– Он сын моей сестры Клэр. После ее гибели в Сен-Жан-д\'Акр мы с моим покойным мужем – у нас не было детей – воспитывали Франческо как родного сына. Он дал нам то, чего не хватало нашему союзу. Мы все питали друг к другу нежную любовь, – улыбнулась аббатиса, погрузившись в сладостные воспоминания о своей жизни до Клэре.

Аньес уцепилась за откровения Элевсии.

– Я… Вот почему я осмелилась приехать сегодня к вам… Господи Иисусе, как мне не хватает слов… Я думала… Странное чувство, оставшееся у меня после короткой встречи с вашим дражайшим племянником, я сначала приписывала своему лихорадочному состоянию и изнеможению. Тем не менее…

– Странное, говорите?

Что-то не клеилось. Казалось, Элевсия нисколько не удивилась, услышав, что ее приемный сын приезжал в Алансон. Она тем более не спросила, что за причины побудили рыцаря встретиться с Аньес. Однако лицо ее омрачилось. Становилось ясно, что аббатиса уклоняется от прямых ответов. Теперь Аньес не сомневалась, что все жуткие события, чуть не отнявшие у нее жизнь, тесно связаны между собой. Эд, ее сводный брат, был всего лишь гнусным исполнителем плана, недоступного его пониманию. Аньес сухо потребовала:

– Мадам, прошу вас, отнесите на счет того огромного страха, что я испытываю, мою настоятельную просьбу. Мне необходимо знать… И ваше смущение заставляет меня думать, что вы в состоянии просветить меня.

Неожиданная реакция аббатисы озадачила Аньес. Элевсия резко встала. От острой боли ее лицо исказилось, но вместе с тем в ее глазах лучилась бесконечная нежность. Тоном, не терпящим возражений, она сказала:

– Уезжайте, мадам. Мне надо заняться… У нас был пожар… и манускрипты пострадали.

– Нет, было бы недостойно вашего положения, вашего звания отказать мне в этой просьбе. Знаете ли вы, что мне пришлось пережить?

Элевсия де Бофор боролась со слезами, затуманивавшими ее взор. И все же она взяла себя в руки и выдохнула:

– О… я знаю, я это чувствовала своей кожей так остро, что вы даже представить себе не можете.

Видения и кошмары не давали аббатисе ни малейшей передышки. Ремни со всей силой опускались на ее спину, разрывая кожу. А эти жгучие укусы соли, которую чудовище-инквизитор сыпал на ее раны! На раны Аньес, терзавшие плоть Элевсии.

– Помилосердствуйте, не оставляйте меня в неведении, – умоляла молодая женщина. – Вы говорите, манускрипты пострадали? Какие манускрипты? Теория Валломброзо? – импульсивно выкрикнула Аньес.

Ледяная рука коснулась щеки Аньес. Элевсия де Бофор прошептала:

– Мне не подобает… не сейчас, только не я. Да хранит вас Господь.

Элевсия стремительно скрылась в обогревальне под эхо своих шагов и шелест тяжелых складок платья. Ошеломленная Аньес осталась одна.



Послушница бросилась к Аньес и предложила помочь ей сесть в седло. Улыбнувшись, дама де Суарси отказалась от любезного предложения, объяснив молоденькой девушке с удивительными светло-желтыми глазами:

– Я сама справлюсь… Мне… просто немного мешает боль в спине, ничего страшного. И потом, вы же не всегда будете рядом, чтобы мне помочь. Премного вас благодарю.

Послушница исчезла за арочными воротами стены, окружавшей аббатство.

Едва забравшись на спину Розочки, Аньес почувствовала огромную усталость. Крупная кобыла першеронской породы спокойно ждала, пока всадница не устроится в седле.

Женские седла[35] были такими же неудобными, как и старый портшез мадам Клеманс, своего рода кресло, устанавливавшееся на крупе лошади, из-за чего всадница не могла управлять животным. Поэтому один из слуг вел лошадь шагом. Лошади, на которых ездили в то время женщины, были обучены идти иноходью, чтобы всадницы могли сохранять равновесие и, главное, крепко держаться в седле. Кроме того, бытовали опасения, что верховая езда трусцой или галопом может повредить зачатию.

Розочка шла размеренным аллюром. Все думы Аньес были о Матильде. Она по-прежнему не получала никаких вестей о дочери. Аньес пыталась предугадать, как она отреагирует, какие чувства испытает, встретившись лицом к лицу со своей самой жестокой клеветницей. Потребует ли она объяснений от ребенка, которого выносила под сердцем? Замкнется ли в осуждающем молчании? Станет ли оплакивать эти жалкие остатки того, что некогда упрямо считала своими самыми прекрасными воспоминаниями? Воспоминания о Матильде, когда та была младенцем, ребенком, наконец, маленькой девочкой. Хватит лгать себе! Жалкие остатки – это мягко сказано. Что касается самых прекрасных воспоминаний, то они были омрачены, если не осквернены злобой Матильды во время процесса. Ее дочь исчезла, а на ее месте появилась неумолимая обвинительница, безжалостная предательница. Следовало смотреть правде в глаза: своими лучшими воспоминаниями она обязана Клеману и не имеет ни малейшего представления, как поведет себя в присутствии Матильды. Впрочем, с недавнего времени Аньес прониклась ужасающей уверенностью: Матильда не только ненавидела Клемана и тяжелую жизнь в Суарси. Она также и в первую очередь питала лютую ненависть к родной матери. Аньес прикусила губу, чтобы унять пронзительную боль, вызванную осознанием этого факта. Как бы там ни было, не могло быть и речи о том, чтобы Матильда оставалась в хищных руках Эда. Если потребуется, она обратится за помощью к бальи, Монжу де Брине. Пусть он именем закона войдет в замок Ларне и, если понадобится, силой привезет девочку в Суарси. Она собиралась вскоре написать об этом Эду.

Аньес прогнала мрачные мысли и сосредоточилась на странной встрече с аббатисой, встрече, лишь усилившей ее непонимание. И все же, несмотря на разочарование и беспокойство, из разговора с Элевсией де Бофор она вынесла одно твердое убеждение: ни Клеман, ни она сама не лишились рассудка. Они кружились в водовороте, сила которого была выше их понимания. Гигантский вихрь безжалостно бросал их из стороны в сторону. И попали они в него по ошибке.

Но Аньес заблуждалась.

Мануарий Суарси-ан-Перш, декабрь 1304 года

Когда Аньес вошла в большой квадратный двор мануария, ее встретило тревожное молчание. Ни собак, ни суетившихся слуг. Можно было подумать, что она попала в одну из тех сказок, в которых ведьмы погружали всех обитателей дома в глубокий сон.

Аньес посмотрела вокруг и закричала:

– Эй!.. Кто-нибудь!..

Жильбер Простодушный молнией выскочил из амбара и бросился к ней с удивительным для его крупного тела проворством.

– Моя дама… Он здесь. О, Господи Иисусе… Что за история! Он недавно приехал, без предупреждения! Он свалился нам как снег на голову, вот.

– Кто, Жильбер?

– Да он же, разумеется, – ответил весь красный от нервного напряжения Жильбер. Он размахивал руками так сильно, что походил на разгневанного гусака.

– Успокойся, мой славный Жильбер. О ком ты говоришь?

Розочка не шелохнулась, когда Жильбер бросился к ней, схватил Аньес за талию и помог спуститься на землю. Он подхватил свою госпожу словно перышко и нежно поставил на ноги. В какое-то мгновение Аньес подумала, что этот гигант с умом маленького ребенка мог голыми руками свернуть шею быку.

– Спасибо, славный Жильбер. Успокойся и подумай. Объясни, кто приехал?

– Наш сеньор, моя добрая фея. Наш сеньор, как говорит Клеман.

От ярости Аньес вся похолодела и с ненавистью процедила презренное имя сквозь зубы:

– Эд?

– Нет, не подлый гном. Эту заразу… да я раздавил бы его рожу ногами, если бы он только посмел сунуться к нам. Наш главный сеньор, что живет за лесом Отон.

У Аньес подкосились ноги.

Боже мой… Мессир Артюс! Но как, почему, когда? Почему он не предупредил ее о своем визите? В отчаянии она взглянула на свое платье, шлейф которого был запачкан грязью, на ногти, ставшие такого же зеленого цвета, как и вожжи. Она была всклокоченной, покрытой пылью, одним словом, похожей на чудовище, способное испугать любого. И даже восхищенный взгляд млевшего от радости Жильбера был не в состоянии заставить ее изменить свое мнение. Но Аньес все же взяла себя в руки и приказала:

– Прошу тебя, отведи Розочку в конюшню.

Жильбер неторопливо направился к конюшне, что-то нашептывая кобыле на ухо. До чего же все животные и даже пчелы любили Жильбера! Казалось, их связывала невидимая нить.

Быстрее! Что можно сделать? Тайком пробраться в свои апартаменты и привести себя в порядок? Нет. Граф слышал, как она приехала и звала на помощь. Она могла бы продемонстрировать недовольство и упрекнуть его за неожиданный визит. Аньес сдержала улыбку. Граф поступил так намеренно. Тем не менее она не сомневалась, что он придумал один из тех невразумительных предлогов, которые используют все мужчины, даже самые умные. Неужели им приятно от одной только мысли, что, ведя подобную игру, они сбивают женщин с толку? Аньес прыснула со смеху: право же, мсье, мы так привыкли к уловкам, что чувствуем их издалека! Она изобразит удивление и волнение. Впрочем, что касается волнения…

Аньес поправила манто и вуаль, подняла рукой короткий шлейф и поспешила к большой двери, ведущей в общий зал. Едва войдя, она крикнула:

– Адели…

Граф резко встал с сундука, где хранилась посуда. Он чувствовал себя смущенным.

– Вы, мсье?

– Хм… В самом деле, мадам. Решительно, я вновь веду себя как грубиян. Я опять приехал к вам без предупреждения.

– Мсье, вы меня оскорбляете. Как, разве мой сеньор не будет желанным гостем в моем доме, какие бы причины… или любопытство его сюда ни привели?

Граф улыбнулся, потупив взор. Под комплиментом был едва заметно скрыт легкий упрек. Впрочем, он этого ожидал и в противном случае был бы разочарован.

– Я пренебрегаю своими обязанностями, мсье. Предложили ли вам освежительный или, вернее, бодрящий напиток, более подходящий для этого морозного вечера?

– Разумеется. Ваша стряпуха попотчевала меня золотистой выпечкой с тертым сыром – я забыл, как называется этот рецепт, – и теплым вином с корицей и имбирем.

– Это гужер. Он у нее получается на славу. Кому или чему я обязана счастьем видеть вас, если это не секрет? – наивным тоном спросила Аньес.

– Городу Ремалар, куда я и направляюсь. Я уже не в том возрасте, чтобы совершать длительные поездки верхом, – небрежно ответил граф, не сводя глаз с Аньес. – Ожье по-прежнему ретив, но, признаюсь вам, у меня бывают боли в спине.

Аньес изобразила улыбку, которую поспешила прикрыть рукой.

– Вы смеетесь, мадам?

– Нет, что вы, мсье…

– Тогда к чему эта улыбка?

– Потому что… Вы сочтете меня дерзкой, но в байку о вашей стареющей спине я не верю.

Граф сделал вид, что не заметил лести. Надо были идти до конца.

– Прозорливость дам восхищает меня, вернее, беспокоит. Признаю, предлог был не самым удачным. Я просто хотел узнать, как вы поживаете. Тем более что мессир Жозеф, мой лекарь, дал мне неотложное поручение. Я должен передать послание Клеману, которого еще не видел.

– Клеман! Немедленно иди сюда, пожалуйста! – крикнула Аньес.

Дверь, ведущая в отхожее место для слуг, мгновенно распахнулась, и красный как рак подросток появился словно по мановению волшебной палочки.

– Тысячу извинений, монсеньор, – забормотал Клеман, кланяясь. – Если бы вы меня позвали, я тут же прибежал бы, клянусь вам.

– Но ты предпочел шпионить, спрятавшись за дверью, не так ли?

Почтительным, но обиженным тоном Клеман оправдывался:

– Я никогда не шпионю за союзниками моей дамы. Я просто наблюдаю.

– Шалопай! Исчезни немедленно, иначе я надеру тебе уши, – пригрозил мальчику граф, впрочем, без особой суровости в голосе.

Клеман подчинился, но Артюс удержал его:

– Подожди, я привез для тебя письмо. Но в будущем вам, хитрым сообщникам, все же придется искать других посланцев.

Клеман взял запечатанный квадратик бумаги и исчез за той же дверью, бросив на прощание заговорщический взгляд на Аньес.

Воцарилось молчание. Аньес не подобало прерывать его, и она терпеливо ждала, немного сердясь на саму себя. Артюс д\'Отон никак не мог выйти из затруднительного положения, в которое он попал из-за своего неожиданного визита и, главное, из-за нежности, питаемой им к Аньес. Она же не спешила ему на помощь. Этот умный, достойный, соблазнительный – весьма соблазнительный! – и немного неуклюжий мужчина манил ее к себе. Несомненно, со стороны Аньес было бы презренным кокетством позволить ему слишком долго терзаться сердечными муками. Но тем хуже! Она смаковала его душевные переживания, в которых ей было отказано. Аньес овдовела более десяти лет назад. Что касается душевной нежности, галантных игр влюбленных, она никогда не знала их, ибо ее покойный муж Гуго был, несомненно, достойным и куртуазным человеком, но совершенно лишенным нежности. Вдруг ей захотелось пошалить, ей, столь рассудительной и печальной. Со сладостным удивлением она чувствовала, что в присутствии этого мужчины ею постепенно овладевает шутливое настроение. Но Аньес продолжала ждать.

– Хм…

Граф прочистил горло, проклиная себя. Черт возьми, каким же неповоротливым стал его язык! Всю дорогу до Суарси он мысленно представлял их встречу. Куда девались изысканно построенные фразы, пусть и немного смелые, которые он повторял своему Ожье?

– Что вы говорите, мсье?

– Ну… погода портится.

– Что еще хуже, она не скоро улучшится. Ведь зима только началась.

Черт бы побрал его глупость! Боже мой, еще немного и он станет похожим на полного идиота со всеми вытекающими последствиями… Ну же, немного мужества! В самом худшем случае она резко одернет его, но он по крайней мере будет знать, как вести себя дальше. Когда зарубцуется глубокая душевная рана, когда уязвленная гордость оправится, он… Хватит! Он и сам не знал, что делает. Печаль… он пребывал в такой печали, что о гордыне не могло быть и речи.

Ему следовало спросить совета у Монжа де Брине, своего бальи. Разве тот не женился на веселой и все понимающей очаровательной Жюльене? Монжу пришлось ее соблазнить, поскольку молодая женщина, наследница огромного состояния отца, не собиралась принимать предложения первого встречного. Существуют ли рецепты обольщения, которыми могли бы делиться между собой мужчины, предварительно испробовав их? Старшие учили младших военному и охотничьему искусству, а также передавали секреты плоти. Странный поворот событий! Дичь превратилась в охотницу, а охотник испытывал лишь одно желание: стать ее добычей. Одним словом, классические правила больше не действовали. Он погиб.

Аньес вдруг открыла для себя мир знаков, о котором не подозревала всего час назад. Но выяснилось, что она в нем прекрасно ориентируется. Боже, до чего же графу было неуютно! С него градом лил пот, хотя в просторном зале было очень холодно. Она протянула ему руку помощи:

– Вы заночуете в Суарси? Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнаты.

– Мне не хотелось бы злоупотреблять вашим временем и гостеприимством, мадам, тем более что Ремалар находится недалеко от Суарси. Я могу добраться туда до наступления ночи.

– Мое гостеприимство всегда к вашим услугам. Вы окажете мне честь, приняв его, мсье.

– Ну, раз так… – с облегчением согласился граф.

Граф достаточно трезво мыслил, чтобы понять: испытываемое им облегчение рождалось из передышки, которую он предоставил самому себе. Он оставался в мануарии на ужин и на ночь, и поэтому ему не требовалось торопить события. Артюс сам удивлялся, почему вдруг начал трусить. Ему доводилось сражаться порой против трех врагов, не испытывая ни малейшего страха быть раненым или, что еще хуже, убитым. А сейчас он уже был готов спасаться бегством!

Надо воспользоваться передышкой. Восстановить дыхание, расслабиться, завести милую беседу о пустяках…

Но Аньес нисколько не заблуждалась. Граф отступил, чтобы дальше прыгнуть. Разве не так делают отважные скакуны, стремясь сохранить свои силы?

Они вели беседу за кубком подогретого вина. Аньес с восторгом рассказывала о любовных песнях рыцаря Гуго,[36] шателена Арраса, который трогательно прощался со своей возлюбленной, отправляясь в крестовый поход. А вот «Шасти-Мюзар»,[37] откровенно женоненавистническую поэму, пользовавшуюся уже на протяжении пятидесяти лет огромной популярностью в определенных кругах, она резко осуждала.

– Право, сколько же глупостей собрано в этих рифмованных строках! Набор общих фраз… А какая ненависть к женщинам! Мне стыдно за автора, который из осторожности или трусости предпочел остаться неизвестным! Какая грубость!

Плененный помимо собственной воли граф улыбался, не обращая особого внимания на увлеченность Аньес. Боже, как же ему не хватало ее! Боже, как же он скучал по ней. Ничто иное не имело для него смысла, радости, интереса. Как получилось, что его жизнь стала всецело зависеть от этой женщины, о существовании которой он не знал еще несколько месяцев назад? Впрочем, какая разница? Никакой.

– Вам скучно, мсье? Мне очень жаль. Порой я слишком увлекаюсь. Но мне так редко выпадает возможность поговорить с достойным собеседником. Я, несомненно, злоупотребляю вашим терпением.

Смущенный, граф вздрогнул:

– Нет, мадам. Напротив, вы чаруете меня. А раз так…

– Раз так? – переспросила Аньес.

– Раз так, ненависть к слабому полу настолько широко распространена, что, несомненно, должна скрывать нечто иное.

– И что же?

– Страх, разумеется.

– Страх? Но кто мы такие, чтобы внушать страх?

– Другие. Необходимые. А мужчины всегда стремятся подчинить себе необходимое, чтобы никогда не испытывать в нем недостатка. Потом… но эти откровения не предназначены для ушей дамы.

– Вы забываете, что я была замужем и у меня есть ребенок. И в этот самый момент Артюса охватил смутный страх.

Граф побоялся идти дальше, открыть свои карты. Он долго смотрел на Аньес. Эти огромные синие глаза, непроницаемые и такие строгие, приводили его в растерянность, выбивали почву из-под ног.

– Простите ли вы меня, если я отважусь на грубость?

Аньес сгорала от любопытства, от нетерпения тоже, хотя не хотела в этом признаваться.

– По крайней мере я спокойно выслушаю ее.

– Этого мало…

– Прошу прощения?

– Вы утверждаете, что были замужем. Я возражаю: этого мало.

Недомолвки вызывали столь сильное головокружение, что Аньес едва держала себя в руках. Лихорадочно ища достойный ответ, она довольно неуверенно пошутила:

– Разве можно быть замужем много или мало?

– А вы в этом сомневаетесь, мадам?

Куртуазная дуэль становилась все более опасной, что не входило в намерения Аньес. Она грациозно встала и сказала:

– Тысяча извинений. Мне надо пойти на кухню, проверни… как справляется Аделина, если мы хотим вскоре поужинай…

– А… приготовление еды, кровати или ванны… неисчерпаемые женские отговорки!

– Я не…

– Вы прекрасно все понимаете, – прервал он ее. – Держу пари, что Аделина прекрасно справляется с горшками и котелками, и ваша помощь ей совершенно не нужна. Присядьте, прошу вас.

Аньес нехотя подчинилась. Былое удовольствие сменилось паникой. По сути, она так плохо знала свет, игры любви и соблазна. Вопреки тому, во что ей хотелось бы верить, чтобы ориентироваться в этом мире, быть просто женщиной оказывалось недостаточным. В конце концов, разве она не была крестьянкой, пусть и благородного происхождения? Он должен об этом знать. Он подвизался при дворе и, несомненно, имел успех у многих придворных дам, мастерски умевших околдовывать, нравиться и, главное, поддерживать длительную связь.

– Вы чувствуете себя неловко, мадам? Но я не хотел этого.

Заставив себя улыбнуться, Аньес отрицательно покачала головой. Граф продолжал:

– Согласитесь… Окажите мне любезность и согласитесь, что наша беседа, в которой нам до сих пор так и не удалось затронуть главную тему, зашла слишком далеко и требует, по крайней мере, вывода.

– Мы говорили о поэзии.

– Полно, мадам! Мы говорили о настоящей любви, хотя и не произносили этого слова…

Аньес отчаянно боролась с одолевавшими ее чувствами, боясь услышать продолжение.

– …Слова, как мне не хватает слов! Я уже давно отвык от них. Перед вами я чувствую себя таким глупым. Я… вы годитесь мне в дочери или почти…

Аньес подняла руку и вновь покачала головой. Он опередил ее:

– Не обманывайте себя, эти различия очень важны. Впрочем, я пользуюсь хорошей репутацией и ношу достойное имя. Я богат. Я граф д\'Отон, сеньор де Маль, де Ботонвийе, де Люиньи, де Тирон и де Бонетабль и де Ларне…

– Вы составляете контракт, мсье? – прервала его Аньес.

– Если я не ошибаюсь, при вступлении в брак вы подписывали контракт.

Аньес вскочила как ужаленная и с горечью сказала:

– Так вот о какой грубости вы меня предупреждали! К вашему сведению, у меня не было иного выбора!

– Прошу прощения за дерзость. Тем не менее… сегодня он у вас есть. Выбор.

– Разумеется. – Аньес, поджав губы, пристально смотрела на графа, потом добавила: – Ладно, будь что будет! Поскольку мы говорим откровенно, я не хочу оставаться в долгу. Куда вы клоните? Вы хотите перечислить все преимущества вашего положения? Неужели вы думаете, что я о них не догадываюсь? Разве я забыла, что вы мой сюзерен и что графство Отон, хотя и небольшое по площади, является одним из самых богатых графств королевства? Что еще? Ваша дружба с королем? Ваши слуги? Посуда, конюшни? Обширные охотничьи угодья? Движимое и недвижимое имущество?

Растерявшись, граф пробормотал:

– Что я могу сказать…

– Правду, и немедленно. Чистосердечную правду!

– Правду… Что за бездна эта правда!

Аньес топнула ногой и воскликнула:

– Помилосердствуйте, мсье! Вы сами сказали, что отступать слишком поздно! Разве вы не за этим приехали в Суарси?

– Правда… Страсть, которую я вот уже давно, с момента нашей первой встречи, испытываю к вам, превосходит все чувства, обычно питаемые сюзереном к своему вассалу. – Граф поднял взор вверх и выругался: – Черт возьми! Я не принадлежу к мужчинам, которые умеют складно говорить, мадам! Да будут прокляты эти слова! Это женщины[38] питают к словам слабость!

– Три слова, мсье. И ничего больше. Речь идет только о трех словах, и я сдамся, я, которую инквизиция не смогла заставить отступить. Три очень простых слова.

– А если… если бы вы сами не были способны их произнести? Если бы…, они застревали у вас в горле, потому что вы их не чувствуете? Слова, опять слова! Пусть один из ваших слуг немедленно оседлает мне лошадь! Меня ждут в Ремала-ре. Не провожайте меня. Мне необходимо побыть на ледяном воздухе. Одному.

Цокот копыт Ожье эхом разнесся по двору и вскоре затерялся в снежном молчании. Аньес стояла, не зная, что делать: разрыдаться или залиться безумным смехом. Она выбрала второе. Согнувшись чуть ли не до земли, она нервно икала, понимая, что затем из ее глаз польются слезы.

На протяжении всего визита графа эти три слова постоянно витали в воздухе. Если бы Аньес могла, она произнесла бы их вместо Артюса, но дамам не полагалось этого делать.

Нервный припадок закончился так же неожиданно, как и начался. Какое странное ощущение: она влюблена! Ей понадобилось время, чтобы объяснить эту сухость во рту, желудочные спазмы, которые она чувствовала в его присутствии, учащенное дыхание, сладостную негу. Какой же слепой она была! Но в этом не было вины Аньес, поскольку никогда прежде ее не захлестывали подобные эмоции. Вот почему она не смогла сразу понять свои чувства.

Какое удивительное, чудесное состояние!

Он произнесет эти слова. Так надо.

Кипр, декабрь 1304 года

Арно де Вианкур, великий командор ордена госпитальеров и приор цитадели Лимассол, вздохнул. Он, кого буквально изводила кипрская жара, с наслаждением вдыхал свежий декабрьский воздух, проникавший в его рабочий кабинет через узкие бойницы. Этот остров приютил их после разгрома Сен-Жан-д\'Акр в 1291 году, несмотря на плохо скрываемое недовольство Генриха II Лузиньяна, короля Кипрского, который опасался, как бы в его феоде не пустил глубокие корни могущественный военно-духовный орден.

Приор отложил в сторону короткое послание, которое он получил от своего так называемого кузена Гийома. Под именем этого страстного любителя ангелологии скрывался Франческо де Леоне, рыцарь-госпитальер по справедливости и по заслугам, шпион Вианкура при мсье Гийоме де Ногаре, советнике Филиппа Красивого*.

При содействии Ногаре король Франции искал прелата, готового за большие деньги занять Святой престол в обмен на полное невмешательство в политические дела Французского королевства. Однако Вианкур, равно как и Гийом де Вилларе, великий магистр их ордена с 1296 года, уже давно начал сомневаться, что признательность нового понтифика королю Франции на этом остановится. Филипп хотел любой ценой избавиться от военных орденов, главным образом от тамплиеров – подлинных сторожевых псов папства. Стратегия, несомненно разработанная самым верным советником Филиппа – Гийомом де Ногаре, стратегия, которой придерживался король, вызывала у Вианкура восхищение. Филипп не требовал немедленного роспуска всех орденов рыцарей Христовых, чем мог бы вызвать недовольство Ватикана, не говоря уже о молодых дворянах и горожанах, весьма трепетно относившихся к этим незапятнанным дурными делами героическим орденам, а говорил об их объединении под единым знаменем и под руководством одного из своих сыновей. Скорее всего, под руководством юного Филиппа, единственного, кого природа наделила незаурядным умом. Таким образом Филипп Красивый собирался держать монахов-воинов на коротком поводке, принуждая их к послушанию при минимальном политическом риске.

Дражайший кузен!
Осмелюсь ли вам признаться, что мои поиски в области ангелологии топчутся на месте? Понимаю, как вы разочарованы, и это наполняет мое сердце глубокой печалью. Вторая сфера[39] Господств, Сил и Властей весьма трудна для моего понимания. Однако приятная новость должна, несомненно, смягчить вашу досаду, по крайней мере я на это надеюсь. Третья сфера Начал, Архангелов и Ангелов начинает приобретать более четкие очертания. Теперь я уверен, что tempus discretum, обнаруженный мною в документах, к которым я получил доступ, касается в основном Начал. Мне требуется время, чтобы сделать достоверный вывод. Не сомневаюсь, что очередная отсрочка огорчит вас, и очень сожалею об этом.
Уверяю вас, что буду и впредь рьяно заниматься поисками. Надеюсь, что в следующем послании мне удастся сообщить вам о значительном продвижении вперед.
Ваш покорнейший и признательный Гийом

Франческо де Леоне сообщал, что борьбу за папский престол продолжали вести четыре французских прелата, что уже было существенным прогрессом с момента написания первого послания, поскольку Филипп Красивый, судя по всему, вычеркнул из списка двух других кардиналов – возможных претендентов. Знаменитые архангелы и ангелы… Какая очаровательная метафора! Леоне больше не говорил о «Граде Божьем» святого Августина как библиографическом источнике, а это означало, что он решил расстаться с мсье де Ногаре, чтобы вести свои поиски в иных местах.

Щуплый мужчина в последний раз внимательно перечитал письмо, лежавшее на его письменном столе.

Не сомневаюсь, что очередная отсрочка огорчит вас, и очень сожалею об этом.


Улыбка озарила морщинистое лицо великого командора. Да, Леоне находился во Франции. Однако рыцарь ни на мгновение не догадывался, что был послан туда совсем по другим причинам.

Приор встал и направился к тайнику, сделанному в стене. Оттуда он вытащил полученный некоторое время назад свиток, на котором вместо подписи стояла буква Г. Так подписывался Клэр Грессон, личный секретарь Гийома де Плезиана,[40] бывшего ученика Ногаре в Монпелье, затем наместника сенешаля Бокера, который в прошлом году воссоединился со своим учителем, поступив на службу к королю Франции. С тех пор Плезиану не раз выпадала возможность продемонстрировать свои удивительные таланты легиста. К тому же он был превосходным оратором, наделенным недюжинным умом, и высокообразованным человеком. Как поговаривали в коридорах и передних Лувра, Плезиан стал «второй головой на плечах мсье де Ногаре» и, похоже, питал ту же неприязнь к памяти покойного Папы Бонифация VIII. Пристроить Грессона, одного из самых усердных и изворотливых информаторов, каких только знал приор, в секретари Плезиану оказалось весьма эффективной тактикой, с чем и поздравил себя Арно де Вианкур. Клэр Грессон писал:

Любезный крестный!
Надеюсь, что вы чувствуете себя лучше. Наш общий троюродный брат волнуется, что ему вскоре придется сообщить вам о своих весьма скромных успехах в изучении ангелологии, которое вы поручили ему. Он провел некоторое время среди нас и отыскал отдельные детали, способные помочь ему в работе. И хотя я ничего не знаю о теоретических тонкостях, слишком сложных для меня, я все же понял, что найденные детали помогли ему существенно продвинуться в своих поисках.
Уверяю вас, наш кузен не жалел своих сил. Сейчас он отправился с коротким визитом к своей родственнице, которую ему давно хотелось прижать к своему сердцу. Но неожиданная кончина задержала его. Не печальтесь, мой любезный крестный. Речь идет о постороннем человеке, а вся наша семья пребывает в добром здравии.
Верьте мне, наш кузен усердно трудится, и его мудрость достойна самой горячей похвалы. Я нисколько не сомневаюсь, что он добьется результатов, которые укрепят вас в решении доверить ему написание трактата, посвященного дискретному времени ангелов, этому tempus discretum, своего рода промежуточной стадии между божественной вечностью и непрерывным временем материальных существ,[41] постоянно вызывающим у нас беспокойство.
Ваш преданный и почтительный сын Г.

Арно де Вианкур улыбнулся, хотя положение их было весьма серьезным, если не опасным. В своем письме Клэр Грессон подтвердил, что Леоне уехал от Ногаре. Но другие сведения, читавшиеся между строк, расходились со сведениями, сообщенными рыцарем. Впрочем, Вианкура это нисколько не удивляло. У советника короля Франческо де Леоне нашел информацию, несомненно, более важную, чем он сам мог предположить. Он выиграл время, и приор знал почему. Грессон сообщал, что Леоне отправился навестить свою тетку Элевсию де Бофор, аббатису Клэре, как и предполагал Вианкур, знавший, что два манускрипта, купленные рыцарем у Гашлена Юмо, хранятся в тайной библиотеке аббатства. Что касается смерти, которая не должна была огорчать его, то речь, несомненно, шла о гибели этого нечестивого животного Никола Флорена, получившего от приспешника Бенедетти приказ уничтожить Аньес де Суарси. Значит, дама была спасена и находится в добром здравии. Но как долго это продлится? Их враги не остановятся. Аньес была основной фигурой в партии, которую они разыгрывали на протяжении тысячелетий. Кровавой, безжалостной партии.

Арно де Вианкур поднес оба письма к пламени свечи и молча смотрел, как коричневатые языки пожирают бумагу.

И хотя простые смертные ничего не поняли бы из этих писем, лучше, чтобы они не попали в чужие руки, даже в руки Гийома де Вилларе, их нынешнего великого магистра.

Леоне по-прежнему ничего не должен был знать о подлинной роли приора. Он, равно как и все остальные, не должен был даже догадываться, что Арно де Вианкур уже давно тайно руководит их поисками, даже до разгрома Акры, когда тамплиер передал свой дневник Эсташу де Риу. Франческо по-прежнему должен был твердо верить в его полнейшую преданность великому магистру их ордена. Главное, требовалось, чтобы он и дальше пребывал в убеждении, что Вианкур старается противодействовать планам Филиппа Красивого, хотя на самом деле маленького невзрачного человечка гораздо сильнее беспокоили подручные Гонория Бенедетти.

Приор почти с нежностью подумал о еще молодом отважном рыцаре, которым он манипулировал. Франческо, его великолепный воин. Франческо, который пока не должен был знать о необратимом значении их битвы.

Но приор быстро взял себя в руки. Ему предстояло столько сделать, принять столько решений… И ему было чего опасаться.

Вот уже несколько недель приор испытывал сомнения. Должен ли он тоже отправиться во Францию, чтобы тайно помочь Франческо? Оставить цитадель Лимассол без начальника, не побоявшись, что Генрих II де Лузиньян воспользуется его отсутствием и поставит во главе цитадели своих людей? А если его столь неожиданный отъезд заинтригует Гийома де Вилларе?

Впрочем, какая разница, если они проникли в самую суть? За одну ночь все рухнет. Мир обретет новый облик. Им больше не придется метаться между адом и раем. Они перестанут бояться ада и мечтать о рае.

А если это крушение заставит себя ждать? Если оно призвано изменить не их жизни, а жизни грядущих поколений?

Вианкур вздохнул. Он был всего лишь скромным ремесленником. Какая разница? Никакой. Он впишет свое имя в тайный список своих предшественников. Собственная слава была ему безразлична. В этом он походил на своего непримиримого врага, камерленго Бенедетти. В глубине души он восхищался этим человеком, хотя и стремился его уничтожить. В камерленго он узнавал себе подобного. Они были одной породы. Породы, которую ничто не могло сдержать: ни выгода, ни страх. Они умели забыть о себе, выполняя возложенную на них миссию.

«Я раздавлю тебя, Гонорий. Я раздавлю тебя, хотя мне тебя жаль. Гонорий, я знаю тебя как собственную жизнь. У нас родственные души, хотя твоя душа проклята из-за множества ошибок. У меня такое впечатление, что ты жил рядом со мной. Ощущаешь ли ты то же самое?

Гонорий! Как могло так случиться, что мы оба служим Ему всеми своими силами, всей нашей любовью, но поступки наши прямо противоположны?»

Алансон, таверна «Красная кобыла», Перш, декабрь 1304 года

Удушающая тишина. Холодный скупой свет зимнего вечера. Едкий запах, исходящий от длинных свечей. Эхо шагов по коричневым каменным плитам.

Франческо де Леоне шел вперед по бесконечной галерее церкви. Черный плащ с широким белым крестом, восемь концов которого были соединены попарно, хлопал о кожаные сапоги.

Он пытался догнать силуэт. Тот двигался молча, и его выдавало только легкое шуршание ткани из плотного шелка. Женский силуэт, женщина, которая скрывалась от него. Силуэт почти такой же высокий, как он сам. Отблески пламени свечей переливались на ее волнистых волосах. На длинных волосах, спадавших по спине до самых икр и сливавшихся с шелковым платьем женщины. На длинных белокурых волосах с медным или медовым отливом. Внезапная резкая боль вызвала у него одышку. От ледяного холода стыли губы.

Он попытался вытереть лоб, покрытый потом, застилавшим ему глаза, но лишь оцарапал его своей латной рукавицей. Почему он ее надел? Готовился ли он к битве?

Постепенно его глаза привыкли к полумраку. Через купол в церковь приникал слабый свет, сливаясь с мерцающими огоньками свечей. Это позволяло Леоне всматриваться в окружавшую его тень, смутно различать контуры пилястров, очертания стен. Что это за церковь? Какая разница\'. Эта была небольшая церковь, но все же он мерил ее шагами несколько часов подряд.

Он неторопливо преследовал эту женщину. Почему? Она не убегала, лишь только не позволяла расстоянию, разделявшему их, сокращаться. Она всегда шла впереди на несколько шагов и, казалось, предвосхищала его движения: когда она шла по внешней галерее, он следовал за ней по внутренней.

Он застыл неподвижно. Один шаг, один-единственный, и она тоже остановилась. До него долетало спокойное дыхание, дыхание женщины. Он пошел вперед, и тут же раздалось второе эхо.

Франческо де Леоне медленно положил руку на головку эфеса своего меча. И вдруг его охватила такая опустошающая нежность, что на его глаза навернулись слезы. Он недоверчиво смотрел на то, как его рука сжимает металлический шар. Как же он постарел… Под кожей, изборожденной морщинами, проступали широкие вены.

И тут он почувствовал чужеродное присутствие. Присутствие крови и убийства. Безжалостное присутствие. Женщина остановилась. Неужели она заметила враждебную тень? Раздался шепот: «Защищайтесь, рыцарь, во имя любви к всемогущему Богу». Бледная женская рука прикоснулась к рукаву его блио,[42] заставив Леоне вздрогнуть от почти невыносимого наслаждения. Вторая рука на мгновение исчезла в складках ее платья и тут же появилась, сжимая короткий меч, излучавший серебристый свет. Он не заметил, что она была вооружена. Леоне прошептал: «Моя жизнь в вашем распоряжении, мадам», и медленно повернулся к ней. Желтый шелк обтягивал ее живот. Женщина была беременна.



Франческо де Леоне проснулся. Он широко открыл рот, жадно вдыхая воздух, которого ему так не хватало. Сон. Опять сон. Упрямый сон приобретал смысл. Он приближался к разгадке. Леоне уже понял, что сон предвещает будущее. Он нервно зарыдал и свернулся калачиком на матрасе, набитом конским волосом и соломой, в комнате таверны Алансона, где он жил после убийства Флорена. Это были рыдания без слез, рыдания признательности, глубочайшего облегчения. Он так боялся, что преследовал эту женщину, чтобы убить ее. Однако теперь стало ясно, что он преследовал ее, чтобы защитить, вместе с ребенком, которого она носила под сердцем. Вопреки тому, во что он так долго верил, молодая женщина не была Аньес де Суарси. Разница в возрасте между ними это доказывала. Тем не менее она походила на нее как сестра.

Неужели скоро закончатся поиски, которые держали его в таком сильном нервном напряжении, влекли за собой, изматывали? Но каков их подлинный смысл?

Он встал и застыл неподвижно, голый, в центре крохотной комнатки. Затем он медленно подошел к слуховому окошку и приподнял пропитанную маслом кожу, затвердевшую от холода. Ледяной ветер ворвался в комнату, заставив его задрожать. Леоне упал на колени, с наслаждением читая благодарственную молитву.

Женщина. Его жизнь за беременную женщину. Без колебаний, без страха, без вознаграждения. Его жизнь принадлежала этой женщине, поднявшей меч в незнакомой церкви ради своего ребенка, которого носила под сердцем. Ибо некто хотел уничтожить ребенка, убив его мать. Он знал это. И она это знала.

Женское аббатство Клэре, Перш, декабрь 1304 года

Несколько дней назад Жанна д\'Амблен вернулась из поездки вся разбитая, с высокой температурой. Приступы сильного кашля не давали ей передышки. Жанна безуспешно пыталась возражать Элевсии де Бофор, которой пришлось почти насильно уложить ее в кровать, чтобы та смогла как можно быстрее выздороветь. Учитывая состояние Жанны, ей выдали два теплых одеяла, а Аннелета приготовила различные лечебные настойки и бальзамы. Сестра-больничная знала, что симптомы болезни Жанны присущи как серьезным патологиям, так и незначительным простудам. Но в любом случае было необходимо как можно скорее справиться с ними, чтобы другие монахини не заразились.

Жанна выпила настойку из медуницы, капусты, коры бука и огуречника[43] и протянула пустую чашку Аннелете. Лицо Жанны сморщилось от отвращения, и она проворчала:

– Почему все лекарства такие противные?

– А ведь для улучшения вкуса я добавила пряности и мед, – ответила Аннелета. – Отдохните немного. А потом… придется сделать ингаляцию.

– Ах нет, только не крапива и любисток, умоляю вас!

– Но они очень эффективные!

– Да ими же лечат лошадей![44]

– Они и людям приносят пользу. Вас нелегко врачевать, дорогая Жанна.

Жанна улыбнулась и начала оправдываться:

– Извините меня, предупредительная Аннелета. Просто мне так скучно лежать в кровати и ничего не делать. Ноги у меня уже не болят, правда, у меня такое чувство, будто голову сжимают клещи, а в груди горит сильный огонь!

– Сочувствую вам. Но вы должны понимать, что неизлеченное простудное заболевание может привести к очень серьезным последствиям. Впрочем, болезни передаются странным путем… Верно ли, что больной заражает других через свое дыхание? Возможно, поскольку известно, что здоровый человек, надев белье больного, может заболеть. Весьма любопытная шарада.

Жанна, не проявлявшая к науке особого интереса, забеспокоилась:

– Выходит, что я могу вас заразить?

– О, у толстухи крепкое здоровье. Но если и так, тогда я буду лежать рядом и развлекать вас, – пошутила сестра-больничная.

Аннелета поправила подушку Жанны и спросила:

– Вам что-нибудь нужно, Жанна? Я налила в кувшин воду с экстрактом мальвы. Полагаю, у вас все есть…

– Никак не могу найти носовой платок. Куда он подевался?

Аннелета посмотрела под кроватью, но не нашла его. Тогда она вытащила свой платок из маленькой сумочки, которую носила на поясе. В сумочке она всегда хранила пузырек с антисептиком, длинную иглу, чтобы вытаскивать занозы, салфетки, пропитанные сосновым экстрактом, и носовой платок.

– Возьмите, это платок из бельевой комнаты. Сейчас я вам принесу еще один.

Аннелета покинула еще очень слабую Жанну, сонно покачивавшую головой. Уходя, она не забыла опустить тонкие занавески, ограждавшие крохотную спаленку.



Аннелета шла по коридору, ведущему в кабинет Элевсии де Бофор. Сестру-больничную обогнал кто-то, показавшийся ей знакомым. Миниатюрная фигурка обернулась и послала ей лучезарную, хотя и робкую улыбку. Ах, как же звать эту послушницу? Ту, что хотела взять имя Елены, матери Константина. Аннелета забыла. Впрочем, какая разница!

Аннелета постучала в тяжелую дверь. В ответ раздался сильный кашель.

«Черт побрал бы эту простуду», – подумала Аннелета. Эта болезнь распространяется галопом. Возраст и слабое здоровье аббатисы делали ее легкой добычей. Да, теперь ей придется ухаживать за двумя больными. Аннелете хотелось надеяться, что болезнь на этом остановится, а матушка окажется более сговорчивой, чем Жанна. Сестра-больничная вспомнила о той весне, когда ей пришлось лечить рвоту, диарею и кишечные колики у почти тридцати монахинь и стольких же мирянок-прислужниц. И хотя болезнь пощадила ее, она думала, что умрет от усталости!

Аббатиса сидела за столом, сжимая голову обеими руками. Когда она подняла голову, Аннелета поняла, что ее предчувствия оправдались. Из глаз Элевсии де Бофор текли слезы, нос покраснел, изо рта вырывались хрипы.

– Только этого нам не хватало, дорогая Аннелета. Эпидемии.

– Пока она ограничивается только Жанной и вами. Надеюсь, на этом она остановится.

Аббатиса шумно высморкалась и сказала:

– Мне надо бы взять еще несколько салфеток. Эта… очень грязная. Но у меня нет сил встать, дочь моя, и…

– Разумеется. Я сбегаю в бельевую. А на обратном пути загляну в гербарий и приготовлю вам настойку… Жанна говорит, что она противная, но я добавлю мед, имбирь и корицу, чтобы хоть немного улучшить ее вкус.



Через полчаса Элевсия де Бофор, поставив на стол чашку, содержимое которой Аннелета заставила ее выпить полностью, сказала:

– Господи Иисусе, до чего же это лекарство противное! Мало того, что ты болеешь, так еще ты должна пить, словно в наказание, столь отвратительное зелье. Зажгите, пожалуйста, масляный светильник, дочь моя. Уже вечер, и ничего не видно. Я чувствую такую слабость! Надеюсь, хороший сон придаст мне сил. Продвинулись ли вы в своих поисках, в своих размышлениях?

– Не так далеко, как мне хотелось бы. Не сочтите меня нескромной, но я слышала, что к вам приезжал гонец…

Аббатиса улыбнулась:

– Наконец-то хорошая новость. Вскоре в аббатство должен приехать человек от моего племянника. Какое облегчение! – Но милое лицо в мелких морщинах тут же вновь стало хмурым. – Я написала ответ, коротко поведав о недавних печальных событиях, произошедших в аббатстве.

– Как же так получилось, что я не заметила вашего племянника, когда он в последний раз навещал вас? Боже всемогущий, если бы мерзавец Флорен увидел его, это стало бы настоящей катастрофой!

Лицо аббатисы зарделось от гордости. Она призналась:

– Мой Франческо очень хитрый. Он всюду может проникнуть, словно жулик. Перед ним не устоят ни стены, ни ворота.

Элевсия задохнулась в приступе кашля. Аннелета бросилась к ней и несколько раз постучала по спине. Наконец аббатисе стало легче.

Они вновь заговорили об убийствах, об угрозе, нависшей над их поисками. Потом Элевсия де Бофор так лестно описала Франческо, что Аннелета подумала, что аббатиса явно считает его по меньшей мере архангелом и что любовь истинных матерей не знает границ.

Сестра-больничная уже собиралась уходить, как вдруг ее насторожило выражение лица Элевсии. Челюсти ее так сильно сжались, что из-под бледной кожи резко выступили мышцы.

– Матушка! Вам плохо?

Элевсия кивнула головой, не в силах разжать зубы. В мозгу сестры-больничной промелькнул длинный список симптомов различных болезней. Тризм. Это состояние называлось тонической судорогой челюстей. Оно наблюдалось при некоторых формах тетании и флегмоны миндалевидных желез.

– Матушка! – закричала Аннелета.

Элевсия покачнулась и упала на пол, как тяжелый мешок. Духовная дочь бросилась к аббатисе, пытаясь поднять ее. Но мышцы хрупкой женщины стали твердыми, как железо. Она задыхалась, тщетно ловя воздух. С лица градом лился пот.

И тут Аннелета поняла. Обезумев, она схватила пустую чашку и слизнула последние капли, оставшиеся на дне. Аннелета сразу почувствовала, как у нее подкосились ноги. Необыкновенная горечь напитка не вызывала сомнений. К ее травам подмешали что-то другое. От рыданий тело Аннелеты содрогнулось. Она сама приготовила яд и отнесла его аббатисе. Это извращенное чудовище, эта отравительница заставила ее стать невольной помощницей. Впервые в жизни Аннелета почувствовала непреодолимое желание убить. И она убьет, поскольку хочет видеть убийцу мертвой.

Аннелета опустилась на колени рядом с задыхающейся Элевсией, протягивающей к ней свои окоченевшие руки. Аннелета хотела взять аббатису за руку, но от жутких конвульсий хрупкое тело словно взлетело в воздух, а затем вновь упало на пол.

– Вам больно, мадам? – простонала сестра-больничная. – Эти симптомы мне незнакомы. Что она использовала, эта проклятая? Мадам, умоляю вас, не умирайте, не оставляйте меня одну! Мадам, мадам… я солгала… у меня нет той силы, которой я так хвалилась. Я держалась, чтобы успокоить нас и самой себе доказать свою значимость. Живите, заклинаю вас! Живите! Мне страшно, матушка. Что я буду делать, если вы покинете меня?

Капля упала на белоснежное платье аббатисы, потом вторая, третья… Они сверкали, словно маленькие прозрачные бриллианты. И только тогда Аннелета осознала, что плачет. Ей казалось, что жизнь утекает из нее точно так же, как жизнь умирающей женщины. Сестра-больничная легла, прижавшись к скорчившейся от боли Элевсии, и повторяла как молитву:

– Будьте благословенны, сестра моя, будьте благословенны, сестра моя… Бог любит вас. Он любит вас…

Сколько прошло времени? Аннелета не могла сказать. Мысли ее витали далеко.

Хрип, вырвавшийся из груди умирающей, заставил Аннелету вздрогнуть. С по-прежнему крепко сжатыми челюстями Элевсия смотрела на нее огромными глазами в отчаянной попытке что-то сообщить. Аннелета коснулась щекой лица аббатисы, и тут же раздался хриплый крик. Аббатиса с трудом зашевелила губами и прошептала сквозь сжатые зубы:

– Шк… шк…

– Ваш шкаф.

– Фран…

– Ваш племянник Франческо.

– Пис…

– Письмо или письма в вашем шкафу для вашего племянника.

Элевсии удалось моргнуть.

– Тай… Тайное…

– Это тайное письмо, и оно останется таковым, клянусь вам своей жизнью.

– Ключ… Тай… библ…

– Там также находится ключ от тайной библиотеки. Кому его отдать? Франческо?

Элевсия снова моргнула.

От хриплого дыхания щеки умирающей раздувались. Аннелета, потеряв голову от ужаса, с трудом соображала. Должна ли она броситься за помощью? Нет. Элевсии не следует умирать в одиночестве в этой зловещей комнате. Хрип, еще один. Окоченевшие руки, протянутые к ней, напряженные до предела ноги, торчащие из-под платья щиколотки. Элевсия спокойно ждала смерти. Она ничего не видела, не пыталась запомнить малейшие детали. В сущности, смерть не так уж страшна, как об этом говорят. Она даже проявила снисходительность к своей новой жертве. Мадам де Бофор казалось, что вокруг нее собрались ее любимые сестры. В ее памяти звучал смех Клэр, Клеманс целовала ее, а Филиппина ласково трепала по щеке.

«Анри, мой любезный супруг… Наконец-то я воссоединюсь с вами. Какой же длинной и тернистой была дорога к вам! И пустынной. Без вас мне всегда было холодно. Там… там я наконец отогреюсь».

Последнее усилие. Последнее.

Элевсии вновь удалось разжать губы.

– Д… руг мой. Живи, др… уг мой.

Последний сдавленный вдох. Грудь Элевсии застыла. Аббатисе казалось, что ее мозг захлестывает огромная красная волна, размывая контуры мира.

Крик. Последний крик. Тело аббатисы приподнялось над ледяными плитами, приняв форму радуги. Теперь оно касалось пола только головой и пятками. Но вскоре, безжизненное, оно вновь рухнуло вниз.

– Мадам, мадам… – рыдала Аннелета. – Нет, нет, это невозможно! Нет, это несправедливо, несправедливо! Это моя вина, моя самая тяжкая вина. Я слишком торопилась, готовя эту настойку, ни минуты не думая, что убийца могла подмешать яд к моим травам. Я повинна в глупости и небрежности!

Вдруг Аннелету охватила невыразимая ярость. Она на коленях доползла до двери и крикнула во всю мощь своих легких:

– Чтоб ты сдохла, чудовище! Чтобы ты сдохла и во веки вечные гнила в аду! Даже если мне придется отправить тебя туда своими руками!

Топот ног, резко распахнутая дверь. При виде жуткой сцены женщины одновременно закричали: Тибода де Гартамп и Берта де Маршьен, сестра-экономка. Тибода опустилась на колени рядом с Аннелетой, бившейся в истерике. Сестра-больничная, не в состоянии сдержать свои вопли, отчаянно боролась с духовной сестрой, пытавшейся ее успокоить:

– Сдохни! Я помогу тебе сдохнуть, если надо…

– Аннелета, прошу вас! Успокойтесь… Все кончено. Успокойтесь. АННЕЛЕТА, прекратите! Нам нужно заняться телом нашей славной матушки.

Звериные вопли сестры-больничной мгновенно затихли. Безумным взглядом она посмотрела на сестру-гостиничную. Постепенно облако, затуманивавшее ее бледно-голубые глаза, рассеялось. Она прошептала:

– Боже мой…