раной и трудился над ней всю ночь, так что сэр Уильям тем, что остался жив, был всецело обязан ему одному. Он заверил меня, что сэр Уильям выздоровеет и ему уже настолько полегчало, что он, Кола, мог оставить его на попечение жены.

— Теодор Ксантос. — При этих словах вид у него сделался ужасно самодовольный.

Я сказал, что сердечно рад. И хотя знал, что весточка от меня вряд ли будет желанной, я умолял Кола заверить сэра Уильяма, в каком я восторге, что он спасся, рассказать ему о моей полной невиновности и спросить, понимал ли он, какая фальшивая видимость была придана его телу. Кола обещал передать все слово в слово, и тогда (уже придумав план спасения) я настойчиво повторил свою просьбу о том, чтобы доктор Гров пришел повидать меня елико возможно скорее.

— Но он же просто переговорщик, — пренебрежительно отмахнулся я.

Я был удивлен, когда на следующий вечер вместо него появился Уоллис, но тут же понял, какие новые возможности открывает эта счастливая случайность. Он расспросил меня о сэре Уильяме и задал кучу нелепых и бессмысленных вопросов о Марко да Кола, до того идиотичных, что я не стану приводить их тут. Натурально, я сообщал ему как можно меньше, но искусно поддерживал разговор легкими намеками и предположениями, пока не осталось сомнений, что тюремщик должен быть совсем пьян и ничего не заметит. Тогда я повалил его, связал – признаюсь, гораздо туже, чем связал бы Грова, – и ушел. Он был так ошеломлен и возмущен, что я чуть было не рассмеялся от удовольствия. Все оказалось столь просто, что мне было трудно поверить своей удаче.

Уоллиса до утра никто не мог потревожить, и это открыло передо мной возможность, на какую я не смел и надеяться: я мог без опасений посетить его комнату. А потому я прошел через город до Нового колледжа и открыл калитку его ключом. И вновь отсутствие помех уверило меня, что я нахожусь под особым покровительством: дверь в его комнату была не заперта, дверца стола легко поддалась моим усилиям, а пачка документов – даже обозначенная «сэр Дж. Престкотт» – лежала во втором ящике. Полудюжина листов столь непонятных, что они могли быть лишь теми зашифрованными письмами, которые я искал. Для надежности я спрятал их за пазуху и приготовился уйти в восторге от моего успеха.

Выйдя на площадку лестницы, я услышал негромкий, но ужасный крик. Я похолодел в убеждении, что за мной вновь явились дьяволы, а когда они не появились, испугался, что удача изменила мне, что на этот крик кто-нибудь прибежит, и я буду обнаружен. Боясь шевельнуться, я затаил дыхание и прислушался. Однако двор оставался таким же тихим и пустынным, как прежде.

Я пребывал в недоумении. Крик был криком мучительной боли и, несомненно, доносился из комнаты доктора Грова прямо напротив комнаты Уоллиса. С некоторым трепетом я постучал во внутреннюю дверь – тяжелая внешняя была открыта, – потом тихонько толкнул ее и заглянул в комнату.

Гров был еще жив, но находился при последнем издыхании. Это зрелище разорвало мне сердце и исторгло из моих уст мучительный вопль протеста. Его лицо было искажено невыносимейшей болью, члены дергались и вскидывались, и он корчился на полу, будто безумец в припадке бешенства. Когда я зажег свечу от огня в очаге и поднес к его лицу, он посмотрел на меня, но не думаю, что он меня узнал. Однако дрожащей рукой он указал на что-то на столе в углу, а затем в его разинутом рту заклубилась пена, он откинулся навзничь и скончался.

Теперь настал черед Уилфа принять вид надменной снисходительности.

Прежде я не видел столь страшной агонии и горячо молюсь, чтобы подобное зрелище никогда больше не поражало мой взгляд. Я окаменел и не смел шевельнуться, страшась и того, что он умер, и того, что он может ожить. Величайшим усилием я заставил себя повернуться и взглянуть, на что он указал своим последним столь трогательным движением руки. Бутылка и стакан на столе все еще содержали большое количество жидкости. Я осторожно понюхал, но от нее не исходило никакого намека на смертельную опасность. И все же по меньшей мере представлялось вероятным, что причиной увиденного мной был яд.

Тут я услышал поднимающиеся по лестнице шаги, и ужас стиснул мое сердце так же сильно, как моя рука стиснула нож, который я увидел на письменном столе Грова.

— Просто переговорщик? На Ксантосе половина продаж «Риальто». Одиннадцать миллионов в год. Последние двенадцать лет.

Все громче и громче становились они: вверх по одному маршу, замерли на площадке, затем вверх по второму. Это не Уоллис, этого не может быть, подумал я. Он не мог выбраться из тюрьмы! И я знал, что, если кто-то войдет в комнату, мне придется его убить.

— И что с того?

— Он получает один и три четверти процента комиссионных. Сам посчитай.

Шаги стали еще громче и остановились на площадке, затем наступила долгая тишина, а затем на дверь Грова посыпались громовые удары. Возможно, что и нет, возможно, это было легчайшее постукивание, но мне оно показалось таким громким, что могло бы разбудить мертвецов в могилах. Я стоял во мраке, лихорадочно молясь о том, чтобы непрошеный гость решил, что Грова нет дома, и удалился бы. Но мой страх и попытки хранить тишину возымели обратное действие, ибо я задел книгу на столе, и она с грохотом слетела на пол.

Закрыв глаза, я попытался приложить мои новообретенные финансовые навыки.

Значит, все мои молитвы и желания оказались тщетными; в воцарившейся тишине я услышал, как повернулась ручка двери, а затем несомненный скрип самой открывающейся двери, и под чьей-то ногой скрипнула старая дубовая половица. Я увидел, что у вошедшего есть фонарь, который вот-вот осветит меня и труп Грова. Я понял, что больше не могу прятаться, а потому прыгнул на него, ухватил за шею и вытолкнул из комнаты.

— Это около… Господи милосердный! Это больше двух миллионов фунтов!

Мой противник не был силен и почти не сопротивлялся от неожиданности и ужаса. Потребовалось одно мгновение, чтобы повалить его поперек площадки, помешать фонарю запалить пожар, а затем посмотреть, кто он такой.

— Так, значит, не просто переговорщик, а? Да, конечно, взятки ему приходится давать из этой суммы…

– Томас! – вскричал я в величайшем изумлении, когда тусклый неверный свет скользнул по его посеревшему перепуганному лицу.

— Правда?

– Джек? – прошептал он хрипло даже в еще большем изумлении. – Что ты тут делаешь?

— Разумеется. Ведь нельзя же, чтобы их проследили до компании, так?

Я тотчас отпустил его, помог сесть, отряхнул и извинился за свое нападение.

– Что делаю я, понять нетрудно, – сказал я – Спасаюсь из тюрьмы. Но, сдается мне, возможно, ты должен кое-что объяснить…

— Наверное, так. — Однако замечание заставило меня задуматься.

При этих словах его голова поникла, и, казалось, он вот-вот разразится слезами. Очень странным был наш разговор: священник и беглец приникли друг к другу на лестничной площадке и шепчутся, а за дверью комнаты всего в двух-трех шагах распростерся еще не остывший мертвец.

— Вот именно. Но даже если бы он тратил по пятьдесят тысяч фунтов в год…

Должен сказать, что выражение его лица отправило бы его на виселицу из зала любого суда в стране, даже если бы присяжным не была известна история долгой и ожесточенной борьбы, Приведшей к этому концу.

– Боже великий, смилуйся надо мной! – вскричал он. – Что мне делать? Ты знаешь, что я сделал?

— На взятки? — недоверчиво переспросил я.

– Говори потише, – сказал я сердито. – Я не для того постарался вырваться из тюрьмы, чтобы меня снова схватили из-за твоих причитаний. Что сделано, то сделано. Ты совершил редкостную глупость, но пути назад нет. Что-либо исправить теперь невозможно.

— О да. Как минимум, — беспечно отозвался Уилф. — Это совершенно в порядке вещей.

– Для чего я это сделал? Увидел смотрителя, сам не знаю зачем окликнул его и нагромоздил кучу лжи про эту его служанку.

Я покачал головой. Я не так представлял себе порядок вещей.

– Как, Томас, о чем ты говоришь?

— Суть в том, что Ксантос часто проводит операции через некий банк в Манчестере, и именно оттуда поступили выплаты «Андерсону» на покупку акций «Риальто». Я напомнил кое-кому про пару-тройку прошлых услуг и получил подтверждение. А значит, Ксантос пытался захватить контроль над «Риальто».

– Да про Бланди, про эту девушку. Я сказал смотрителю, что Гров нарушил слово, и я видел, как она сегодня вечером пробралась к нему в комнату. И тут я понял…

— И как это укладывается в остальное?

– Да-да. Не будем в этом копаться. Но сюда-то ты зачем пришел?

Но Уилф уже встал и потянулся за шляпой.

– Хотел увидеть его, пока не поздно.

— Понятия не имею, мой милый юноша. Я надеялся, ты мне скажешь.

– Уже поздно.

– Но ведь что-то я, конечно, еще могу сделать?

– Оставь ребячество, – одернул я его. – Разумеется, ничего. Ни у тебя, ни у меня нет выбора. Я должен бежать, а ты должен вернуться в свою комнату и лечь спать.

Глава 26

Но он продолжал сидеть на полу, обхватив колени.

На следующее утро я отправился повидать Элизабет. На мой звонок никто не ответил, поэтому я впустил себя сам и поднялся в маленькую гостиную подождать хозяйку. И когда переступил порог, испытал больше потрясение. На диванчике сидел Теодор Ксантос.

– Томас, делай, что я тебе говорю, – приказал я. – Предоставь все мне.

– Это его вина, – простонал он. – Я не мог долее терпеть. То, как он обходился со мной…

– Больше он этой ошибки не повторит, – перебил я. – А если ты успокоишься, то мы оба еще доживем до того, чтобы увидеть тебя епископом. Но только если ты не поддашься панике и если научишься держать язык за зубами.

Я не мог долее оставаться там, а потому поставил его на ноги. Мы вместе тихонько спустились по лестнице. Внизу я указал в направлении его комнаты.

— Мистер Брэддок, — любезно сказал он, когда я вошел.

– Пойдешь к себе, друг мой, и постараешься заснуть. Дай мне слово, что ты никому ничего не скажешь и ничего не предпримешь, не посоветовавшись прежде со мной.

И снова дуралей повесил голову, как виноватый мальчишка.

— Какой приятный сюрприз.

– Томас, ты слушаешь?

— Я тоже удивлен видеть вас, — ответил я. — Вы пришли с визитом к леди Рейвенсклифф?

– Да, – сказал он наконец, подняв на меня глаза.

— А, да, но, боюсь, нас обоих ждет разочарование. Мне только что сказали, она уехала.

– Повторяй за мной, что клянешься никогда ничего не упоминать про этот вечер. Или ты отправишь на виселицу нас обоих.

— Правда?

– Клянусь, – сказал он глухим голосом. – Но, Джек…

– Перестань. Предоставь остальное мне. Я знаю, как все устроить. Ты мне веришь?

— Да, уехала. Как мне сказали, в Каус. На неделю. Они с Джоном ездили туда каждый год. Это был любимый курорт лорда Рейвенсклиффа. Он любил море. Что мне всегда казалось любопытным.

Он кивнул.

— Почему?

– Будешь делать, что я сказал?

— Он был неохоч до природы, знаете ли. И большим романтиком тоже не был. Прелести стихий его не слишком привлекали. Однажды мы вместе пересекли на поезде Альпы, и, кажется, он ни разу даже глаз не поднял. Такие ландшафты, такое величие и великолепие, а он от книги не оторвался. А вот море производило на него очень странное действие.

Еще кивок.

— Какое же?

– Прекрасно. Ну так иди. Прощай, мой друг.

— Почти гипнотизировало. Что-то в нем. Ох уж вы, англичане, со своим морем. Такая эксцентричность. А вот мы, греки, совершенно к нему не восприимчивы, знаете ли, хотя и бороздили моря, когда ваши предки еще копались в лесах.

И я толкнул его в спину и подождал, пока он не прошел половину двора. Тогда я вернулся в комнату Грова, где взял его ключ, чтобы запереть дверь, и его перстень с печаткой.

— Когда она уехала?

План, который внезапно возник у меня в уме, был таким простым и безупречным, что, конечно, был мне ниспослан свыше, ибо я должен смиренно признать, что сам едва ли сумел бы найти такое чудесное решение. Случившееся было совершенно ясным, и запись Кола это подтверждает. Ведь в тот день лорд Мейнард обедал в колледже, и Гров с Томасом состязались, ища его милости. Как и следовало ожидать, Томас был превзойден, побит и унижен. Он никогда не был силен в публичных диспутах и так долго готовился и так трепетал перед этой встречей, что вообще почти лишился языка. Гров же был готов, ибо познакомился с Кола и знал, что итальянец предоставит ему прекрасную возможность показать верность церкви и готовность встать на их и ее защиту.

— Кажется, сегодня рано утром. Надо думать, ее багаж отбыл вчера.

И вот итальянец сидел в трапезной, полагая, что участвует в беседе о философии, на самом же деле Гров, опровергая все его утверждения, доказывал, что достоин прихода, что было нетрудно, так как Гров убрал Томаса из состязания, либо не замечая его, либо осыпая оскорблениями, пока Томас не снес, что ему не дают слова сказать, и не ушел, думается, для того, чтобы никто не видел его слез. Полагаю, он обезумел от отчаяния и вскоре в непродуманной безнадежной попытке очернил Грова перед смотрителем. Затем понял, что вскоре будет изобличен во лжи, да к тому же злонамеренной, и сделал на этом пути еще один – роковой – шаг.

— И когда она вернется?

Недопустимый для служителя Божьего. Однако я знал, что Томас был наделен многими добродетелями, он вновь и вновь доказывал мне это. Но даже если бы дело обстояло и не так, я был связан с ним дружбой и не мог отказать ему в помощи, ибо он был не только мой друг, но и совершенно не способен позаботиться о себе сам. Верность линкольнширцев, о которой я уже упоминал.

— Не знаю. В прошлом году они провели там неделю, потом месяц путешествовали по Франции.

Возможность же одновременно посодействовать и себе самому неопровержимо указывает, что некий ангел-хранитель был рядом и нашептывал мне эти мысли.

— Месяц?

Однако мне следует вернуться к моему повествованию и сказать, что к тому времени, когда я покинул комнату Грова с его перстнем в кармане, часы колледжа Сент-Мэри Винчестерской пробили девять, предупредив, что у меня остается восемь часов до того, как тюремщик войдет в мое узилище в замке и обнаружит, что я спасся. Мои движения ничто не связывало, и я был свободен делать, что хочу. А хотел я в ту минуту убить Сару Бланди, ибо мне уже давно стало ясно, что только смерть ее или моя положит конец этому дьявольскому состязанию.

— После он вернулся сюда, а она поехала на воды в Германию.

Разумеется, я знал, что так же не могу ее убить, как и она меня. Это должны были сделать другие, и как она устроила мне ловушку, чтобы меня повесили, так и я мог для нее устроить то же.

— В Баден-Баден.

Мне кажется, приближалась полночь, когда я пробрался за фортификации, все еще окружающие город, благополучно не попав на глаза ночному дозору. И я слышал, как великие городские колокола скорбно звонили, пока я шел по лугам вдоль лондонского тракта, на который решился вступить, только когда миновал деревню Хеддингтон. На горизонте занималась заря, когда я подошел к деревне Большой Мильтон.

— Да, кажется, так. — Он помедлил, вид у него стал хитроватый. — Ага! Вы в замешательстве, не знаете, как же будете без нее обходиться все это время. А ведь я вам говорил. Я пытался вас предостеречь. Но она совершенно неотразима.

Глава пятнадцатая

Почти все утро я выжидал, невидимо наблюдая за домом в надежде высмотреть, много ли там людей и как мне бежать оттуда, если возникнет такая необходимость. Затем я приготовился, сердце у меня заколотилось, я пошел к двери и постучал. В передней веяло приятным теплом, но она выглядела на удивление бедно. Я, разумеется, знал, что Турлоу, подручный Кромвеля, за годы своей власти разбогател, как Крез, и был сбит с толку такой скромностью его жилища. За все утро я видел только одного слугу, и дом, хотя и был удобен, не поражал ни размерами, ни роскошью, какие я ожидал увидеть. Но я тут же счел это еще одним примером заносчивого смирения пуритан, которые только и знают, что выставлять напоказ свое благочестие и пренебрежение мирским достоянием. Сам я всегда презирал их за это – одной рукой грабят, а другой молятся. Долг людей с положением – жить в роскоши, даже если они к ней не расположены.

— Я хотел проконсультироваться с ней по важному делу…

Слуга, старик, моргавший, будто сова, которую вытащили на свет, сказал мне, что его хозяин занят со своими книгами, так не подожду ли я в парадной комнате. Мистер Турлоу будет рад гостю, чтобы отвлечься от дел, сказал он. Но только не этому гостю, подумал я про себя, когда, следуя его указаниям, вошел в обширную теплую комнату в восточном крыле дома. Нет, только не этому!

Он пришел несколько минут спустя, тощий человек с длинными жидкими волосами по сторонам высокого выпуклого лба. Кожа у него была почти прозрачной, и если не считать тяжелых складок у рта, выглядел он моложе возраста, которого, как мне было известно, уже достиг. Теперь, когда я знал, что произошло, знал, как он играл людьми, и хорошими, и дурными, как подчинял их своей воле, у меня возникло желание тут же пронзить его, не тратя времени понапрасну. А у него будет время узнать, кто его сразил, когда его душу начнут лизать языки адского пламени.

— И я тоже! И я тоже! Вот мы оба — брошены и тоскуем. Ну да ладно. Надо извлечь лучшее из ситуации. Тут превосходный кофе. Я его не просил, но леди Рейвенсклифф так хорошо вышколила слуг, что они угадывают пожелания посетителей.

Я был исполнен решимости, но почувствовал, как она все более угасает с каждым шагом, приближавшим его ко мне. Сколько месяцев, лежа без сна по ночам, я воображал, как выхватываю шпагу моего отца и вонзаю ее ему в сердце и произношу какие-нибудь подходящие слова, пока он испускает дух с выражением трусливого ужаса на лице, моля о пощаде, всхлипывая от страха, а я неумолимо наклоняюсь над ним. Шпаги у меня не было, но нож Грова вполне мог ее заменить.

Он жестом указал на поднос, потом разлил по чашкам кофе — изящно, не пролив ни единой капли.

Вообразить легко, привести в исполнение много труднее. Одно дело убить человека в битве, когда кровь кипит, и совсем другое – прикончить его в мирной комнате под приятный треск огня в камине, от которого веет ароматом горящих яблоневых поленьев. Впервые мной овладели сомнения: а не низведет ли меня убийство человека, не имеющего возможности защищаться, на один с ним уровень? Не будет ли принижен мой великий подвиг, если совершен он будет недостойным образом?

— Как продвигается сбор материала? Я полагаю, вы были в Ньюкасле. Произвело впечатление?

Подозреваю, сейчас такие мысли меня не смутили бы, хотя, взысканный Господом, я навряд ли когда-нибудь вновь окажусь в подобном положении, и сказать это просто, а вот проверить очень трудно. И возможно, эту Господню милость мне заслужили как раз мои сомнения и колебания.

Я посмотрел на него.

– Доброго вам утра, сударь, добро пожаловать, – произнес он негромко, все это время с любопытством меня разглядывая. – Я вижу, вы озябли. Прошу, дозвольте угостить вас чем-нибудь.

— Откуда вы узнали?

Я хотел плюнуть в него и сказать, что не стану пить с человеком, подобным ему. Но слова застряли у меня в горле, и я застыл, как стоял, в слабости и смущении, а он хлопнул в ладоши и приказал слуге подать эль. И после нового долгого молчания, во время которого продолжал вглядываться в меня, он сказал:

— Господи милосердный, мистер Брэддок! Как вы можете спрашивать? Леди Рейвенсклифф начинает вдруг вести себя на очень странный манер, нанимает человека, решительно неподходящего для задания, которое она ему дает, и вы думаете, что кто-то вроде меня не заинтересуется? Конечно, я постарался узнать о вас все возможное. Вы ведь не так-то хорошо умеете заметать следы.

– Прошу, садитесь, сударь (так как я с обычной моей учтивостью вскочил и поклонился ему, когда он вошел). И прошу, будьте осторожны, не сядьте ненароком на свой кинжал.

— Я и не знал, что мне полагается их заметать.

Все это он сказал с суховатой улыбкой, и я забормотал что-то невнятное, будто схваченный за руку мальчишка, когда швырялся камешками в классе.

— Конечно, не знали!

– Как ваше имя? Мне кажется, я знаю ваше лицо, однако я теперь вижу так мало людей, что поддаюсь обману зрения и начинаю узнавать тех, кого прежде никогда не видел.

— Я нашел Ньюкасл очень интересным.

Голос у него был мягкий, ласковый и внятный, как у образованного человека, совсем не такой, какого я ожидал.

– Вы меня не знаете. Моя фамилия Престкотт.

— А мистера Стептоу? Он тоже был интересным? Бедняга.

– А! И вы явились убить меня, не так ли?

– Так, – ответил я недоуменно, чувствуя, как все более и более теряюсь.

Неожиданность вопроса сбила меня с толку. Естественно, поразила. Я был совершенно к нему не готов, да и вообще едва ли наторел в искусстве притворства. Журналисту в этом нет большой необходимости. Мне хватило ума понять, что Ксантос старается меня напугать, хватило ума признаться самому себе, что он преуспел, и главное — смекалки, чтобы сообразить, что лучшим ответом станет не играть по его правилам. Я поглядел на него вопросительно.

Наступило долгое молчание. Турлоу сел, заложил страницу в своей книге, закрыл ее и аккуратно положил на стол. Затем сложил руки на коленях и снова посмотрел на меня.

– Ну? Продолжайте же. Я предпочел бы не отнимать у вас времени.

– И вы не хотите узнать, за что?

— Ужасный несчастный случай, как мне говорили. Переехан на улице телегой с лошадью. Колеса прокатились прямо по нему, сломали спину. Мертв, бедолага. — Он печально улыбнулся.

Этот вопрос словно бы удивил его, и он покачал головой.

Я уставился на него с ужасом.

– Только если вам угодно рассказать мне. А что до меня, то какая важность людских «почему» и «для чего» в сравнении с тем, что я предстану перед Господом и Его судом? Выпейте-ка элю, – добавил он, наполняя стакан из широкогорлого глиняного кувшина, который принес слуга.

Я отмахнулся от стакана.

— Как жаль, что Элизабет не была чуть щедрее с пирогом, — сказал он, махнув на пустое блюдо. — Я весь съел. Надеюсь, вы не в обиде. Любопытный способ составлять биографию, не написав ни единого письма семье ее героя в Шропшир.

– Это весьма важно, – сказал я сердито и понял, что все дальше и дальше отклоняюсь от того, что мне рисовало воображение.

Я сосредоточился на кофе, стараясь унять дрожь в руках.

– Если так, то слушаю, – сказал он. – Хотя и не понимаю, какое зло я мог причинить вам. Вы ведь слишком молоды, чтобы враждовать со мной, не так ли?

— Мой редактор говорил, что, собирая материал о чьей-либо жизни, лучше всего начинать с конца и двигаться к началу. Я всегда следую его советам.

– Вы убили моего отца.

— Вы когда-нибудь путешествовали, мистер Брэддок?

Слова эти как будто его встревожили.

— Не далеко.

— Обязательно попробуйте. Это расширяет кругозор. И полезно для здоровья.

— А остаться в Лондоне — нет?

– Неужели? Я этого не помню.

— Ах, Лондон, город, полный насилия. Уличная преступность. На невинных людей нападают, невинных людей убивают — и все ради их бумажников, а зачастую и сущего пустяка. Случается сплошь и рядом.

Наконец-то он заговорил так, что во мне вспыхнул гнев, а это, я знал, было необходимо, чтобы я все-таки осуществил свое намерение.

– Проклятый лжец! Ты не можешь не помнить. Сэр Джеймс Престкотт.

— Ну не так уж часто, — возразил я. — Вы забываете, я специализировался на уголовных делах.

– А! – сказал он спокойно. – Да, разумеется, его я помню. Но я думал, что вы говорили про кого-то другого: вашему батюшке я никакого вреда не причинил. Бесспорно, одно время я пытался – он ведь принадлежал к той малой горсти слуг короля, которые не были дураками.

— Верно, верно. Я упомянул про это только потому, что мне нужно, чтобы один контракт доставили на подпись в Буэнос-Айрес. Надежному человеку, который его отвезет, хорошо заплатят.

— Вот как?

– Потому-то ты его и погубил. Ты не мог схватить его или сразиться с ним, а потому отравил людские умы ложью и таким образом подлостью взял над ним верх.

— Семьсот фунтов. Судно отплывает из Саутгемптона через несколько дней.

— А не то меня ждет та же участь, что и мистера Стептоу?

– Вы считаете меня ответственным?

– Так и есть!

– Ну что же, пусть будет так. Раз вы это утверждаете, – сказал он невозмутимо и погрузился в молчание.

— Странные слова, но, полагаю, это риск, на который мы все идем. Господи милосердный, уже так поздно? Мне пора бежать.

Вновь он подставил мне подножку. Не знаю, чего я ожидал: либо яростного отрицания, либо возмущенных оправданий. Но я никак не предполагал, что он с полным равнодушием промолчит, словно ему это было безразлично.

– Защищайся! – вскричал я с жаром.

Встав, он стряхнул с пиджака несуществующие крошки, поправил галстук и глянул на себя в зеркало.

– Чем? У меня нет ни вашего ножа, ни вашей силы, и если вы намерены меня убить, это большого труда не составит.

— Где чаша?

– Да нет, защищайте свои поступки!

— Какая чаша?

– Зачем? Вы уже сочли меня виновным, а потому, боюсь, мои слабые возражения вас не разубедят.

Он указал на каминную полку.

— Ах, та. Она разбилась.

– Это нечестно! – воскликнул я и тут же понял, что слова эти были ребяческими, какие мужчина, подобный моему отцу, никогда бы не произнес.

Он воззрился на меня.

– Как почти все на этом свете, – сказал он.

— Это был всего лишь горшок.

– Мой отец не был предателем!

Он помешкал, но оправился.

– Возможно.

— Конечно, конечно.

– И вы говорите, что не погубили его? И ждете, что я поверю?

Достав из кармана конверт, он положил его на стол и вышел. Конверт был адресован мне. В нем лежали чек на семьсот фунтов, выписанный на «Банк Брюгге» в Лондоне, и билет на «Манитобу», отплывающую из Саутгемптона через два дня.

– Я ничего не говорил. Но раз уж вы спросили, то нет. Я его не губил. Разумеется, не от меня зависит, поверите ли вы мне.

В более поздние годы – настолько поздние, что мне это пригодиться уже не могло, – я понял, каким образом Джон Турлоу вознесся на такую высоту, что был единственным в стране, кто осмеливался противоречить Кромвелю. Вы наносили удар, Турлоу поднимался, логично рассуждая приятным голосом. Вы продолжали бить, он продолжал подниматься, неизменно кроткий, никогда не впадая в гнев, пока вы не начинали стыдиться своего поведения, не начинали его слушать. Затем, когда вы были сбиты с толку, он без труда убеждал вас в своей правоте. Он никогда не переходил в атаку, никогда не навязывал вам своего мнения, но рано или поздно гнев и возражения угасали, разбиваясь о его стойкое сопротивление.

– Вы же поступали так с другими и хотите, чтобы я поверил, будто вы не поступили так с моим отцом?

– С какими другими?

– Вы не объявили, что он невиновен. А у вас была такая возможность.

Глава 27

– В мои обязанности не входило способствовать тому, чтобы мои враги были сильны и едины. Да и кто бы мне поверил? Вы думаете, что мои заверения в его честности смыли бы с него это пятно? Если сторонникам короля нравилось нападать друг на друга и гоняться за призраками, какое дело было мне? Чем слабее они становились, тем было лучше.

Полагаю, незачем описывать, как я был взбудоражен, встревожен и напуган. Случившееся настолько выходило за рамки привычного, что я не имел ни малейшего понятия, что мне делать. Ксантос дал мне денег и сказал, что, если я их не возьму, он меня убьет. Или прикажет меня убить. Не этими самыми словами, но суть я уловил. Бедный мистер Стептоу уже был мертв. И еще кто-то на верфи. И Рейвенсклифф. А когда умирают подобные люди, кто я такой, чтобы считать себя в безопасности?

– Настолько слабее, что король сидит на своем троне, а вы прозябаете здесь в безвестности, – съязвил я, сознавая, что не только его доводы были вескими, но что прежде я ни о чем подобном не задумывался, столь очевидной представлялась мне его вина.

– Лишь потому, что Протектор скончался, а он думал… Впрочем, не важно, – сказал Турлоу мягко. – Возникла пустота, а природа не терпит пустоты. Карл не отвоевал свой трон; его вернули силы куда более могучие, чем те, какими он мог бы заручиться сам. И пока еще предстоит увидеть, достаточно ли он силен, чтобы удержаться на троне.

Мне требовалось время, а еще место, где я мог бы избавиться от назойливого ощущения, что за мной наблюдают, что за мной следят. Это не было безумием с моей стороны: применив науку Джорджа Шорта наоборот, я обнаружил, что это правда. Их даже было двое; впервые я задумался, а как давно они неприметно ходят за мной по пятам. Они шли за мной до самой Пиккадилли, но я завел их на мою — не на их — территорию, в окрестности, где я знал каждый закоулок и многих людей на улицах. С каждым шагом я чувствовал себя все в большей безопасности, все менее одиноким. Не такие уж они были умелые, и от этого я почувствовал себя сильнее, менее беспомощным. Я беспечно, словно их не замечаю, свернул на Стрэнд, оттуда на Флит-стрит и юркнул в «Утку», всегда почти пустовавшую в это время дня, — а значит, можно быть уверенным, что меня не застанут врасплох. Я заказал выпивку, в которой очень нуждался, и устроился в тихом уголке. Покой. В нем я нуждался не менее, чем в виски.

В сочетании они понемногу сделали свое. Я успокоился, а потом определенно разозлился. Да как он смеет? Не самая разумная реакция, ведь очевидно, что он слишком уж легко посмел, но она привела меня в чувство, на время усмирила дрожащую, перепуганную и слегка постыдную тварь, которая завладела моим рассудком. Ксантос мне угрожал, черт бы его побрал! Но почему? То же самое он мог сказать на любой стадии за последний месяц или около того. Потому, что его махинация на собрании акционеров не удалась и он планирует иной способ получить желаемое? И где Элизабет? Она действительно поехала в Каус или?.. При этой мысли я похолодел от ужаса. Ксантос старался захватить контроль над компаниями Рейвенсклиффа, а она наследница Рейвенсклиффа…

– Уж то-то вы были в восторге! – сказал я с испепеляющим сарказмом.

Странно, но именно воспоминание о том, как спокойно маленький грек сидел на ее диванчике, решило дело. Хотелось бы сказать, что меня побудили отвага, патриотизм, или галантность, или еще какая-нибудь мужская добродетель, но нет. Мою решимость распалило ощущение, что меня вытеснили, что запятнали прекрасный образ в моих мыслях. Да будь я проклят, если поеду в Саутгемптон, не говоря уже о том, что сяду на корабль в Южную Америку. Я один против всех, пусть так. Домой я вернуться не мог, а потому написал письмо Макюэну и оставил его бармену, чтобы тот передал, когда редактор придет. В нем я насколько мог полно изложил все, что мне было известно, и предоставил Макюэну самому решать, что с этим делать. Затем я послал весточку рассыльным. За пять шиллингов каждому они согласились взять на себя соглядатаев, а также позаботиться, чтобы их отвлекли, пока я буду выходить из паба через черный ход. Кажется, одному угодил в лицо булыжник, и он попал в больницу. У другого украли бумажник, и вор бежал вприпрыжку по улице, размахивая добычей над головой и бросая содержимое на мостовую, пока преследователь не оказался чересчур близко, а тогда был вынужден показать, как быстро умеет улепетывать.

– В восторге? – повторил он задумчиво. – Нет, конечно, нет. Я трудился десять лет, чтобы сделать Англию крепкой и свободной от тирании, и не было ни малейшей радости наблюдать, как все это разлетелось прахом. Но я не был так удручен, как вы, возможно, полагаете. Армии уже готовились к выступлению, и вновь возникали комплоты, сладить с которыми было под силу лишь Кромвелю. Выбирать приходилось между королем или войной. Я не воспротивился Карлу. А мог бы, знаете ли. Захоти я, и Карл уже много лет как покоился бы в могиле.

К тому времени я был уже далеко, пробирался через темные улочки и закоулки к реке. Потом свернул на запад, но не к дому: туда я идти не решался. Вместо этого я пошел в универсальный магазин «Уайтли» в Бейсуотере, купил чемодан и кое-что из одежды (какая прекрасная вещь деньги!), оттуда — на вокзал Ватерлоо и поспел на поезд без четверти два в Саутгемптон. К тому времени я почти свыкся со своей новой ролью. Впервые за несколько недель я знал, что делаю и почему. А еще я был совершенно уверен, что за мной не следят, ведь рассыльный, которому я заплатил, чтобы он шел за мной, подал знак, что все чисто.

Сказал он это столь спокойным, само собой разумеющимся тоном, что я не сразу постиг весь ужас его слов. А потом ахнул. Этот плюгавый человечек во имя политики присвоил себе право решать, будет ли жить его законный государь и помазанник Божий или умрет! Карл, милостью Турлоу король Англии! И я знал, что говорит он чистую правду: я не сомневался, что он и Протектор обсуждали такую возможность. И если отказались от нее, то не от ужаса перед подобным преступлением – они уже насовершали их предостаточно, – но потому лишь, что оно не послужило бы к их выгоде.

– Но вы не решились.

Но наличие денег и поглощенность высшей целью не означали, что я был избавлен от гнета английской классовой системы. Что ты можешь позволить себе билет первого класса, еще не дает тебе право сесть в купе первого класса или по крайней мере не означает, что тебе там будет комфортно. Я протерпел полчаса, пока мы не проехали Уокинг, а потом встал и прошел в более обшарпанные, но много более уютные недра второго. Английский правящий класс на отдыхе внушает трепет, в немалой степени потому, что он вовсе не на отдыхе. Эти люди едут в Каус (или, может быть, в Хенли и Аскот) с той же железной решимостью, с какой гренадеры маршируют на вражеские пушки. Они у всех на виду, они работают, по сути, это единственная их работа. Выглядеть элегантно, говорить нужные слова, быть с нужными людьми — для них так же жизненно важно, как расставить все запятые для меня или должным образом подсоединить трубу для водопроводчика; вот только водопроводчики и журналисты снисходительнее и больше склонны прощать. Одна промашка, и люди из высшего общества обречены — так, во всяком случае, кажется.

– Нет. Республика действовала в рамках закона и поплатилась за это. Насколько все было бы проще, если бы старший Карл стал жертвой таинственного недуга и умер бы, и наши руки остались бы чистыми для вида, как бы постыдно мы ни вели себя тайно. Но мы судили его и казнили…

– Подло убили, хотите вы сказать.

– …и каз-ни-ли его у всех на глазах, ничего не скрывая и не пряча. То же относится и к прочим предателям… – верным патриотам, как, полагаю, их именуют теперь, – какие были схвачены. Назовите мне хотя бы одного, кто был убит тайно, не представ перед судом.

Все знали, что таких были тысячи и тысячи, но с ними покончили тайно, и я, натурально, не знал их имен, о чем тут же ему и сказал.

Неудивительно, что они щебетали так нервно; неудивительно, что большую часть времени поглядывали на свое отражение в окне, за которым проплывали унылые предместья южного Лондона. Семья из пятерых человек: мать, три дочери (две на выданье) и сын, которому пошло бы на пользу, если бы его одели в старые штанишки и отправили бегать по улицам швырять камни в окна. Несчастное дитя: он вел себя так примерно, что находиться с ним в одном купе было почти невыносимо.

– Понимаю, понимаю. Итак, я убивал бессчетное множество людей, а вы не можете назвать ни единого. Вы ведь намерены посвятить себя юриспруденции, мистер Престкотт?

А вот во втором классе было совсем иначе, и я углядел двух поденщиков из «Таймс», которые сидели, закинув ноги на скамьи, в задымленном купе. Я почувствовал себя как дома и в безопасности, едва сел рядом с ними, хотя (при обычном раскладе) они были журналистами не моего толка. Гамбл был полевым репортером, поэтому я вообще не понимал, как он тут очутился. Джексон занимался уголовными делами, но исчез из виду с полгода назад. Он почти смутился, увидев меня, и потребовалось некоторое время, чтобы выяснить почему.

Я ответил, что да – из-за бедствий, постигших мою семью.

Наконец после многих расспросов он вздохнул, достал блокнот и дал мне прочесть.

– Мне так и показалось. Я ведь сам был адвокатом, пока не поступил на государственную службу. Весьма надеюсь, что положение вашей семьи изменится к лучшему, ибо не думаю, что вы украсите это сословие. Дело вы излагаете весьма неубедительно.

– Но мы здесь не в суде!

— «Каково бы ни было ее мнение относительно истинных радостей моря, женщина, принимающая приглашение прокатиться на яхте, должна позаботиться о соответствующем туалете», — прочел я. Я поднял на него глаза, и он, извиняясь, скорчил гримасу. — «Одна новая модель для Кауса выполнена в щегольском синем маркизете поверх атласа. В мелкую складку в соответствии с модой, чтобы создать приятный глазу тонкий и прямой силуэт. Воротник-стойка из кружев и крошечная округлого кроя шемизетка…» Бедняга! — воскликнул я, и он уныло кивнул. — Что, скажи на милость, ты натворил?

– Да, – согласился он. – Вы находитесь у меня в доме. Но если хотите, то можете превратить эту комнату в судебную залу и произнести вашу первую судебную речь. Я буду отвечать на ваши вопросы, а потом вы сможете принять решение. Послушайте, это же очень выгодное для вас предложение. Вы будете одновременно обвинителем, судьей, присяжными и (буде пожелаете) палачом. Подобные случаи редко выпадают на долю человека вашего возраста.

— Пропустил вердикт по Осборноскому убийству, — сказал он. — Шесть месяцев в отделе моды, чтобы наставить меня на путь истинный.

По какой-то причине я перестал ему противиться. Теперь было уже поздно привести в исполнение мое первое смелое намерение. Теперь мне хотелось вырвать у него признание, что я был прав, и услышать, как он подтвердит, что заслужил кару, которую я ему уготовил. Вот почему я уступил его настояниям и почему я и теперь считаю, что он ошибался. Из меня вышел бы превосходный адвокат, пусть я и возношу благодарения, что не был ввергнут в это жалкое состояние.

Я стал читать дальше:

– Ну, – начал я, – суть в том…

– Нет-нет-нет, – мягко перебил он меня. – Мы с вами в суде, сударь. Ваш зачин никуда не годен. Никогда не начинайте речь с «ну, суть в том…». Или в университете больше не учат риторике? А теперь начните надлежащим образом, следя за тем, чтобы обращаться к судье со всей почтительностью (пусть он и старый дурень), а к присяжным так, будто вы убеждены, что скамью перед вами занимают одни Соломоны (даже если все утро вы их подкупали). Начните снова. И не робейте. Если вы хотите выиграть процесс, робеть нельзя.

– Милорд, господа присяжные заседатели, – начал я. Даже столько лет спустя я дивлюсь, что так покорно ему подчинился.

— «Были дни, когда саржевые ткани были единственными, какие допускались для подобных прогулок, но погода на этой неделе позволит лен, туссоры, шантунги и фуляры…» Я даже не знаю, что это такое.

– Гораздо лучше, – сказал он. – Продолжайте. Однако попытайтесь придать своему голосу побольше выразительности.

— И я тоже, — ответил он, забирая блокнот и снова заталкивая его в карман. — Я это взял из журнальчиков модисток. Понятия не имею, о чем тут речь.

– Милорд, господа присяжные заседатели, – сказал я внушительно, но и с некоторой иронией, так как не желал создать впечатление, будто с большой охотой согласился на это актерство. – Вы восседаете тут, дабы судить одно из наигнуснейших преступлений в истории человеческого рода; ибо стоящий перед вами подсудимый обвиняется не в простой краже или убийстве в разгар ссоры, но в хладнокровном и рассчитанном погублении джентльмена, слишком безупречного и слишком благородного, чтобы к нему можно было подступиться иначе. Этот джентльмен, сэр Джеймс Престкотт, не может сам поднять голос в свою защиту и поведать вам обо всех нанесенных ему ударах. По обычаю сделать это должны члены его семьи, дабы его призывы к правосудию были бы услышаны из-за могилы и его душа могла бы успокоиться с миром.

– Очень хорошо, – сказал Турлоу. – Прекрасное начало.