В.Каверин был одним из «Серапионовых братьев», одним из основателей и членов группы, провозгласившей при своем зарождении лозунги «самостоятельности» и «независимости» искусства. «Искусство не имеет цели и смысла… существует потому, что не может не существовать» — так формулировали «серапионы» свою литературно-обще-ственную платформу. Об этом можно было бы не вспоминать… если бы Каверин не был единственным из бывших «серапионов», пронесшим указанную идеологию почти в полной чистоте и неприкосновенности через все последующее десятилетие.

…Как видно из исторической справки, Каверина нельзя даже было бы назвать «отсталым попутчиком». Он шел большей частью совершенно иными путями, чем многие его товарищи, с боем пролагавшие себе дорогу к новому методу и содержанию. Пути, которыми шел Каверин, приводили его или к созданию вешей чисто развлекательных, или к извращенному преломлению революционной эпохи. В том и в другом случае контакта с подлинной современностью у писателя не было. Тем труднее оказалось его положение, когда настал ответственный момент творческого «перевооружения».

…На лозунг «перестройки» Каверин ответил «Прологом» — книгой «путевых рассказов». Заглавие книги указывает, по-видимому, на то, что эти рассказы являются каким-то поворотным пунктом в пути автора, «прологом» к новому этапу творчества. (Возможно, конечно, иное толкование этого названия, но дело не в этом.) Что же имеется в «Прологе» принципиально нового для его автора?

Новым и необычайным для Каверина является тема и материал книги. «Пролог» — книга рассказов, стоящих на грани очерка и посвященных изображению жизни одного из зерносовхозов. Писатель таким образом впервые прикоснулся к сегодняшней реальной советской действительности на одном из участков социалистического строительства. В творчество Каверина вошел свежий и необычайный для него материал, обладающий, конечно, своими специфическими социальными и бытовыми чертами, материал, имеющий, наконец, определенное политическое значение.

Работа на фактическом материале трудна и нередко у самых опытных писателей влечет за собой неудачи. Важно качество этих неудач. Здесь основным является вопрос о практическом методе. О методе Каверина мы говорили выше. В «Прологе» этот метод остается в основном тем же. Каверин — один из самых «книжных» наших писателей, его творчество «пролитературено» насквозь. Прекрасно в своем роде учитывая требования литературной спецификации, Каверин в «Прологе» оказался не в состоянии учесть специфические особенности нового для него материала. В этом одно из основных качеств его неудачи, проистекающей из не преодоленного писателем идеалистического мировоззрения.

В самом деле, от конкретной действительности в «Прологе» осталось немного, а в той ее части, которая показана, перемешаны наблюдения различной ценности и значительности. Правда, Каверин говорит о трудовом героизме работников зерносовхоза, об их борьбе, он говорит о «праве на биографию», которое «приходит из города в поселение землепашцев, в бродячие кочевья скотоводов».

…Эстетическое отношение к материалу приводит Каверина к объективизации дурного порядка, к бесстрастному изображательству разнородных явлений. Мы не чувствуем в «Прологе» личной заинтересованности автора, целевой установки книги. Сам автор проходит по страницам «Пролога» в качестве случайного наблюдателя. Он «шляется» по совхозу, «не зная, куда девать себя». Если это и прием, то прием характерный.

…Для Каверина так или иначе следует вывод: необходима самая решительная ревизия всех основ творческого мировоззрения и метода писателя. Писатель-формалист, не зажигающий читателя, не говорящий ему о нужных вещах понятным и впечатляющим языком, — такой писатель обречен на исчезновение. Каверин говорит в «Прологе» об одном из своих героев: «Его запахало время, которое не прощает ни равнодушия, ни презрения». «Презрением» Каверин не грешит, но от творческого «равнодушия» ему надо обязательно избавиться, если он не хочет разделить печальной участи своего героя.

Приложение № 11

По далеко не полным сведениям Краткой литературной энциклопедии подверглись репрессиям в годы сталинского террора следующие из делегатов Первого съезда советских писателей.

С РЕШАЮЩИМ ГОЛОСОМ:

Амантай А.Г. — башкирский поэт, фольклорист (1907–1944)

Бабель И.Э. — репрессирован в 1937 году (1894–1941)

БакунцА. (1899–1937)

Бергельсон Д.Р. (1884–1952)

Веселый Артем (Кочкуров Н.И.) (1899–1939)

Гольдберг И.Г. (1884–1939)

Гофштейн Д.Н. (1889–1952)

Дамбинов П.Н. (псевд. Солбонэ Туя) — бурятский поэт, публицист (1880–1937)

Джавахишвили (Адамашвили М.С.) (1880–1937)

Джансугуров И. — казахский поэт (1894–1937)

Зазубрин (Зубцов) В.Я. (1895–1938)

Итин В.А. (1894–1945)

Ишемгулов Б.З. — башкирский писатель (1890–1938)

Каляев С.К. — калмыцкий писатель; репрессирован на 20 лет Каменгулов А.Д. (1900–1937)

Касаткин И.М. (1880–1938)

Катаев И.И. (1902–1939)

Квитко Л.М. (1890–1952) — репрессирован в 1949 году Киршон В.М. (1902–1938)

Кольцов М.Е. (1898–1942)

Коновалов М.А. — удмуртский писатель (1905–1939)

Корепанов-Кедра Д.И. — удмуртский писатель (1892–1949) Корнилов Б.П. (1907–1938)

Короев К.А. — осетинский писатель; репрессирован с 1937 по 1957 год Коцюба Б.М. — украинский поэт (1892–1939)

Кузьмич B.C. — украинский писатель (1904–1943)

Кулик И.Ю. — украинский писатель, общественный деятель, критик (1897–1941)

Курбаналиев И. — лакский поэт; репрессирован с 1938 по 1956 г. Лайцен Л.П. — латышский писатель (1883–1938)

Лелевич Г. (Калмансон Л.Г.) (1901–1945)

Майлин Б.Ж. — казахский писатель (1894–1939)

Маленький (Попов) А.Г. (1904–1947)

Маркиш П.Д. (1895–1952)

Микитенко И.К. (1897–1937)

Милев Д. — молдавский писатель (1887–1944)

Мицишвили (Сирбиладзе) Н.И. — грузинский писатель (1894–1937) Нигмати Г. (Нигматуллин Г.А.) — татарский писатель, литературовед (1897–1938)

Никифоров Г.К. (1884–1937 или 1939)

Нуров Р.П. — дагестанский поэт и драматург (1889–1942)

Ойунский (Слепцов) П.А. — якутский писатель и политический деятель (1893–1939)

Петров П.П. (1892–1941)

Пильняк (Вогау) Б.А. (1894–1937)

Ручьев Б.А. — репрессирован в 1937 году, реабилитирован в 1957 году Сайфи В.К. — татарский писатель (1888–1938)

Свирин Н.Г. (1900–1944)

Сейфуллин С. — казахский писатель и общественный деятель (1894–1939)

Табидзе Т. Ю. (1895–1937)

Тагиров А.М. — башкирский писатель, государственный и общественный деятель (1890–1938)

Тачназаров О. — туркменский поэт и критик (1901–1942)

Третьяков С.М. (1892–1939)

Тулумбайский Г. (Шахнаметов Г.З.) — татарский писатель и литературовед (1900–1939)

Фарнион Коста (Фарниев КС.) — осетинский поэт и писатель (1908–1937)

Фефер И.С. (1900–1952)

ХарикИ.Д. (1898–1937)

Чанба С.Я. — абхазский писатель и государственный деятель (1886–1937)

Чаренц (Согомонян) Е.А. — армянский поэт и прозаик (1897–1937) Чарот (Кудзелька М.С.) — белорусский писатель (1896–1938) Эйдеманис (Эйдеман) Р.П. — латышский писатель и военный деятель (1895–1937)

Юлтый (Юлтыев) Д.И. — башкирский писатель и общественный деятель (1893–1938)

Ясенский Б. (1901–1941)

Яшвили П. (1895–1937; покончил с собой)

С СОВЕЩАТЕЛЬНЫМ ГОЛОСОМ:

Аросев А.Я. (1890–1938)

Берзин Ю. (1905–1938)

Беспалов И.М. (1900–1937)

Добродушии И.М. (1883–1953)

Дубинский И.В. — репрессирован в 1937 году, реабилитирован в 1956 году

Зорич А. (Локоть В.Т.) (1889–1937)

Литваков М.И. (1880–1939)

Луппол И.К. (1896–1943)

Маари Гурген (Аджемян Г.Г.) — репрессирован с 1936 года по 1947 год

и повторно с 1948 года по 1954 год

Мазнин Д.М. (псевд. Арсений Гранин) (1902–1938)

Медведев Г.С. — удмуртский писатель (1904–1938)

Нусинов И.М. (1889–1950)

Олейников Н.М. (1898–1942)

Ошаров М.И. (1894–1943)

Рихтер О. (Иоасс O.A.) — латышский писатель (1898–1938) Селивановский А.П. (1900–1938)

Семенко М.В. — украинский поэт (1892–1937)

Тарасов-Родионов А.И. (1885–1938)

Тогжанов Г.С. — казахский публицист и критик (1900–1937) Тотовенц B.C. — армянский писатель (1894–1937)

Чесноков Ф.М. — мордовский писатель (1886–1938)

Приложение № 12

СУМБУР ВМЕСТО МУЗЫКИ

(Правда, 1936, 28января)

Вместе с общим культурным ростом в нашей стране выросла потребность и в хорошей музыке. Никогда и нигде композиторы не имели перед собой такой благодарной аудитории. Народные массы ждут хороших песен, но также и хороших инструментальных произведений, хороших опер.

Некоторые театры, как новинку, как достижение, преподносят новой, выросшей культурно, советской публике оперу Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Услужливая музыкальная критика превозносит до небес оперу, создает ей громкую славу. Молодой композитор, вместо деловой и серьезной критики, которая могла бы помочь ему в дальнейшей работе, выслушивает только восторженные комплименты.

Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой «музыкой» трудно, запомнить ее невозможно.

Так в течение почти всей оперы. На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию.

Выразительность, которой требует слушатель, заменена бешеным ритмом. Музыкальный шум должен выразить страсть.

Это все не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это — музыка, умышленно сделанная «шиворот-навыворот» — так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью.

Это музыка, которая построена по тому же принципу отрицания оперы, по какому левацкое искусство вообще отрицает в театре простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова. Это перенесение в оперу, в музыку наиболее отрицательных черт «мейерхольдовщины» в умноженном виде. Это левацкий сумбур вместо естественной человеческой музыки. Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приемами дешевого оригинальничанья. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо.

Опасность такого направления в советской музыке ясна. Левацкое уродство в опере растет из того же источника, что и левацкое уродство в живописи, в поэзии, в педагогике, в науке.

Мелкобуржуазное «новаторство» ведет к отрыву от подлинного искусства, науки, от подлинной литературы.

Автору «Леди Макбет Мценского уезда» пришлось заимствовать у джаза его нервозную, судорожную, припадочную музыку, чтобы придать «страсть» своим героям.

В то время как наша критика — в том числе и музыкальная — клянется именем реализма, сцена преподносит нам в творении Шостаковича грубейший натурализм. Однотонно, в зверином обличье представлены все — и купцы, и народ. Хищница-купчиха, дорвавшаяся путем убийств к богатству и власти, представлена в виде какой-то «жертвы» буржуазного общества. Бытовой повести Лескова навязан смысл, какого в ней нет.

И все это грубо, примитивно, вульгарно. Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И «любовь» размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все «проблемы». В таком же грубо-натуралистическом стиле показана смерть от отравления, сечение почти на самой сцене.

Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория. Он словно нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучания в ней так, чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов. Он прошел мимо требований советской культуры изгнать грубость и дикость из всех углов советского быта. Это воспевание купеческой похотливости некоторые критики назвали сатирой. Ни о какой сатире здесь и речи не может быть. Всеми средствами и музыкальной, и драматической выразительноети автор пытается привлечь симпатии публики к грубым и вульгарным стремлениям и поступкам купчихи Екатерины Измайловой.

«Леди Макбет» имеет успех у буржуазной публики за границей. Не потому ли похваливает ее буржуазная публика, что опера эта сумбурна и абсолютно аполитична? Не потому ли, что она щекочет извращенные вкусы буржуазной аудитории своей дергающейся, крикливой, неврастенической музыкой?

Наши театры приложили немало труда, чтобы тщательно поставить оперу Шостаковича. Актеры обнаружили значительный талант в преодолении шума, крика и скрежета оркестра. Драматической игрой они старались возместить мелодийное убожество оперы. К сожалению, от этого еще ярче выступили ее грубо-натуралистические черты. Талантливая игра заслуживает признательности, затраченные усилия — сожаления.

ВОКРУГ СТАТЬИ «СУМБУР ВМЕСТО МУЗЫКИ»

1

Литературный Ленинград. 1936. 14 февраля

«На днях СП созвал собрание литературных, театральных и музыкальных критиков, посвященное обсуждению статьи…»

Е.ДОБИН «подчеркивает огромное принципиальное значение, которое имеет статья “Сумбур вместо музыки” не только для музыкальной, но и для литературной критики».

ШТЕЙН «указывает, что Шостакович в своем творчестве всегда находился под влиянием левых мелкобуржуазных течений западноевропейской музыки. Именно оттуда заимствовал он ложное новаторство, свое стремление писать “шиворот-навыворот”, по которому так своевременно ударила “Правда”… Шостакович, безусловно, один из самых талантливых композиторов, но болезненные, гнилые тенденции занимают слишком большое место в его музыке»…

БЕСКИНА: «Борьба за народность в искусстве всегда связана с его новым содержанием».

ЦЫРЛИН «указывает, что ЦО заставляет нас обратить внимание на некоторые “заброшенные” участки литературного фронта».

Литературный Ленинград. 1936. 20 февраля

«…Творчество Джойса, выросшее на дрожжах фрейдистской философии, оказало известное влияние на Добычина, что могло привести только к печальным результатам…» (Из передовой статьи.)

Зел. Штейман. Исторический импрессионизм.

«…Его книга («Город Эн» Добычина. — В.К.) — законченная литературная декларация, которую надо принимать или отвергнуть. У Добычина нет последователей, но у Добычина есть защитники. И еще неизвестно, что опаснее: «последователи», которые довели бы добычинскую манеру до абсурда, или «защитники», которые смазывают, по существу, вопрос о реакционном характере его творчества…

Нетрудно видеть, что эта «защита» вытаскивает на свет божий давно осужденные и основательно забытые уже «теории» печальной памяти «Перевала»… Правильно было сказать об этой книге: сборник литературных трюков. Но надо добавить: трюков, которые откровенно противопоставлены методу реалистического искусства».

3

Литературный Ленинград. 1936. 3 марта

Дискуссии по поводу статьи:

Расширенное заседание директората Государственного института искусствознания.

Дискуссия в Союзе композиторов.

Дискуссия на «Ленфильме» 29 февраля.

4

Литературный Ленинград. 1936. 14 марта

Общемосковское собрание писателей 10 марта в СП. Из вступительного слова В.Ставского, который «…останавливается на неблагополучии в издательстве “Советский писатель”, где часто издают ненужные книги. Вот лучший пример — книга “Город Эн” Добычина. Редактор этой книги тов. Зелинский признался, что он слиберальничал. Но что это за отношение к делу?»

Шкловский: «То, что цитировал Ставский, было написано мною в 1923 году, а затем переиздано в 1929 году. И тогда я с этим был согласен. Эхо живет дольше голоса. Я виноват. Я не имел мужества подвергнуть критике свои формалистические работы…»

5

Литературный Ленинград. 1936. 20 марта

13 марта — второе собрание московских писателей.

«Прекрасное по форме выступление Олеши было одним из наиболее ярких и по содержанию. Он говорил о своей любви к Шостаковичу и о том, что он поддался его обаянию. И вот появляется статья в “Правде”. Он почувствовал удар по себе и стал, конечно, думать о том, кто прав. Поскольку это исходило от партии, генеральная линия которой заключается в том, чтобы народу было лучше, постольку возникал вопрос о расхождении с партией не только по детали, но и по всей системе взглядов. И он, Олеша, не мог бы тогда гордиться тем, что гордился… Разойдясь во взглядах, он бы не мог испытывать законного чувства патриотизма!

А раз он продолжает гордиться всем этим, значит, надо что-то пересмотреть в своих отношениях к тем вещам, которые партия осуждает. И он пересмотрел свое отношение к Шостаковичу и понял, что до сих пор ему прощал в его музыке то, что, по существу, его задевало, было ему не совсем приятно.

В этом он видит пренебрежение со стороны композитора к слушателю, к нему — Олеше…»

«…Пастернак признал ошибочным свое выступление (охарактеризованное как «чванное» одним из выступавших. — В.К.) на собрании

13 марта, но сделал это недостаточно четко и в достаточной степени сумбурно».

6

Литературный Ленинград. 1936. 27марта

Дискуссия в Доме писателя имени Маяковского 25 марта (собрание первое).

Е.Добин:

«…Когда речь идет о концентратах формалистических явлений в литературе, в качестве примера следует привести “Город Эн” Добычина. Добычин идет всецело по стопам Джойса… “Город Эн” — любование прошлым, причем каким прошлым? Это прошлое выходца из самых реакционных кругов русской буржуазии — верноподданных, черносотенных, религиозных.

Любование прошлым и горечь оттого, что оно потеряно, — квинтэссенция этого произведения, которое смело можно назвать произведением глубоко враждебным нам…»

«…Недоумение собрания вызвало выступление Л.Добычина. Он сказал несколько маловразумительных слов о прискорбии, с которым он слышит утверждение, что его книгу считают идейно враждебной. Вот и все, что мог сказать Добычин в ответ на политическую оценку его книги, в ответ на суровую критику “Города Эн”».

Н.Берковский:

«Думать за себя, говорить за всех». (Из выступления.)

«…Добычин — это наш местный ленинградский грех, и потому, что вообще Добычин для тех споров, которые сейчас происходят, — это писатель показательный.

Дурные качества Добычина начинаются прежде всего с его темы. Он пишет о провинции, о городе Двинске около 1905 года. У Добычина дело изображается таким образом, что вот мальчики ходили в кассы, попы служили молебны, дамы покупали шляпы, мужья зарабатывали деньги, и вот, между прочим, происходили беспорядки.

…Добычин такой писатель, который либо прозевал все, что произошло за последние девятнадцать лет в истории нашей страны, либо делает вид, что прозевал…

Дело все в том, что у него тема, содержание не работают. Они ему подарены, он их получил в подарок от старой литературной традиции, и ему ничего не остается, как вот этот подаренный материал оформлять. Конечно, ни в коей степени Добычин не новатор, это стилизатор…»

7

Литературный Ленинград. 1936. 1 апреля

Второй день творческой дискуссии — 28 марта.

«Наиболее оживленные моменты — полемика Н.Свирина и Л.Цырлина с Эйхенбаумом, которая подчеркнула неверные положения в высказываниях Эйхенбаума. Выступлению его следует противопоставить речь В.Жирмунского, который дал конкретное определение идейной сущности формализма».

Приложение № 13

ПОЗОРНАЯ КНИГА

(Статья О. Резника о «Портрете» Л.Добычина. — Литературная газета. 1931.

19 февраля. № 10)

Портрет? Название не обязывает и даже не располагает к догадкам. 16 истерик (рассказов) этой позорной книги представляют, собственно говоря, разговоры ни о чем. Купола, попы, дьяконы, ладан, церковная благодать, изуверство, увечные герои и утопленники наводняют эту книгу. Рядом с ними, под их влиятельным шефством, пребывают «идеи» и люди. Чем же хочет нас «удивить» автор, уличный фотограф советской действительности?

Конечно же речь идет об обывателях, мещанах, остатках и объедках мелкобуржуазного мира, но, по Добычину, мир заполнен исключительно зловонием, копотью и смрадом, составляющими печать эпохи, где Международный женский день знаменуется хождением в баню, 1 мая — стиркой, а 7 ноября — двумя объявлениями в газете — о выборе кондитерских изделий (от частника) и о торжественном бла-годетельственном молебне (от епископа)…

Автор, очевидно желая подчеркнуть «ненависть» обывателя к внешним отображениям советской жизни, упорно называет красноармейцев — солдатами, дочку коммуниста — Красной Пресней… При этом в красноармейском батальоне одновременно ставят пьесу «Теща в дом — все вверх дном» и антирелигиозную, а часовые на постах спят.

«В канцелярии (советского учреждения) висел портрет Михайловой, которая выиграла 100 ООО», газета извещает восхищенного Ерыгина, что его «рассказ» будет напечатан. Вот этот «рассказ»: «Белые бандиты заперли начальника дивизии Виноградова в сарай. Настя Голубцова, не теряя времени, сбегала за Красной армией. Бандитов расстреляли. Начдив уехал, а Настя выкинула из избы иконы и записалась в РКП(б)». Как видите, содержание рассказа указывает, что Ерыгин неплохой ученик нашего автора.

«Трудящиеся всех стран, — мечтательно говорил Кукину сосед со станции, — ждут своего освобождения. Посмотрите, пожалуйста, достаточно покраснело у меня между лопатками?»

Не краснея, мужественно листаем дальше: «Вполголоса пел мрачные романсы рабкор Петров». «Жизнь без искусства — варварство, цитировал рабкор Петров». Так «философствуют» герои Добычина.

…В рассказе «Сад» упоминается об окружном съезде медсантруд. Картина деятельности делегатов такова: сперва они сидели на скамейке и говорили о политике. Затем, улыбаясь, делегатки медленно ходили вокруг клумб. Они смотрели на цветы, склоняя набок головы, и наконец «съезд медсантруд закрылся и запел “Вставай”».

Хватит. Опустим огромное количество обывательских сплетен, злопыхательских анекдотов и опереточных эпизодов. Вся книга — опошление лозунгов революции… Вся книга — сплошное нанизывание этих анекдотов и впечатлений человека, беспомощно зажмурившегося в страхе перед действительностью. Эта книга, насыщенная беззубой злобой мещанина, достойна занять «почетное место» на полке новобуржуазной литературы.

По улицам Ленинграда проходят различные люди, большинство из них здоровые: жизнерадостные и энергичные строители социализма, но автор пишет: «Толкались мошки». Прибавим — они неоднократно толкались и продолжают толкаться в советскую литературу, проникая сквозь плохо прикрытые двери некоторых издательств.

Товарищи ленинградцы, проверьте дверные замки и установите необходимую охрану.

Приложение № 14

Из доклада В. Ермилова о задачах ЛАП Па в связи с итогами пленума РАППа на активе ЛАП Па 19.12.1931 г.

(На литературном посту. 1932. № 3)

…Вспомните, товарищи, как опоэтизирован прежней литературой старый дворянский императорский Петербург. Выражаясь формалистическим языком, она «обыграла» каждый памятник, каждый дворец своего города… Предреволюционная буржуазная литература, и Блок, и даже Гумилев, интересовавшийся, собственно, больше Африкой и Индией, и даже комнатная Ахматова — все они отдали в своих стихах дань любви Петербургу. Бесстрастные, холодные Каверины и проч. — и они «обыгрывают» Петербург, петербургский пейзаж, «вечера на Васильевском острове».

…А мы, пролетарские писатели… мы должны в тысячу раз больше любить свой город… Старая литература воспевала «Медного всадника», адмиралтейскую иглу, дворцы и фонтаны. А кто «воспоет» «Путиловец», Металлический, «Треугольник», «Красный выборжец», Электросилу, Балтийский завод, Выборгский и Московско-Нарвский дома культуры?..

…Вы знаете, что при Екатерине II было проведено большое строительство… Но, товарищи, сравните размах строительства Екатерины и Петра с тем невиданным размахом, который дан постановлением ЦК правительства о социалистическом Ленинграде, — и какими жалкими, бедными, скудными и кустарными покажутся нам дела дворянства и буржуазного Откомхоза по сравнению с нашими делами и планами… Разве не заслуживают они еще лучших стихов, чем стихи о «в гранит одевшейся Неве» и о «мостах, повисших над водами»?

Приложение № 15

Из статьи М. Чарного «Литературные заметки о советском патриотизме»

(Новый мир. 1947. № 11)

…В кругу «Серапионовых братьев» проповедовались следующие идейки: «Русской прозе… угрожает смерть, потому что в ней нет действия, нет движения», она якобы «стала простым отражением идеологий, программ, зеркалом публицистики».

…«Серапионы» с пренебрежением отбрасывали основные заветы русской литературы и, подсюсюкивая, с важным видом твердили декадентские зады. Это были совершенно реакционные выступления, демонстративно реакционные в те годы, когда молодая революция вынуждена была отбиваться от наседающих со всех сторон врагов.

«Серапион», угрожавший русской литературе смертью, если она останется «отражением идеологий», призывал учиться у западных писателей… таких, как… Стивенсон и Конан Дойл. Это было бы смешно, если бы не было так скверно… Сколько нужно реакционной развязности, чтобы решиться провозгласить подобные лозунги.

…Октябрьская революция прорвала плотину, которая сдерживала поток творческих сил народов России. И вот прошло тридцать лет… Патриотизм советского человека уже давно освободился от того налета «странности» и печали, о которых говорил Лермонтов. Могли ли

Олег Кошевой и Ульяна Громова сказать: «Люблю Отчизну я, но странною любовью»? Невероятно!

…Советский патриотизм с брезгливостью отбрасывает угодническое расшаркиванье перед «заграничным», связанное с барски-холуй-ским отношением к отечественной культуре и ее недооценкой… Чувство патриотизма советского человека стало глубже и содержательней; любовь к родине стала любовью не только потому, что «это мое», а потому еще, что это самое лучшее, самое достойное. Не потому и не столько потому, что «широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек», а прежде всего потому, что «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

…Русский человек прошлого века, говорит Успенский, был сконфужен «прочностью» заграничного человека, вернее, контрастом с непрочностью, неустойчивостью, неоформленностью его собственной жизни в условиях царско-крепостнического режима. Но что теперь в мире прочней, устойчивей молодого советского общества, построенного на основах свободного, организованного труда, научного плана и полного развития творческих сил!

…Мы не можем не относиться с презрением к той литературе и к тому искусству, которые наполнены гангстерами, девицами из варьете, восхвалением адюльтера и похождений авантюристов и проходимцев.

…Наша литература отражает «строй более высокий, чем любой буржуазно-демократический строй, культуру во много раз более высокую, чем буржуазная культура» (А.А.Жданов).

Из статьи А.Н. Тарасенкова «Космополиты от литературоведения» (Новый мир. 1948. № 2)

Во многих партийных документах последнего времени очень остро поставлен вопрос о вреде преклонения советских людей перед западноевропейской и американской буржуазной культурой. Исчерпывающую характеристику этого явления дал недавно товарищ В.М.Молотов в своем докладе «Тридцатилетие Великой Октябрьской социалистической революции».

…Слова товарища Молотова с полным правом могут и должны быть применены к ряду явлений нашего литературоведения.

На последнем пленуме правления Союза советских писателей был поставлен вопрос о теоретическом наследии Александра Веселовского. Критика его, однако, вызвала чрезвычайное волнение среди после

дователей и апологетов этого ученого. Иные литературоведы считают, что совершено покушение на святая святых, что работы А. Веселовского не нуждаются ни в каком теоретическом пересмотре.

Исторически Веселовский противостоит всей линии Белинского — Чернышевского — Добролюбова. Веселовский — один из столпов буржуазно-либеральной науки. Как философ, Веселовский находился под огромным влиянием спенсеровского позитивизма.

…Его теория историко-сравнительного анализа приводит к тому, что любое литературное произведение начинает рассматриваться как результат многих, самых разнообразных слагаемых… Этот эклектизм равноправия различных факторов приводит к тому, что главное определяющее в генезисе литературы — классовая борьба — выпадает из поля зрения исследователя.

Веселовский был влюблен в Запад и западную культуру, и ему казалось, что русское народное искусство, русская литература складывались под их коренным воздействием. Эта грубо ошибочная антиисторическая концепция привела Веселовского к благоговейному преклонению перед иностранными источниками.

…Напомним о позициях «Серапионовых братьев», которые сами установили свое литературное происхождение от Гофмана…

…Презрение по отношению к России, ее культуре, ее великим идеям было характерно и для иезуита Бухарина, и для бандитского «космополита» Троцкого. Это грозные напоминания. Они показывают, с чем роднится в современных политических условиях дух преклонения перед западной буржуазной культурой и цивилизацией, кому он служит.

…В своих работах об американской литературе… А.Старцев допустил массу ошибок, идущих по линии преувеличения значения американской литературы, по линии смазывания острейших классовых противоречий, характерных для нее.

…Товарищ Сталин говорил: «Философия “мировой скорби” не наша философия. Пусть скорбят отходящие и отживающие» (Соч. Т. 6. С. 273).

Как раз представителем такой отживающей скорбной философии явился в Америке Эдгар По, один из родоначальников мирового декаданса, писатель, крайне враждебный нам, склонный к мистике… Вместо того чтобы показать реакционность философии Э.По, вскрыть ее классовый характер, литературовед Сильман всячески превозносит художественные достоинства По, подчас даже мнимые, и не дает никакой классовой характеристики отцу современного декаданса.

…Это не что иное, как апология упадочничества, тоски, той самой мировой скорби, о которой так резко говорит товарищ Сталин… Недаром с таким сочувствием цитирует Сильман глубоко ошибочные высказывания Достоевского об Эдгаре По…

…Или возьмите, например, том I «Истории французской литературы», выпущенный Институтом мировой литературы Академии наук СССР в 1946 году. Что ни французский писатель, то бесчисленные примеры влияния на русскую литературу.

…Мало чем отличаются… и утверждения авторов «Истории английской литературы» (том I, вып. 2).

…Какое убожество сводить всю литературу нашего великого народа к перечню бесконечных влияний! Как мало у всех этих «маститых» ученых научной добросовестности, как раболепно они следуют за буржуазной историографией и литературоведением!

Вспомним хотя бы о статье профессора Эйхенбаума, посвященной Толстому. Эйхенбаум — в прошлом один из столпов формализма — в извращенном свете рисует работу Л.Толстого над «Анной Карениной»… Вместо того чтобы раскрыть великое значение Толстого для мировой литературы, признаваемое даже нашими врагами, профессор Эйхенбаум ищет литературные источники гениального романа Толстого во французской адюльтерной литературе. Какое убожество мысли, какая псевдонаучная, крохоборческая эмпирика!

…Пора покончить в нашей литературной науке с ползаньем на брюхе перед западными образцами… Пора понять, что нет писателей всечеловеческих, без классовых и национальных корней. Пора раз и навсегда расстаться с пережитками сравнительной историко-культурной школы. Пора понять, что не пресловутые литературные «влияния», а живая историческая практика классовой борьбы определяла и определяет историю литературы.

Приложение № 16

В. Каверин ОТВЕТ ЧИТАТЕЛЯМ

В «Литературной газете» помещено письмо студентов-первокурсни-ков Ленинградского педагогического института, посвященное разбору моего романа «Открытая книга». Авторы пишут, что они «очень хотели бы, чтобы В.Каверин не прошел мимо этого письма».

Исполняю просьбу.

Начну с того, что вы, товарищи, напрасно взяли на себя труд пересказать содержание первой части романа. Она напечатана, и любой читатель легко может убедиться в том, что ваш пересказ нисколько ее не напоминает. Более того, он дает представление о каком-то нелепом произведении, за которое не взялся бы, находясь в здравом уме и твердой памяти, ни один советский писатель.

Передает ли известная эпиграмма:

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,

Что женщине не следует «гулять»

Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,

Когда она — жена и мать, —

содержание «Анны Карениной»? Любое произведение, даже самое совершенное, можно пересказать так, что при всей видимости правдоподобия оно предстанет в глубоко искаженном виде. Так как вы в своем письме пользуетесь не моим романом, а собственным пересказом, мне легко будет в дальнейшем указать на эти искажения.

Не заметив — или намеренно опустив — главное, что есть в моей книге, отважные критики вставили в нее то, чего в ней нет. Откуда взяли вы, что не рабоче-крестьянская молодежь, а какие-то «акгивисты-гимназисты» составляют «главное ядро комсомольской организации города»?..

Да и откуда могли взяться эти «гимназисты-активисты» в 1921–1923 годах? Уж не из статьи ли т. Тарасенкова, напечатанной в журнале «Знамя»? Во время Великой Октябрьской революции Тане — одиннадцать лет. Могла ли она в этом возрасте вместе с Павлом Корчагиным бороться с голодом и разрухой, строить новые заводы и новые города на просторах Сибири, в дальневосточной тайге? Кстати, именно в борьбе против голода 1921 года Таня вместе с товарищами-комсо-мольцами принимает самое активное участие — этому посвящена в моем романе важная для ее формирования глава. Но хронологически биография моей героини не совпадает с жизнью героического поколения Павла Корчагина — так что не стоило брать этого сопоставления из поверхностной статьи Шебунина о моем романе, появившейся в «Вечерней Москве».

Перейду теперь к ложным сведениям о героях моей книги, которые даются в письме. Именно ложным — как иначе назвать утвержде

ние, что Таня «с горя» поступает в Медицинский институт, — между тем как влияние старого доктора, заменившего ей отца, давно подготовило ее будущее истинное призвание. Правда, она увлекается театром и держит экзамены в Институт экранного искусства — но разве так уж просто после окончания школы выбрать профессию, то есть найти свой жизненный путь?

Разве не знаем мы биографий многих славных советских ученых, лишь после долгих поисков нашедших свое призвание?..

Мне предстоит нарисовать складывающийся на протяжении многих лет характер — задача сложная, но и благодарная, в особенности если вспомнить, что в нашей богатой литературе почти нет книг, посвященных истории советской женщины. Не нужно забывать при этом, что я должен показать развитие характера научного деятеля на фоне общего развития советской науки.

Роман пишется в разных стилевых формах — сначала от лица маленькой девочки, потом от лица девушки и наконец — это еще впереди — от лица сложившегося взрослого человека. Это тоже один из способов показать развитие личности Тани. Между тем в каждом абзаце вы отождествляете меня с моей героиней: «Автор вводит нас в какой-то странный мир», автор «всеми силами старается заинтересовать» и т. д. Полностью отождествлять автора и рассказчика в данном случае — нельзя. Ведь не приходит в голову ставить знак равенства между Пушкиным и рассказчиком «Истории села Горюхина»? Или между Чеховым и рассказчиком «Моей жизни»? Делать подобные ошибки — непростительно для студентов литературного факультета.

Но есть в письме одна сторона, на которую нужно обратить особое внимание. Многие страницы «Открытой книги» посвящены теме любви. Не делая ни малейшей попытки разобраться в сущности отношений между моими героями, вы просто валите эти отношения в кучу. И не только валите, но еще и ругаете эти отношения то «чехардой», то «роковыми страстями». Между тем стоило бы разобраться!..

Не могу сказать, что в своем романе я отвел этой теме то место, которое она заслужила, — так что напрасно вы упрекаете меня в том, что история любовных отношений «заслоняет собой идейное, духовное формирование Тани»…

Еще несколько замечаний. Откуда это стремление подменить серьезный, основательный разбор характера героя ругательными эпитетами: «дъяволоподобный Раевский, придурковатый Андрей, коварная

Глашенька, пустоватая Машенька» и так далее? Почему Митя, в студенческие годы содержащий мать и брата, начавший свою врачебную деятельность на фронтах Гражданской войны, молодой талантливый ученый, назван бездельником? Или вы полагаете, что обругать литературного героя — то же самое, что объяснить его? Откуда это стремление задеть писателя, переделывая на уменьшительные имена его героев — Митенька, Танечка?

Вы упрекаете меня в дурном вкусе. Уж не это ли считаете вы признаком хорошего вкуса?..

В заключение должен заметить, что вам, товарищи, не удастся убедить меня расстаться со своими героями, то есть бросить «Открытую книгу». Роман будет дописан до конца, и тогда посмотрим — удалось ли мне в лице Тани Власенковой создать образ советской женщины, достойной подражания.

Приложение № 17

РЕЧЬ ПОЭТА Н.ТИХОНОВА (Ленинградский Пушкинский комитет)

В эти дни весь неизмеримый Советский Союз вспоминает солнечное имя Пушкина.

Богатые колхозники когда-то нищих горюхинских сел ставят «Скупого рыцаря» у себя в клубе. Пограничники, сменяясь со своих постов, на черте, разделяющей лагерь «их» и «наш», тихо напевают про себя: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Школьники устраивают пушкинские олимпиады на лучшее чтение его стихов. На заводах и фабриках старые рабочие становятся пушкинистами и разбирают, острее и свежее иных присяжных ученых, пушкинские тексты, театры заново играют пьесы поэта, музыканты вновь и вновь перекладывают на музыку знаменитые романсы и песни, молодые и старые поэты пишут стихи о трагической и славной судьбе народного певца. Такого настоящего праздника, как сегодняшний, не видел Пушкин. От мала до велика его чествуют во всей стране все народы, ее населяющие, и гул торжества переходит далеко за рубежи, откуда тоже слышатся голоса многочисленных друзей поэта.

Все это вместе взятое свидетельствует о том, как высоко в жизни нашей страны вознесено сейчас достоинство человека, как расширил

ся его духовный мир, как далеко оставил он за собой печальных своих предков, живших сто лет назад.

Все это вместе взятое свидетельствует о том, что народный гений не умирает, какие бы мучители ни терзали его.

Все это вместе взятое свидетельствует о том, как всемогущ и неповторим Пушкин и какую всемирную битву может выиграть искусство, если оно несет в себе очищающую мир правду.

В юности Пушкину казалось, что, стоит только воззвать, — и немедленно подымутся люди для свержения своих оков. Широко раскрытыми глазами озирал он мир, но никакое богатство переживаний, страстей, увлечений, никакое богатство природы не могло изгнать из сознания того, что он — «свободы сеятель пустынный» — вышел рано.

Россия задыхалась в тяжелой ночной бессмыслице. Хозяевами жизни были люди дворянской черни. Они могли охотно признаваться:

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны,

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы… —

но власти своей они не хотели уступать никому. Поэт для них являлся явлением вполне антинравственным и антигосударственным, не оправданным их табелью о рангах. Такого звания в табели не было и не могло быть.

В противоречивости живого характера, в капризной наследственности условных традиций, в разгаре журнальных ссор мы знаем несколько Пушкиных, но главнее всех тот — единственный, который поэт и который всечеловечен и народен вместе с тем. Это то, что говорится сердцем: я русский, сражающийся за свободу Испании, то есть я же и Квирога, я русский, но я за восставших греков, я русский — и все народы мои братья, с которыми я буду в минуту их борьбы, потому что ложны границы, разделяющие человеческие племена. Вот этого до него никто из поэтов не говорил.

Никто из русских поэтов не уделил столько строк, как мы бы сейчас сказали, национальной и интернациональной тематике. Он писал про грузин, башкир, украинцев, татар, поляков, испанцев, евреев, немцев, англичан, калмыков, тунгусов, индейцев, американцев, шведов, цыган, черкесов, турок, молдаван.

Из какого источника брал он силу, если люди его класса жили уже усталостью? Этот источник назван им, и этот источник действительно силы неисчерпаемой: это великий народ русский.

Любовь поэта и народа взаимна. Народ на своих бескрайних полях, среди горя и нищеты носивший неизменную мечту о грядущем царстве счастья, народ, не выходивший из каторги трудовой, имел душу борца и богатыря, неутомимого работника.

Пушкин любил народ преданной и умной любовью. Народ нельзя было до конца одурманить ни порохом царских сражений, ни поповским ладаном. Он не был дураком, этот народ. Притворялся он иногда Балдой в мудрости своей, чтобы лишний раз подчеркнуть, что никакой черт его не проведет, что если у попа он временно служит, то это не помешает ему идти за Разиным и за Пугачевым. Он гнал поляков и двунадесятиязычную армию, он сам сложил предания, и былины, и сказки, и песни о своих трудах и подвигах. Пушкин был согреваем их дыханием с детства.

И Стеньку Разина и Пугачева вывел он на страх самодержавию, показал Смутное время, и грозу народа, и его безмолвие, и чудо его сказок, и прелесть его песен.

И если он, Пушкин, трудился над изгнанием из словесности русской всего искусственного, всего заимствованного рабски, темного, неряшливого, если он начинает первым историю новой русской литературы во всех ее жанрах, то рядом с исчезающим изящным и слепым пасынком жизни — Онегиным, что дожил

Без цели, без трудов До двадцати шести годов,

Томясь в бездействии досуга… —

является новый герой. Этот новый герой

Дичится знатных и не тужит Ни о почиющей родне,

Ни о забытой старине,

…трудом

Он должен был себе доставить И независимость, и честь.

А в «Повестях Белкина», в «Пугачеве», в «Дубровском» уже заговорила великая сила простых людей. Развитие народа задержать

нельзя. Пусть его гнетут, но уже поздно: на поприще ума нельзя нам отступать.

Будут новые Ломоносовы, будут новые Кулибины.

…Настал день, и снег под черной сосной «на берегу пустынных волн» обагрился «поэта праведною кровью».

Как ночные звери, набросились на него враги, чтобы скрыть от народа даже его могилу, но над ней стояло золотое непогасающее сияние его стихов, и этого зарева над Россией хватило на сто лет и еще хватит.

Сменялись люди и сроки. Народ вел борьбу не на жизнь, а на смерть, но и в этой борьбе народ не отдал поэта никому, он целиком сохранил его для себя, для новых поколений.

От великого нашего Владимира Ильича Ленина до красноармейцев, разбивших Юденича и восстановивших боевыми руками своими домик смиренной няни поэта — Арины Родионовны, — весь народ помнил поэта.

Нет больше на свете страны, «Горюхиным называемой». Мы, люди сталинской эпохи, живем в прекрасной семье свободных народов, которую составил незыблемый — надежда всех передовых людей человечества — Советский Союз.

И наше единственное в мире доброе для человека государство сегодня встречается с добротой гения так дружески еще и потому, что он предчувствовал нас в стихах своих, наше дело по освобождению земли от человеческого мусора предвидел и жертвы ему приносил всем подвигом своей недолгой жизни.

Мы возвещаем миру новое и единственное начало справедливости. Это же начало жило в его сердце поэта и гражданина.

Пушкинские стихи доходили сквозь мрак реакции до людей городов и деревень, до людей ссылок и рудников, они стучались в каторжные норы — они лежат сегодня в нашем столе, залитом ослепительным солнцем советских пространств!

Финн и тунгус читают их и переводят. Калмычка, о которой поэт писал:

Ты не лепечешь по-французски,

Ты шелком не сжимаешь ног… —

ходит в шелковых чулках и в шелковых платьях, читает по-француз-ски и танцует на балах, и когда она стоит на крыле самолета, чтобы

прыгнуть с парашютом, окидывая вольным глазом широкую свою родину, она может повторить слова поэта: