— А вы говорили с представителем музея лично? Или распоряжение пришло в письменном виде?

— Kedu пи? Как поживаете? — папа, доставая купюры из пачки, еле вмещавщейся в бумажник, выдал каждому по десять найра. — Бегите и передайте мое приветствие родителям! Но обязательно покажите им эти деньги.

— Да, господин! Спасибо, господин! — и мальчишки, заливаясь громким смехом, скрылись за воротами.

— Нет, нам передал его сэр Эдвард. Он сказал, что в музее опасаются, как бы мы не повредили изображение…

Кевин и Сандэй разгружали продукты, мы с Джаджа вытаскивали чемоданы из «Мерседеса», а мама с Сиси пошли на задний двор устанавливать треногу для чугунных котлов. Для нас предназначены газовые горелки на кухне внутри дома, а там будут готовить еду — рис и рагу — для гостей. Котлы были такими большими, что вместили бы целого козла. Мама и Сиси почти не готовили сами: они следили за тем, чтобы в блюда добавили достаточно соли и бульонных кубиков «Магги» и чтобы хватало посуды, а женщины, ставшие членами нашей семьи по браку или по узам крови, приходили и делали всю основную работу. Они говорили, что мама должна отдохнуть от напряженной жизни в городе. И каждый год они забирали с собой то, что не было съедено: жирные куски мяса, рис, фасоль, бутылки с содовой и пивом. Мы могли накормить всю деревню на Рождество, причем так, чтобы никто не ушел голодным и не выпившим «в разумной мере», как говорил отец. В конце концов, не зря же его называли omelora — «Тот, кто много делает для людей». Но в праздничные дни не только папа принимал гостей: жители деревни заходили во все дома, к которым вели большие ворота, и иногда они брали с собой пластиковые контейнеры с крышками. Это же было Рождество.

— Так… — Аргайл откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и кивнул Флавии. — Ну вот вам и решение проблемы. Теперь не жалеете, что взяли меня собой?

Мама поднялась к нам, когда мы с Джаджа распаковывали вещи:



— Приехал Адэ Кокер с семьей. Они направляются в Лагос, но Адэ хочется пожелать нам счастливого Рождества. Спуститесь и поздоровайтесь с ними.

На следующий день Аргайл был в отличном настроении. Он бродил по магазинам и библиотекам, собирая недостающие факты. Минувшим вечером Аргайл испытал настоящий триумф. Мало того, что он поставил на место этого невыносимого реставратора и элегантно доказал вину Бирнеса, но по дороге в отель еще и рассказал Флавии о своем потрясающем открытии. Аргайл сказал ей, что нашел картину.

Редактор папиной газеты был невысоким, круглым, смешливым человеком. Каждый раз встречая его, я пыталась представить, как он сидит за столом и пишет статьи для «Стандарта», как он сопротивляется солдатам, но у меня ничего не получалось: Адэ Кокер был похож на пупса, на симпатичную мягкую куклу с замершей на губах ласковой улыбкой и ямочками на щеках. Даже его очки казались кукольными: стекла в белой пластиковой оправе выглядели толще оконных и отливали странным голубоватым светом. Когда мы вошли, он подбрасывал в воздух круглую и почти идеальную копию самого себя. Рядом стояла его маленькая дочка и просила подбросить ее тоже.

— Джаджа, Камбили, как поживаете? — спросил Адэ. Мы не успели ответить, как он залился смехом, мотнув головой в сторону малыша:

Это произвело на нее впечатление. Без сомнения. Конечно, Флавия начала задавать каверзные вопросы вроде того, где она, как ему удалось ее найти и тому подобное. Но он с загадочным видом просил ее подождать. Она обиделась, но Аргайл твердо стоял на своем. Тем более что в действительности он не был так уверен, как говорил.

— Слышали примету: чем выше подбрасываешь ребенка, когда он мал, тем выше он взлетит, когда станет взрослым!

Весело насвистывая, Аргайл ходил по художественным салонам и покупал принадлежности для живописи; потом посетил Лондонскую библиотеку, где его интересовали секции литературных мемуаров, путешествий и истории. К концу дня у него набрался большой пластиковый пакет различных приобретений.

Ребенок гулил, показывая беззубые десны, и тянулся к очкам отца. Адэ Кокер запрокинул голову и снова подбросил сына.

Аргайл взглянул на часы. Одиннадцать. Теперь — короткий визит к Бирнесу, о котором он договорился по телефону, и двухчасовым самолетом можно будет вернуться в Рим. Отлично. Он был страшно доволен собой.

Его жена, Йеванда, обняла нас, спросила, как мы поживаем, затем игриво шлепнула Адэ по плечу и забрала у него малыша. Я смотрела на нее, пытаясь вытряхнуть из памяти вечер, когда слышала ее рыдания, ее захлебывающийся крик.

В галерее Бирнеса он сообщил свое имя секретарше, упомянув о договоренности, и в ожидании встречи начал рассматривать картины. Через пять минут его пригласили в рабочий кабинет Бирнеса. От предложенной чашки кофе Аргайл отказался.

— Вам нравится бывать в деревне? — спросил нас Адэ Кокер.

— Джонатан, я не ожидал, что вы так быстро вернетесь в Лондон. Чем могу служить?

Мы с Джаджа одновременно взглянули на папу, который сидел на диване и с улыбкой просматривал рождественские открытки.

Бирнес мягко улыбался из-за очков в форме полумесяца, которые использовал для чтения. Аргайлу ужасно не понравились эти очки: они позволяли владельцу рассматривать собеседника как некий анатомический объект.

— Да, — ответили мы.

— Да, наверное, ничем, — ответил он. — Вот, проходил мимо и решил зайти поздороваться. Просто чтобы вы знали, что я уже здесь. — Аргайл улыбнулся дурацкой улыбкой. Ему часто говорили, что он злоупотребляет дурацким видом, но сейчас это было как нельзя кстати.

— Да? Вам нравится приезжать в буш? — Адэ театрально расширил глаза. — У вас тут есть друзья?

— А зачем вы здесь? Я полагал, вы работаете над своей диссертацией в Риме. Или вас втянули в это дело с Рафаэлем?

— Нет, — сказали мы с Джаджа.

Аргайл покачал головой, изображая отчаяние.

— Тогда что вы делаете на этой окраине мире? — не унимался он.

Мы с Джаджа молча улыбались в ответ.

— Они всегда такие тихие и вежливые, — Адэ Кокер повернулся к отцу.

— Просто они не похожи на современных нахальных детей, которые не знают достойного воспитания и страха Божьего, — отозвался папа, и я была уверена, что за улыбкой на его губах и светом в глазах скрывается гордость за нас.

— Да, кошмарная история. Я проклинаю день, когда впервые услышал о нем. Полиция, конечно же, подозревает меня, да и вас тоже, и вообще почти всех. Поэтому я приехал сюда, чтобы порыться в книгах и найти настоящую картину. — Он произнес это легко, как бы невзначай, но затем сделал многозначительную паузу, уставившись по своему обыкновению в потолок.

— Интересно, на что походила бы редакция «Стандарта», если бы мы все стали такими же немногословными.

Адэ Кокер шутил. Он смеялся, ему вторила Йеванда. Но отца это замечание не развеселило. Мы с Джаджа развернулись и молча пошли наверх.

Бирнес изогнул левую бровь в наигранном удивлении. У него это хорошо получилось. Аргайл пришел в восхищение.



Я проснулась от шелеста листьев кокосовой пальмы. Из-за глинобитных заборов, находящихся за нашими воротами, доносилось блеяние коз, пение петухов и чьи-то голоса:

— Настоящую? О чем вы говорите?

— Доброе утро! Тебе хорошо спалось?

— Да, а тебе?

— А полиция вас еще не известила? — поразился Аргайл. — Картина оказалась подделкой. Сработал ее Жан-Люк Морнэ, да упокоится он с миром. Если правда выплывет наружу, будет страшный скандал.

Я распахнула окно, впуская больше звуков и воздуха, сдобренного ароматами козьего помета и зреющих апельсинов. Джаджа постучал в дверь и вошел. В Энугу наши спальни располагались в разных концах коридора, а здесь они соседствовали.

— Проснулась? — спросил он. — Пойдем вниз, на молитву. Не будем ждать, пока папа нас позовет.

Они смотрели друг на друга, и в глазах обоих светилось понимание.

Я набросила летнюю накидку поверх ночной рубашки, завязала ее под мышками и пошла следом за братом.

— Вы сказали «если»?

— Ну доказательств-то нет. За исключением настоящей картины, которая еще не найдена. Манцони мог что-то знать…

Широкие коридоры делали наш дом похожим на отель, и это ощущение только усиливалось от запаха пыли в комнатах, кухнях и ванных, которые стояли запертыми большую часть года и ими никто не пользовался. Мы использовали только цокольный и первый этажи, второй и третий стояли нетронутыми уже несколько лет. Последний раз люди появлялись там, когда папу избрали главой деревни и он принял титул Omelora. Члены нашего итиппа[36] просили его об этой чести с тех пор, как он работал простым менеджером в «Левентис»[37]. Это было задолго до покупки первой фабрики. Они еще тогда считали, что отец достаточно состоятелен. Никто из нашего итиппа еще не удостаивался этого титула. Поэтому когда папа наконец согласился и местный священник провел с ним несколько длительных бесед о том, что из церемонии принятия титула необходимо убрать все языческие традиции, было устроено празднество, напоминавшее Фестиваль нового урожая батата[38] в миниатюре. Вся грунтовая дорога до Аббы была уставлена машинами, а второй и третий этажи нашего дома плотно заселены. Теперь я поднималась туда, только если хотела посмотреть, что происходит за дорогой, тянущейся вдоль стен нашего дома.

— Но кто-то его зарезал, — договорил за него Бирнес. Он оставил расслабленный тон, которым встретил Аргайла, и сейчас навалился на стол, пристально вглядываясь в собеседника.

— Поэтому сейчас все зависит от меня, — продолжил Аргайл. — Меня попросили — или, вернее, мне велели — найти оригинал. Он и послужит доказательством того, что «Елизавета» была подделкой, а кроме того, поможет выйти на преступника и убийцу Манцони. Вот так просто все решается.

— Сегодня папа проводит заседание церковного совета, — сказал Джаджа. — Я слышал, как он сказал об этом маме.

— Если у вас это получится, — поправил Бирнес.

— Во сколько начнется заседание?

— Уже получилось, — хвастливо улыбнулся Аргайл.

— До полудня, — ответил он вслух, а глазами добавил: «И тогда мы сможем побыть вместе». В Аббе наши с Джаджа расписания не действовали. Мы могли больше разговаривать и меньше сидеть в своих комнатах, потому что все внимание отца поглощали другие занятия: он развлекал бесконечную череду гостей, посещал собрания церковного совета, которые начинались в пять утра, и городского совета, которые длились до полуночи. Или, может, все было иначе просто потому, что жизнь в Аббе шла по другим законам: здесь люди свободно приходили на наш двор и воздух, которым мы дышали, двигался намного медленнее.

— И где же она?

Папа с мамой ждали нас в одной из маленьких комнат, примыкавших к основной гостиной.

Аргайл снова выдержал паузу. Это был ключевой вопрос, и он не собирался на него отвечать. Если бы Флавия узнала, даже заподозрила, что он может выдать эту тайну Бирнесу, она немедленно упекла бы его за решетку. Достаточно и того, что он назвал «Елизавету» подделкой. Но Аргайл должен был позаботиться о спасении собственной шкуры. И то, что ему удалось достигнуть с Бирнесом взаимопонимания, казалось ему хорошим знаком. Он сделал глубокий вдох и ступил на самый край.

— Доброе утро, папа. Доброе утро, мама, — поприветствовали мы их.

— В Сиене, — ответил он, — но мне не разрешили разглашать подробности.

— Как дела? — спросил папа.

— Конечно, конечно, — заверил его Бирнес. — Это правильно.

— Хорошо, — ответили мы.

По его лицу Аргайл видел, что никакие подробности больше и не нужны. Бирнес все понял.

Папа выглядел бодрым, наверное, он встал очень рано. Он листал Библию, переплетенную черной кожей, католическую версию Второканонических книг. Мама выглядела сонной и терла глаза, когда спрашивала, хорошо ли нам спалось.

Они побеседовали еще несколько минут для приличия, после чего Аргайл сослался на неотложные дела и распрощался.

Я слышала голоса, доносившиеся из гостиной. Люди собрались в доме с восходом солнца. Когда мы осенили себя крестным знамением и встали на колени, раздался стук в дверь и в комнату заглянул мужчина в потертой футболке.

— Omelora! — провозгласил он. — Я сейчас ухожу. Мне нужно знать, могу ли я купить христианские подарки для своих детей в Ойе Абагана.

ГЛАВА 12

Мужчина говорил по-английски с таким сильным акцентом игбо, что даже в самых коротких словах появлялись лишние гласные. Папе нравилось, когда жители деревни разговаривали с ним на английском. Это показывало, что они не глупы.

Снова зазвонил телефон, и Боттандо в изнеможении простонал. У него выдалось ужасное утро. Заболела секретарша. Обычно именно она избавляла генерала от нежеланных звонков и посетителей и охраняла его покой так же бдительно, как секретарь Томмазо, на которого он когда-то имел основания жаловаться.

— Ogbunambala, — сказал отец, — подожди меня, я молюсь со своей семьей. Я хочу сделать подарок твоим детям. И ты преломишь со мной мой хлеб и разделишь чай с молоком.

В отсутствие секретарши все звонки поступали на его личный телефон. Генерал никогда не подозревал, что их бывает так много; за целый день он почти ничего не успел. Сначала Боттандо решил создать видимость, будто его нет на месте, и не снимал трубку, но потом испугался, что упустит какой-нибудь важный звонок, и отказался от этой идеи. И правильно сделал, как показали дальнейшие события.

— О! Omelora! Спасибо, господин. Я еще не пил молока в этом году!

Весь день он был ужасно занят, но его коллеги очень удивились бы, увидев, что генерал просматривает аккуратную подшивку газетных вырезок о своих старых успешных делах. Вырезки, в которых говорилось о его неудачах, он откладывал не глядя. Очень многие полицейские имеют такие подшивки; они помогают в карьерном росте — иногда бывает очень полезно продемонстрировать наглядное доказательство своей профпригодности. Даже если это мнение столь презренного сословия, как журналисты.

Мужчина не торопился покидать дом. Видимо, ему казалось, что если он уйдет, папа забудет о своем обещании напоить его чаем с молоком.

Вот и Боттандо имел такую папку и частенько просматривал ее. Она поддерживала в нем уверенность в своих силах, особенно когда дела шли неважно. Не переживай, говорила ему папка, посмотри, как здорово у тебя все получалось. Генерал перечитал заметку, в которой рассказывалось о его миланском триумфе, связанном с крупным финансовым скандалом.

— Ogbunambala! Иди и сядь, подожди меня там.

Опять зазвонил телефон, и Боттандо снял трубку.

— Слушаю, Боттандо, — устало проговорил он.

Мужчина исчез. Перед тем как произнести «Отче наш», «Аве Мария», «Краткое славословие» и «Апостольский символ веры», отец почитал из Псалтыри. И хотя после этого мы втроем присоединили голоса к молитвам, нас обволокло плотным коконом тишины. Но когда он сказал: «А теперь мы помолимся Святому Духу собственными словами, ибо Он просит за нас перед Отцом, согласно воле Его», тишина была нарушена. Наши голоса звучали громко, не слаженно. Мама начала с молитвы о мире и заступничестве за правителей нашей земли. Джаджа молился за священников и верующих. Я молилась за Папу Римского. И наконец, в течение двадцати минут папа молился о том, чтобы Господь защитил нас от безбожных людей и сил, ими движущих, за Нигерию и язычников, управляющих ею, и за то, чтобы мы продолжали расти в Его праведности. Напоследок он вознес молитву к Всевышнему, чтобы дедушка Ннукву не попал в ад за свое богохульство. Папа не пожалел времени, описывая ад, будто Бог сам не знал, что адское пламя вечно, яростно и беспощадно. Мы вместе сказали: «Аминь».

— Генерал, Ферраро на проводе. Хотел узнать, как там продвигается ваше расследование.

Папа закрыл Библию.

Боттандо с трудом подавил рвущийся из груди вздох. Этот человек еще хуже Томмазо. Бывший директор хотя бы был просто надоедлив и раздражителен, но Ферраро демонстрирует явные признаки психического расстройства. За последние два дня это был уже десятый звонок. Боттандо никак не мог отвязаться от этой парочки, хотя перепробовал практически все способы, вплоть до откровенной грубости. Они как умалишенные беспрестанно требовали от него доказательств подлинности Рафаэля и ареста преступника. Но, слава Богу, сейчас Боттандо мог наконец сообщить ему кое-что новое.

— Камбили и Джаджа, сегодня после полудня вы поедете к дедушке и проведаете его. Кевин вас отвезет. Помните: не прикасайтесь там к еде и ничего не пейте. И разумеется, вам нельзя оставаться у дедушки дольше пятнадцати минут. Пятнадцать минут, вы поняли?

— Да, папа.

— Как продвигается расследование? Очень успешно, — сказал он. — Мне только что звонила моя помощница. Она возвращается вРим вместе с этим Аргайлом. Кажется, он вышел на след нашего артефакта.

— Отлично, и где он, по его мнению, находится?

Мы слышали это указание каждое Рождество вот уже несколько лет подряд, с тех пор как мы стали навещать дедушку Ннукву. Дедушка созвал собрание всех родственников, итиппа, и пожаловался им, что не знает своих внуков и что мы растем, не зная его. Об этом дедушка поведал сам, потому что папа нам таких вещей не рассказывал. Папа предлагал построить дедушке дом, купить машину и нанять водителя, если тот избавится от святилища с соломенными идолами на своем дворе. Дедушка Ннукву рассмеялся и сказал, что он хочет видеться со своими внуками, когда на то будет возможность. Дедушка не станет избавляться от святилища, о чем он неоднократно повторял папе. Родня заняла сторону папы, они всегда были на его стороне, но они уговорили его позволить нам проведывать дедушку, потому что каждый человек, достигший возраста, в котором он может называться дедом, заслуживает того, чтобы его навещали внуки. Сам папа дедушку никогда не навещал, но отправлял ему с Кевином или с кем-нибудь из родни пачки найра. Эти пачки были тоньше, чем те, что Кевин получал на Рождество в качестве премии.

— Боюсь, этого я вам сказать не могу. Аргайл обожает театральные эффекты и хочет сделать нам сюрприз.

— Мне не по душе отправлять вас в дом к язычнику, но Господь вас защитит, — сказал отец. Он убрал Библию в ящик стола и притянул меня и Джаджа к себе, мягко поглаживая по плечам.

— О, если только он опять не ошибся. Пока он зарекомендовал себя как не очень надежный человек, — прозвучал разочарованный голос на другом конце провода.

— Да, папа.

— Разделяю ваши сомнения, но могу добавить, что мы тоже кое в чем преуспели. Правда, говорить более определенно я пока не готов. Надеюсь, вы понимаете меня?

И отец ушел в большую гостиную, откуда доносились голоса. Все больше людей приходило, чтобы сказать: «Nno пи»[39] и пожаловаться на тяжелую жизнь и на то, что им не на что купить к Рождеству новую одежду своим детям.

— Все в порядке, конечно. Меня волнует Рафаэль, акриминальная сторона дела — ваша работа, Боттандо. Только, пожалуйста, не забывайте держать меня вкурсе.

— Вы с Джаджа можете поесть наверху. Я все принесу. Ваш отец будет завтракать с гостями, — сказала мама.

— Забыть? Как я могу?! Не беспокойтесь. Позже язагляну в музей и вкратце расскажу вам с директором, как обстоят дела.

— Я могу помочь, — предложила я.

Ну все, теперь Ферраро на некоторое время отстанет. Как же он надоел!

— Нет, nne, иди наверх, побудь со своим братом.

Томмазо пришлось вычеркнуть из списка подозреваемых, поскольку он имел неопровержимое алиби на момент убийства Манцони — обедал с премьер-министром. Одному Господу известно, о чем они там говорили. Генерал вздрогнул от этой мысли. Ферраро в тот вечер допоздна работал в музее, и охрана засвидетельствовала, что он вышел оттуда в девять часов. Таким образом, Ферраро вряд ли имел возможность совершить убийство.

Я наблюдала, как мама, прихрамывая, идет на кухню. Ее волосы были заплетены в сеточку, которая на макушке сходилась в шарик, похожий на мячик для гольфа. Все вместе напоминало шапочку Санта-Клауса. Мама выглядела усталой.

Боттандо взялся писать впечатляющий отчет, который должен был помочь ему оправдаться перед начальством, но примерно через час бросил это занятие. Телефон продолжал звонить, и в голове у генерала тоже звенело. А в животе урчало — он еще не обедал, хотя часы показывали уже половину четвертого.

— Дедушка Ннукву живет неподалеку, мы можем дойти пешком. Не обязательно ехать туда с Кевином, — сказал Джаджа, когда мы вернулись наверх. Он всегда это говорил, но из года в год мы садились в машину, чтобы ехать с Кевином, который за нами присматривал.

Боттандо снял с книжной полки увесистый том и вышел из кабинета. Почитать можно и в ресторане за тарелкой пасты, положив книгу на батон хлеба. И целый час его не будут беспокоить никакие телефонные звонки.

Когда мы выезжали со двора, я оглянулась, чтобы снова рассмотреть сияющую белизну колонн нашего дома и идеальную серебристую арку, образованную струями фонтана. Дедушка Ннукву ни разу здесь не был, потому что папа объявил, что нога безбожника не ступит на его землю. И исключений для своего отца он делать не собирался.



— Ваш отец сказал, что вам нельзя оставаться в доме дольше пятнадцати минут, — произнес Кевин, останавливая машину возле огороженного тростником двора дедушки Ннукву. Перед тем как выбраться из машины, я бросила взгляд на шрам, тянущийся по шее Кевина. Несколько лет назад, уехав в отпуск в родной город, находящийся в дельте Нигера, Кевин упал с пальмового дерева, и в память об этом событии у него остался шрам от макушки до основания шеи. Очертаниями он напоминал клинок.

Они увидели его сидящим за столиком на пьяцца дель Колледжио-Романо, когда ехали в такси из аэропорта в офис. Таксист уговорил их поехать кружным путем, потому что в конце Корсо проходила демонстрация и прямой путь из аэропорта был запружен толпами протестующих.

— Мы помним, — сказал Джаджа.

Увидев Боттандо, Флавия крикнула таксисту, чтобы он остановился. Молодые люди расплатились и сели за столик генерала. Он часто ходил в этот ресторан — здесь можно было поесть даже в столь поздний час. В большинстве ресторанов задолго до этого времени выпроваживали посетителей, вытряхивали скатерти и запирали двери. Туристам, которые составляли основную часть едоков в это время года, не оставалось ничего другого, как сидеть под палящим солнцем на ограждении фонтанов или стаптывать ноги на неровном булыжнике в поисках более высоких удовольствий.

Джаджа распахнул скрипучую деревянную калитку дедушки Ннукву, которая была такой узкой, что, случись папе прийти сюда с визитом, ему пришлось бы пролезать в нее боком. По маленькому двору, едва ли в четверть того, что у нас в Енугу, бродили две козы и несколько куриц, что-то выискивавших в высохшей траве. В середине двора стоял маленький домик, формой напоминавший игральную кость. Такие я рисовала в детском саду: квадратная стена с квадратной дверью посередине и двумя квадратными окнами по обе стороны от нее. Дедушкин дом отличался только тем, что у него была терраса, огороженная ржавеющими металлическими прутами. И как только папа и тетушка Ифеома могли здесь вырасти? Когда мы впервые оказались здесь, я зашла в дом в поисках туалета. Дедушка, рассмеявшись, указал на странную постройку во дворе. Она была размером со шкаф и собрана из некрашеных цементных блоков, вход в нее загораживала импровизированная дверь — циновка из пальмовых листьев. В тот день я внимательно рассматривала дедушку, отводя глаза всякий раз, когда встречала его взгляд. Я искала различия между ним и нами, признаки безбожия. Тогда я ничего не нашла, но по-прежнему считала, что они где-то есть. Их не могло не быть.

Боттандо сразу начал их опекать и подозвал официанта.

— Вы, наверное, проголодались. Хорошая итальянская еда воскресит вас. Я отлично помню, как кормят в лондонских ресторанах. — Он сделал добродушное лицо и приветливо улыбнулся Аргайлу. Молодой человек был несколько смущен неожиданным радушием генерала.

Когда мы пришли, дедушка Ннукву сидел на террасе. Он поднялся с низкого стула нам навстречу. На циновке из пальмовых листьев стояли тарелки с едой.

— Мистер Аргайл, рад видеть вас снова. Я слышал, вы сделали еще одно великое открытие. Надеюсь, на этот раз вы не ошиблись.

Аргайл пожал плечами:

На дедушке была накидка, перекинутая через плечо и завязанная вокруг шеи, из-под нее торчала некогда белая, но потемневшая от времени футболка с желтыми подмышками.

— Я шел методом исключения, поэтому ошибки быть не должно.

— Метод исключения меня как раз и волнует. Можно ли ему так уж доверяться?

Аргайл неловко засмеялся, и Боттандо вежливо прекратил беседу, чтобы дать всем спокойно поесть.

— Neke! Neke! Neke![40] Камбили и Джаджа пришли, чтобы проведать своего старого деда!

— Что это у вас? — спросила Флавия немного погодя.

Несмотря на то что дедушка горбился под тяжестью лет, даже сейчас было видно, какой высокий он человек. Дед пожал руку Джаджа и обнял меня. Я мягко прижалась к нему и еще немного продержала его в объятиях, стараясь не вдыхать сильный запах маниоки.

— Это? Это — моя библия. — Генерал показал им обложку книги. — «Кто есть кто в искусстве». Настоящий кладезь ценной информации. Я нашел здесь много интересных фактов о наших друзьях, врагах и коллегах.

— Садитесь и поешьте, — пригласил дедушка, указывая на циновку. В эмалированных посудинах были фуфу и жидкий суп без мяса и рыбы.

Он пролистнул несколько страниц.

Гостей принято угощать, но дедушка Ннукву знал, что мы откажемся, и потому глаза его озорно поблескивали.

— Возьмем, к примеру, нашего друга Спелло. Глядя на него, вы никогда не заподозрите, что когда-то он служил старшим советником в Ватикане. Да, в сороковые годы. Надо же, Спелло всегда так неряшливо одет, а в Ватикане ценят опрятность. Тогда он был совсем еще молодым. Наверное, мечтал сделать великолепную карьеру и не догадывался, бедняга, что его ждет скромная роль специалиста по этрускам. А могли вы представить, что наш обожаемый министр, этот неуклюжий болван, военная косточка, понятия не имеющий о том, что такое изящные искусства, выращивает японский сад бонсай? Или что Томмазо в тайне от всех пишет картины?

— Нет, спасибо, — сказали мы, и сели на деревянную скамейку рядом с ним. Я прислонилась к распашным деревянным ставням позади себя.

— Все это вы почерпнули из книги?

— Слышал, вы приехали вчера, — начал разговор дедушка. У него дрожал голос и нижняя губа, а иногда я понимала его только спустя пару мгновений после того, как он заканчивал слово. Дедушка говорил на языке предков, и его речь ничем не напоминала английскую.

— Не совсем. Томмазо однажды обмолвился, что, уйдя на пенсию, собирается писать картины у себя на вилле, а в справочнике указано, что он обучался в художественной школе. И между прочим, не в какой-нибудь, а в лионской. Значит, он действительно хотел стать художником. Я сопоставил факты, применил логический анализ и сделал единственно возможный вывод.

— Да, — ответил Джаджа.

— Сейчас вы скажете, что Томмазо подавал большие надежды и особенно любил делать копии с картин Рафаэля?

— Камбили, ты так выросла! Уже настоящая agbogho[41]. Скоро к вам начнут приходить ухажеры, — шутливо сказал он.

— Нет, Флавия, нет. Я был бы счастлив, если бы все оказалось так просто. Увы, бедняга, видимо, не отличался большим талантом. Но, следует отдать ему должное, вовремя понял это и предпочел стать хранителем великих произведений других художников, чем создавать посредственные самому. Одно мы знаем точно: если картина Рафаэля была подделкой, то подделал ее Морнэ. Нам нужны доказательства. И, насколько я понимаю, эту задачу вы взяли на себя. А теперь скажите мне: где она?

Его левый глаз постепенно слеп и покрывался пленкой, напоминающей цветом разбавленное молоко. Я улыбнулась, когда дедушка протянул руку, чтобы похлопать меня по плечу. Его кожу покрывали старческие пигментные пятна, которые выделялись на коже цвета земли, потому что были намного светлее.

— В Сиене, — просто ответил Аргайл. Боттандо казался удивленным.

— Дедушка Ннукву, вы здоровы? У вас ничего не болит? — с некоторой тревогой спросил Джаджа.

— Вы уверены? Как вы пришли к такому заключению?

Дедушка пожал плечами, словно говоря, что в его теле мало что осталось здоровым, но он ничего не может изменить.

— Уверен, потому что других вариантов нет. В коллекции Кломортона ее нет, в коллекции ди Парма ее нет, и в то же время она исчезла. Значит…

— Я здоров, внучек. А что еще остается старику, как не быть здоровым до того момента, как он встретится со своими предками? — он замолчал, чтобы слепить пальцами комочек фуфу. Я наблюдала за ним, за его улыбкой, за легкостью, с которой он бросил скатанный комок в сторону сада, где высохшие травы покачивались под легким ветром. Он предлагал Ани, богу этой земли, разделить с ним трапезу. — У меня часто болят ноги. Ваша тетушка привозит мне лекарство, когда у нее хватает денег. Но я — старик, у меня все время что-то болит, не ноги, так руки.

— Значит… — поторопил его Боттандо.

— А тетя Ифеома приедет? С детьми? — я поддержала беседу.

— Я больше не буду ничего говорить, пока не проверю свою догадку. В любом случае у вас теперь есть все факты. Вам, генерал, остается только их сопоставить, применить логический анализ и сделать единственно возможный вывод.

Дедушка Ннукву поскреб голову под несколькими седыми лохмами, которые упрямо не желали покидать его почти лысую голову.

— Английский юмор? Ну ладно, поскольку я знаю, куда вы направляетесь, детали могут подождать. Когда вы едете?

— Ehye[42], я жду их завтра.

— Завтра утром, — ответила Флавия. — Я не вижу причин трогаться с места немедленно. Картина находится в полной безопасности. — Она заказала кофе.

— В том году они так и не добрались сюда, — проговорил Джаджа с легким укором.

— Картина, может, и в безопасности, а вот вы — нет. Я думаю, вам понадобится охрана, — заметил Боттандо.

— У Ифеомы не хватило денег, — дедушка покачал головой. — С тех пор как умер отец ее детей, ей живется нелегко. Но в этом году они приедут. Вы с ними встретитесь. Плохо не знать собственных кузенов. Не по-людски это.

Флавия покачала головой:

Мы промолчали. Мы почти не знали тетушку Ифеому и ее детей потому, что она поссорилась с папой из-за дедушки Ннукву. Об этом нам рассказала мама. Тетя перестала разговаривать с папой после того, как он запретил дедушке Ннукву приходить в наш дом. С тех пор прошло уже несколько лет. Совсем недавно они снова стали общаться.

— Нет. Если мы поедем с военизированной охраной, да еще под вой сирен, поднимется страшная шумиха. Пойдут разговоры, в утренних газетах появятся статьи, полные домыслов и слухов. Лучше все сделать по-тихому и сначала удостовериться, что картина на месте. А потом уж можете вызывать столько охраны, сколько захотите. Я лично считаю, чем больше — тем лучше. Главное, сами не проговоритесь.

— Будь в моем супе мясо, я бы вас угостил.

— Конечно. Думаю, ты права. В котором часу вы поедете?

— Ничего, дедушка Ннукву, — улыбнулся Джаджа.

— Рано утром. До этого времени мне нужно успеть снять деньги в банке, подсчитать, сколько я могу тратить в день, чтобы дожить до следующей зарплаты, принять душ и собрать вещи.

Дедушка медленно глотал еду. Я наблюдала, как она скользит вниз по его горлу, с трудом проходя мимо провисшего адамова яблока, выпирающего на шее, как морщинистый грецкий орех. Рядом с ним не стояло даже стакана воды.

— Как мне с тобой связаться? О, кстати, взгляни на это. — Генерал достал из кармана листок бумаги и протянул Флавии.

— Скоро придет девочка, которая помогает мне по хозяйству, Чиньелу. Я отправлю ее в лавку Ичи, купить вам лимонаду.

— Телекс от Женэ. Жалуется, что проделал для нас столько работы, а мы не ценим его усилий. Я уверен, что всю эту работу за него делает кто-нибудь из помощников. Он выяснил, кто незадолго до появления «Елизаветы» покупал картины начала шестнадцатого столетия соответствующего размера. Вот результат: три картины купил Бирнес, шесть — Морнэ. Другие ничего не покупали.

— Не надо, дедушка Ннукву. Большое спасибо, — сказал Джаджа.

— Можно мне взглянуть? — Аргайл взял в руки листок и внимательно прочитал. — Вот, скорее всего эта. — Немного поразмыслив, он ткнул в строчку «Портрет женщины, копия Фра Бартоломмео». — Цена — три тысячи бельгийских франков. Продан Жану-Люку Морнэ. Семьдесят на сто сорок сантиметров. Все совпадает: возраст и более или менее размер. Стиль тот же, что у Рафаэля. Я думаю, это та картина, которая послужила фоном для «Елизаветы». А ваш французский коллега не прислал фотографию? — с надеждой спросил Аргайл.

— Ezi okwu?[43] Я знаю, что ваш отец не позволяет вам здесь есть, потому что я делюсь своей едой с нашими предками, но разве вам нельзя попить лимонада? Разве я не покупаю его в лавке, как все остальные?

Боттандо снова порылся в карманах.

— Дедушка Ннукву, мы поели перед тем, как приехать сюда, — сказал Джаджа. — Если мы захотим пить, то мы попьем в твоем доме.

— Вот, — произнес он наконец, выкладывая фотографию, — не очень хорошего качества, но общее представление дает. Это ксерокопия с каталога. Как все-таки удобно с современной техникой, правда?

Дедушка Ннукву улыбнулся. У него были желтые зубы, стоявшие далеко друг от друга, потому что многих из них уже не хватало.

Аргайл слишком увлекся изучением снимка, чтобы ответить. С удовлетворенным видом он передал его Флавии, но та казалась разочарованной. В самом деле, на снимке был изображен очень старый потемневший портрет женщины средних лет с перспективой двойного подбородка и прочих прелестей преклонного возраста. Она была в темном платье с длинными рукавами. Темные волосы, огромное количество украшений — тиара на голове, широкое колье и замысловатой формы кольцо.

— Ты хорошо сказал, сынок. Ты — это мой отец, Огбуэфи Олиоки, вернувшийся к нам. Он всегда говорил мудро.

— Если они использовали ее, то это не большая потеря. Портрет «Елизаветы» был значительно лучше, — заметила Флавия.

— Да, но ты взгляни на окно и пейзаж за окном в левом углу. Очень похоже на фон «Елизаветы», и именно там, где брали пробы для экспертизы. Мне кажется, мы на верном пути.

Я смотрела на фуфу в эмалированной тарелке, по краям которой уже начала откалываться сочно-зеленая эмаль. Мне представилось, как фуфу, высушенный ветрами харматтана до жестких крошек, царапает горло дедушки Ннукву изнутри, когда тот пытается его проглотить. Джаджа подтолкнул меня локтем, но мне не хотелось уходить. Если фуфу встанет в горле у дедушки Ннукву и он подавится, я могла бы сбегать за водой. Правда, я понятия не имела, где здесь искать воду. Джаджа снова подтолкнул меня, но мне по-прежнему было не уйти. Скамейка словно удерживала меня, притягивала к себе. Я наблюдала, как седой петух вошел в святилище, выстроенное в углу двора. Там стоял дедушкин бог, и папа сказал, что мы никогда в жизни не должны приближаться к этому месту. Святилище выглядело как простой сарайчик с глиняными стенами, накрытый высохшими пальмовыми ветвями. Оно напоминало грот позади церкви святой Агнессы, тот, что был посвящен Богородице.

— Нам пора идти, дедушка Ннукву, — Джаджа наконец поднялся со скамейки.

Боттандо одобрительно кивнул.

— Ничего, сынок, — ответил дедушка Ннукву. Он не стал спрашивать: «Что, так скоро?» или «Неужели тебе плохо у меня в гостях?» Он уже привык к тому, что мы проводим у него очень мало времени.

— У вас острый глаз, — сказал он. — Я тоже заметил сходство, но у меня в руках была фотография Рафаэля.

Когда дед, опираясь на посох, выструганный из ветки, вышел, чтобы проводить нас, Кевин вылез из машины, поздоровался и передал ему тонкую пачку денег.

— Это доказывает, что картину подделал Морнэ. Значит, Спелло можно вычеркнуть из списка подозреваемых, — с удовлетворением объявила Флавия.

— Надо же. Поблагодарите от меня Юджина, — сказал дедушка Ннукву. Он улыбался. — Скажите спасибо.

— Увы, нет. Морнэ также служил в сороковые годы советником в Ватикане и мог знать Спелло. Вот вам еще один пример полезности этой книги. — Генерал встал и стряхнул с коленей хлебные крошки. — Пора возвращаться в офис. В отличие от вас я должен еще поработать.

Он махал нам на прощание, когда мы отъезжали. Я махала в ответ и, пока он шаркающей походкой возвращался на двор, не сводила с него глаз. Если дедушку Ннукву и обижали обезличенные подачки, эти небольшие пачки денег, что привозил ему водитель сына, он не подавал виду. Дедушка не обиделся в прошлое Рождество и в позапрошлое. Он никогда не обижался.

Они расстались. Флавия и Аргайл направились на восток, а Боттандо побрел в офис. Он очень тревожился, хотя и не стал высказывать своих опасений Флавии. Одно убийство уже совершилось, и генерал сильно рисковал, отпуская ее без охраны.

С отцом нашей мамы — до самой его смерти, случившейся пять лет назад, — папа обращался иначе. Приезжая в Аббу каждое Рождество, мы сначала всегда заезжали в ikwu ппе, девичий дом мамы. Ее отец имел очень светлую кожу, он был почти альбиносом, и, говорят, именно за это его так любили миссионеры. Он всегда разговаривал по-английски, хоть и с сильным акцентом игбо. Он знал латынь, часто цитировал статьи Ватикана и проводил большую часть своего времени в церкви святого апостола Павла, где служил первым законоучителем. Он настаивал, чтобы мы называли его grandfather, а не дедушкой Ннукву или Nna-Ochie. Папа до сих пор часто его вспоминает и рассказывает о нем с гордостью, словно тот был его родным отцом. «Он прозрел раньше многих из нас, — говорит папа, — он одним из первых приветствовал прибывших миссионеров. Знаешь, как быстро он выучил английский? А знаешь, сколько людей он привел к Богу, когда стал переводчиком? Да он обратил в веру большую часть Аббы! Он все делал правильно, как делали белые люди, а не так, как наш народ делает сейчас!»



Папа поместил фотопортрет дедушки в рамку красного дерева со всеми регалиями рыцарей святого Иоанна Иерусалимского и повесил на стену дома в Энугу. Но я и так хорошо его помнила. Мне было всего десять лет, когда дедушка умер, но в память врезались его почти зеленые глаза и то, что он использовал слово «грешник» почти в каждом предложении.

Флавия и Аргайл с удовольствием помылись, постирали одежду и, переделав разные мелкие домашние дела, провели чудесный вечер. Флавия запустила стиральную машину и просмотрела электронную почту, а Аргайл тем временем штудировал книги, которые привез с собой из Англии. Уютно устроившись в любимом кресле Флавии и перекинув ноги через подлокотник, он зачитывал ей некоторые места. Это было приятной переменой; когда они возвращались самолетом в Рим, Аргайл впился в книгу и за весь полет не проронил ни слова. Название одной из книг бросилось Флавии в глаза; это был путеводитель по палаццо Пубблико в Сиене. Аргайл засмеялся.

— Дедушка Ннукву неважно выглядит, — прошептала я на ухо Джаджа, когда мы ехали домой. Мне не хотелось, чтобы Кевин нас слышал.

— Послушайте. Это письмо виконта Персиваля — великого мемуариста и знатока Лондона восемнадцатого века. Он пишет здесь о леди Арабелле. Я полагал, что ходоком по женской части был только второй ее муж, но, оказывается, и первый был не промах, за что и получил виолончелью по голове на королевском приеме. После чего леди Арабелла побила его кулаками при всех. Представляю, как веселились гости.

— Он очень постарел, — согласился брат.

И дальше: «Кломортон признался герцогине Альбемарльской, что влюблен в „темноволосую красавицу“. Это было его ошибкой; она — самая большая сплетница в Лондоне». Герцогиня немедленно написала леди Арабелле. Воображаю, какой прием ждал его дома. Ему повезло, что он не дожил до этого момента.

Когда мы вернулись, Сиси принесла обед: рис и жареную говядину на элегантных бежевых тарелках. Мы с Джаджа ели в полном одиночестве. Собрание церковного совета уже началось, и до нас доносились мужские голоса, иногда вступающие в спор. Во дворе галдели женщины нашего итиппа, они смазывали маслом котлы, чтобы их было легче отмывать, толкли специи в деревянных ступках и разводили костры под треногами.

— Зачем вы это читаете? Разве это имеет какое-либо отношение к Сиене?

— Ты признаешься? — спросила я Джаджа, пока мы ели.

— Я ищу упоминания о Сэме Пэрисе, Рафаэле или о чем-нибудь с ними связанном. Персиваль — очень наблюдательный человек; ни одно событие в Лондоне не ускользало от его внимания, и каждое он скрупулезно заносил в дневник. Если бы в городе случился скандал, связанный с Рафаэлем, Персиваль обязательно упомянул бы о нем. Однако ничего такого в его дневнике нет, что лишний раз убеждает меня в моей правоте.

— В чем?

— Но вы скажете мне наконец, где картина? Или будете обращаться со мной, как с генералом?

— В том, что сказал, будто если мы захотим, то выпьем лимонад в доме дедушки Ннукву? Ты же знаешь, что нам нельзя у него пить, — сказала я.

— Мне не хотелось, чтобы он расстраивался.

Аргайл взял ее руку и рассеянно поцеловал, потом спохватился и воскликнул:

— Он и не расстраивается.

— О, простите! Конечно, нет, после ужина вы обо всем узнаете.

— Он этого не показывает, — возразил Джаджа.

Открылась дверь, и вошел папа. Я не слышала, как он поднимался по лестнице, да и не думала, что он придет, потому что собрание церковного совета все еще было в разгаре.

Вечером они прогуливались по улицам. Флавия показывала Аргайлу свои любимые места. Они побродили по старому гетто, любуясь старинными зданиями и неожиданно возникающими за углом какой-нибудь неказистой улочки прекрасными в своей безмятежности площадями. Аргайл бегло перечислил Флавии достоинства палаццо Фарнезе. Кое в чем он ошибся, но ей понравилась его убежденность. Чтобы не ударить в грязь лицом, она вспомнила, чему ее учили в университете, и описала сюжеты всех больших медальонов палаццо Спада, расположенного дальше по улице.

— Добрый день, папа, — одновременно произнесли мы.

— Я тоже так могу, — сказал Аргайл, — пойдемте.

— Кевин сказал, что вы провели у дедушки почти двадцать пять минут. О чем я просил вас? — голос папы прозвучал очень тихо.

— Это я не уследил за временем. Я виноват, — сказал Джаджа.

Он схватил ее за руку и провел за палаццо Фарнезе, дальше вниз по виа Джулиа, затем свернул на боковую улочку. Остановившись перед высокими деревянными воротами, скрывающими от любопытных глаз внутренний двор, Аргайл указал на герб, венчающий ворота.

— Что вы там делали? Вы ели жертвенную пишу идолов? Осквернили христианские языки?

— Видите? Два пеликана, над ними корона и символ замка. Чей это герб?

Я застыла. Не знала о том, что языки тоже могут быть христианскими.

— Нет, — ответил Джаджа.

Флавия покусала губы.

Папа продолжал идти к брату. Теперь он говорил только на игбо. Я думала, он вцепится Джаджа в уши и будет дергать за них в такт своим словам, что он ударит Джаджа по лицу и его ладони издадут этот ужасный звук, будто тяжелая книга падает с верхней полки школьного шкафа. А потом протянет руку через стол и ударит меня по лицу так же просто, как берет солонку. Но вместо этого он сказал:

— Не знаю. И чей же?

— Заканчивайте есть и отправляйтесь по своим комнатам молиться о прощении.

— Ди Парма. Это их римская резиденция.

Он развернулся и затопал вниз по лестнице. Тишина, которую папа оставил после себя, была напряженной, но привычной, как старая колючая кофта, надетая ненастным утром.

Флавия усмехнулась:

— Ты не доела рис, — наконец заметил Джаджа.

— Так вот где все это начиналось! Я знала, что их дом находится где-то неподалеку, но специально никогда не искала. А что это за здание рядом?

Я кивнула и взяла в руки вилку. Потом услышала громкий голос отца на улице и снова отложила ее.

— Просто очень старый дом. Здесь, между прочим, жил Мантини, это объясняет, почему для аферы с Рафаэлем пригласили именно его. Что же касается картины, — продолжил Аргайл, — то к ней имели отношение только четыре человека — ди Парма, Кломортон, Сэм Пэрис и Мантини. Собрав все факты, я пришел к выводу, что никому из первых трех картина в результате не досталась. Остается только Мантини. Он мог присвоить картину из корыстных соображений или просто из любви к искусству — не хотел, чтобы шедевр Рафаэля покинул Италию. Поэтому он написал поверх Рафаэля свою картину и сделал с нее копию, которую и отдал Сэму Пэрису. А оригинал оставил себе.

— Что он делает в моем доме? Что Аниквенва делает в моем доме? — нотки ярости в голосе папы заставили мои пальцы похолодеть. Мы с Джаджа бросились к окну, но, ничего не увидев, метнулись к террасе и застыли у колонн.

Отец стоял в палисаднике под апельсиновым деревом и кричал на морщинистого старика в белой футболке и накидке, повязанной вокруг талии. Рядом с папой переминались с ноги на ногу еще несколько мужчин.

Восстановить картину Рафаэля Мантини не мог, потому что жил в соседнем доме с ди Парма. Но торопиться ему было некуда, если допустить, что его интересовали не деньги, а картина. Поэтому он спокойно ждал пенсии, чтобы вернуться в родной город. Однако пенсии Мантини не дождался. В тысяча семьсот двадцать седьмом году в возрасте пятидесяти двух лет он скончался. Имел отличное здоровье, но однажды просто упал замертво посреди улицы. У Мантини не было времени отдать распоряжения на смертном одре или составить завещание. Его скромное имущество и картины перешли по наследству к дочери. Я выяснил, что она вскоре после этого вернулась на родину отца, где вышла замуж за ювелира.

— Что Аниквенва делает в моем доме? Что этот идолопоклонник здесь делает? Убирайся отсюда!

— А родиной отца была Сиена.

— Разве ты не знаешь, что я ровесник твоего отца, gbo? — спросил старик. Он поднял вверх палец, который должен был устремиться в лицо папе, но так и не добрался выше его груди. — Разве ты не знаешь, что я сосал грудь матери в то же время, когда твой отец сосал грудь своей?

— Совершенно верно. Ювелиры в то время были весьма уважаемыми людьми. Муж дочери Мантини стал членом городского совета и в тысяча семьсот восемьдесят втором году умер, окруженный богатством и почетом. Он завещал городу две картины. Первая, естественно, была его собственным портретом, а вторая принадлежала кисти его тестя, великого сиенского художника, непревзойденного Карло Мантини.

— Очень хорошо. Но почему вы решили, будто это та самая картина?

— Вон из моего дома! — папа указал на ворота.

— Потому что это должна быть она. Методом исключения. На ней изображены руины, что соответствует письму леди Арабеллы, а кроме того, это единственная картина, под которой может скрываться Рафаэль.

Двое мужчины медленно вывели Аниквенву со двора. Он не сопротивлялся, да и был слишком стар для этого. Но он продолжал оглядываться и бросать в папу словами.

Этот момент был слабым звеном в аргументации Аргайла. Если бы в эту минуту рядом находился его наставник Трамертон, он наверняка указал бы ему на недостаточность доказательств. Но его здесь не было, а Флавия промолчала, поэтому Аргайл поспешил продолжить:

— Ifukwa gi![44] Ты словно муха, слепо летящая за мертвым телом в могилу!

— За полтора дня я проделал месячную работу. Наверное, что-нибудь упустил. Но поскольку ни у кого другого картины нет, а в этом я почти уверен, то остается только картина Мантини в Сиене. Надеюсь, вы гордитесь мной.

Я провожала глазами старика, идущего нетвердой походкой, пока он не скрылся за воротами.

Флавия похлопала его по руке:

— Отличная работа! Осталось только съездить туда и выяснить, действительно ли вы правы. А сейчас идемте домой.



ГЛАВА 13

Тетушка Ифеома пришла к нам вечером следующего дня. К этому времени апельсиновые деревья уже отбросили длинные кудрявые тени на фонтан в палисаднике. Я читала, когда смех тетушки — раскатистый, чем-то похожий на кудахтанье квочек — наполнил в гостиную. Я не слышала его уже два года, но узнала бы и через сто лет. Тетушка Ифеома была одного роста с папой и могла гордиться хорошей фигурой. Она двигалась как человек, который хорошо знает, куда и зачем направляется. И разговаривала тетушка так же, как ходила. И еще она словно старалась произнести как можно больше слов за самое короткое время.

Флавия и Аргайл выехали в Сиену в восемь часов утра на следующее утро. За рулем сидела Флавия и гнала свой старенький ухоженный «альфа-спайдер» как сумасшедшая. В краткий миг женской слабости она предложила сесть за руль Аргайлу, но тот, по трусливой английской традиции, отказался.

— Никогда в жизни не стану ездить по римским дорогам, — заявил он, — как бы сильно я ни опаздывал.

— Добро пожаловать, тетушка, ппо, — сказала я, поднимаясь, чтобы ее обнять. Она крепко меня стиснула и прижала к мягкому телу. Широкие полы трапециевидного платья пахли лавандой.

В принципе это было правильное решение. Флавия вела машину как опытный, закаленный пробками и несоблюдением правил водитель. Когда кошмар городского транспортного движения остался позади, они на предельной скорости рванули на север.

— Камбили, kedu?[45] — на темном лице появилась широкая улыбка, обнажившая щербинку между передними зубами.

— У меня все хорошо, тетушка.

До Сиены пять часов утомительной езды, даже если ехать так, как Флавия, но зато длительность путешествия скрашивают изумительные итальянские виды. Автострада, одна из лучших в стране и самых продолжительных в Европе, начинается в Реджо-ди-Калабриа, на краю юго-западного окончания полуострова. До Неаполя она петляет по опаленным солнцем холмам Калабрии, потом идет напрямую сквозь бедные земли Кампании и Лацио к Риму. Оттуда автострада тянется во Флоренцию, где сворачивает на восток; там, минуя ряд гигантских тоннелей и головокружительных подъемов Апеннинских гор, выходит к Болонье. Здесь она расходится на два рукава: один ведет в Венецию, другой — в Милан.

— Как же ты выросла. Только посмотрите! — она протянула руку и ущипнула меня за левую грудь. — А как быстро растут эти штучки!

Даже на сравнительно небольшом участке дороги между Римом и Сиеной уместились самые красивые места в мире: Орвьето, Монтефасконе, Пьенца и Монтепульчано; дивные города, спрятанные в Умбрийских горах: Ассизы, Перуджа, Тодди и Джуббо. Террасные холмы, заросшие виноградом, и долины со стадами коз и овец составляют прекрасную картину на фоне рек, водопадов и множества старых крепостей на вершинах, глядя на которые кажется, будто эпоха правления династии Медичи все еще продолжается.

Я отвела глаза и сделала глубокий вдох, чтобы не дать себе вздрогнуть. Я не знала, как реагировать на подобную игривость.

Это было чудесно. Аргайл много путешествовал по Италии, знал ее вдоль и поперек, видел все красоты и памятники, но по-прежнему не уставал восхищаться ими. Он даже ненадолго забыл о своих невзгодах и просто любовался чудесными видами, стараясь не обращать внимания на бешеную езду своей спутницы.

— А где Джаджа?

Ровно через пять часов они свернули с автострады, заплатили за въезд в тоннель и двинулись по горной дороге через Раполано, преисполненные бурным оптимизмом.

— Спит. У него разболелась голова.

— А как вы представляете наши действия, когда мы доберемся до места? — вдруг спросил Аргайл. — Не можем же мы просто войти в музей, снять картину со стены и вырезать холст ножом. Музейные работники не приветствуют такие действия.

— Болит голова за три дня до Рождества? Ну уж нет. Я разбужу его и исцелю от этого недуга, — рассмеялась тетушка Ифеома. — Мы приехали сюда еще до полудня. Мы выехали из Нсукка до восхода и добрались бы сюда еще раньше, не сломайся машина по дороге. Но это произошло возле Девятой мили, и, слава Богу, там сразу удалось найти механика.

— Не волнуйтесь. Я все обдумала прошлой ночью. Сегодня мы просто убедимся, что она на месте, а завтра придем в музей с официальным визитом.

— Спасибо Господу, — привычно проговорили я, затем, спустя несколько мгновений, спросила: