Чжун Кэ за соседним столом внимательно наблюдала за их перепалкой, словно за дворцовой драмой. Вот только главными героями этой драмы были два пятидесятилетних мужика. Даже Шэ У, которая сидела отдельно от Чжун Кэ, почуяв неладное, развернулась в их сторону.

Точно такая же история повторилась с С.ИЛипкиным, предположившим, что длинная очередь на Кузнецком мосту стоит за Ф.Сологубом, только что появившимся после многолетнего перерыва. А оказалось, что за Проскуриным. Это вовсе не значит, что Сологуба не будут так же рвать из рук, как Проскурина. Напротив: на черном рынке Сологуб стоит не меньше 30 рублей, а Проскурин вообще не котируется — он ничего не стоит.

К счастью, Лю Яньхун, которая стояла позади Лу Ли, сгладила ситуацию:

– Давайте зажжем свечи, тетушка У ждет.

На этот раз инициативу взял Лу И. Он вытер жирные после еды губы, взял зажигалку, которую ему подал дворецкий, и зажег свечу.

Я не выкарабкался бы из моего послесловия, если бы я занялся анализом книжного рынка в Советском Союзе. Мне кажется, что объяснить весь этот бум не так уж и трудно. Дышать нечем, общественное сознание подавлено, укрощено, вкус сознательно подорван, душе некуда податься, и возникают — не могут не возникнуть — замены. Их много — внимание к старине (на которое отпускаются немалые деньги), возникновение новых музеев, спорт, занимающий все больше места, коллекционирование, музыка (свободе которой завидуют писатели), живопись (которой они не завидуют) и литература. С ней, в сущности, возятся с первых лет ее возникновения, она одна оказалась укрощенной и неукротимой. Читают Проскурина, Сартакова, но разговаривают, поверяют себя, утоляют тайную жажду искренности с Пастернаком, с Ахматовой, с Цветаевой, Тыняновым, Булгаковым, с Заболоцким. И ту же потаенную жажду правды ищут в книгах Грековой, Распутина, Белова, Трифонова, Тендрякова, Искандера и многих других. Нет и не может быть департамента, который был бы способен разорвать связь между мыслящим писателем и мыслящим читателем. Как ни странно, она каким-то чудом проникла даже в цензуру, которая для того и учреждена, чтобы ее ограничить. В противном случае цензура запретила бы повесть Грековой «Вдовий пароход», в которой главный герой с восьми лет понимает, что «все врут», и ломает во имя этой непреложной истины всю свою жизнь. Впрочем, может быть, упадок интеллектуального уровня отразился и на цензуре, которая спустя рукава занимается своим делом? Что такое цензура? Лишь очередная ступень контроля, который начинается с той минуты, когда рукопись открывает редактор. Редактор журнала «Октябрь» А.Ананьев попросил меня заменить китайскую розу (в повести «Верлиока») на розу какой-нибудь другой национальности — о китайцах лучше не упоминать. Придуманное героем сказки «Рисунок» прозвище «Левант» напоминало ему о чем-то «левом» (может быть, о левых эсерах) и пришлось заменить «Леванта» — «Сильвантом». В повести «Мятежники горного корпуса» Л.Н.Тынянова вынуждена была отказаться от татарина Рахметулки, который сечет кадетов — как бы не обиделись татары! Поляка Горецкого ей предложили сделать кем угодно — немцем, французом, англичанином, только не поляком — конечно, в связи с деятельностью свободных профсоюзов, развернувшейся в Польше! Это мелочи, но в них, как в осколке дьявольского зеркала, заморозившем сердце Кая (в сказке Андерсена), отражается целый мир трепещущего от неуверенности и страха сознания. Этот мир, разумеется, строго регламентирован: от редактора до (в сравнительно редких случаях) ЦК. И поразительно, что даже читатель настолько заражен манией контроля, что и он не в силах представить себе бесцензурное свободное произведение. Только и слышится: «Как это пропустили?» Или даже: «Куда смотрит цензура?» Противоречит ли эта мания контроля жажде правды, о которой я выше упомянул? Нимало! В давно растерявшемся, бездуховном сознании они стоят рядом, и это, кстати сказать, грозит новой опасностью. Эта опасность заключается в том, что понятия «добро», «мужество», «нравственность», «честность» стираются и ничего не значат в устах, которые не перестают лгать. Понятия сносились, и пройдут десятки лет, пока жизнь вернет им подлинное значение. Ведь двойная жизнь, господствующая в нашей стране — думать одно, а говорить другое, — опирается прежде всего на язык. Он почти беззащитен. Единственная его опора — литература, которую стараются сломить, подчиняя политической цели. Но не тот дорогостоящий департамент, который, увеличиваясь с каждым годом, достиг уже шести с половиной тысяч функционеров, не Союз писателей. «И что такое литература — отдельные вершинные книги и их необыкновенные авторы, или подлесок, весь поток. И каков сегодняшний поток или сегодняшние вершины? И с каких именно Гималаев и Эльбрусов текут ручейки и потоки, питающие Ваш оптимизм? Пример “Метрополя” меня не убеждает», — пишет мне один из очень немногих читателей моего «Эпилога».

– Мама, загадай желание.

Оптимизм питается всей тысячелетней историей нашей литературы, которая пряталась в монастыри, хитрила, изворачивалась. Ее предавали анафеме, ссылали, сжигали в срубах вместе с протопопом Аввакумом. Наш век — маленький отрезок этой истории, но отрезок, в котором блеск и нищета предстали в еще небывалом столкновении. Подлесок существовал всегда — и не впервые он превратился в опасно вооруженный подлесок. Вершины оборонялись — чье сердце не дрогнет, читая, как Лидия Чуковская сжигала над пепельницей «Реквием» Анны Ахматовой. Но «рукописи не горят».

Лу Ханьбин запел поздравительную песню, и остальные, последовав его примеру, встали и стали ждать, когда старушка загадает желание.

Теперь Эльбрусов нет. Но литература не только устояла — «в борьбе обрела свое право» на жизнь. Более того: придут времена, когда самая эта борьба станет предметом искусства. В начале 1968 года на международном симпозиуме, в присутствии всей интеллигенции Праги, меня спросили: «Найдет ли когда-нибудь художественное воплощение трагедия Пастернака?» Я ответил, что в этом нет никакого сомнения, и зал, стоя, аплодисментами ответил на это, не показавшееся фантастическим, предположение.

У Мяо, скрестив пальцы, закрыла глаза и молча загадала желание, а затем задула свечи под аплодисменты всей семьи.

Да, Эльбрусов нет. Но над серой, пустой, бесполезной, многословной, рептильной литературой стоят те немногие, о которых упомянул в своем мужественном письме талантливый и благородный Г.Владимов. Я не называю их. Это те «непродажные», которые, спасая литературу, уходят в лирическую поэзию, в историю, в сказку. Те, кто и в тесных границах «дозволенного» пытается объяснить, рассказать, доказать, что наша жизнь отравлена подозрительностью, недоверием, страхом. Это люди разной судьбы и разного дарования. Среди них есть даже литераторы-чиновники, которые пользуются высокими званиями, чтобы защитить свой большой или маленький дар. Есть потерявшие терпение и сбросившие с плеч выгодно-маскарадное наименование члена Союза писателей, чтобы смело печататься за рубежом, где выходит три больших и много небольших русских журналов. Теперь за это до поры до времени не судят, как судили Синявского и Даниэля. Есть — и таких большинство — работающие «в стол», и голова кружится, как подумаешь, какой стала бы наша литература, если бы ей не мешали. Не «день открытых убийств», а «день смысла, сердца и совести» воссиял бы, приведя в движение могучие потаенные силы. Ведь иногда диву даешься, читая рукописи, талантливо, искренне и светло озаряющие нашу незаслуженно оскорбленную жизнь.

Однако она не заметила, как из темноты за ней наблюдало нечто, устремив на нее свой убийственный взгляд, словно злой демон.

4

Есть, наконец, уже большая и увеличивающаяся с каждым годом зарубежная русская литература. О ней — разговор особый. «Я не могу сейчас быстро назвать ни одного дорогого для меня литературного произведения, написанного сегодня вчерашним эмигрантом, — пишет мне упомянутый выше умный читатель. — У меня как раз впечатление, что эмиграция воспроизводит иерархическую и бездарную модель нашей литературы, но там другие “идолы рынка”». Нет, не воспроизводит. Там рукописи не лежат в столах. Там теряют терпение по другим причинам. Там не имеет ни малейшего значения вельможный пост члена Союза. Там не надо прятаться ни в историю, ни в сказку. Там не надо заметать следы, чтобы высказать свое мнение. Там не выношенное годами, терпеливое, объединяющее сопротивление, а соперничество, обида — «никому до нас нет дела», столкновение взглядов, которое, может быть, через полстолетия окажется полезным нашей стране. Там — ненависть друг к другу, здесь — любовь людей, понимающих друг друга с полуслова (подчас незнакомых), вкладывающих глубокий разносторонний смысл в понятие «порядочность», которая исключает предательство и подлость. Опасная порядочность, потаенная нить, незримо связывающая тех, кто действует в подлинной, немакетной литературе.

Все доели торт, и тихий семейный обед по случаю дня рождения подошел к концу. Семейство Лу разошлось по своим спальням, словно офисные сотрудники, закончившие утомительное совещание.

Там в литературном кругу нет общественного мнения, а здесь, как это ни странно, — есть. Когда на Секретариате (см. Приложение № 20) обсуждалось обращение Солженицына к Четвертому съезду, кто-то спросил, сколько писем получил президиум съезда. «Около шестисот» — был ответ. Среди писателей не нашлось никого, кто согласился бы нести гроб Ермилова, которому на моих глазах в шестидесятых годах демонстративно был объявлен бойкот.

Лу Вэньлун отнес остатки еды со стола в комнату Ван Фэнь на третьем этаже и покормил мать с ложечки, всячески утешая ее. У Мяо тоже вернулась к себе и включила телевизор. Комната Лу Вэньлуна и его семьи находилась рядом с комнатой покойного Лу Жэня и его жены Ван Фэнь. Рядом с ними жила У Мяо, чтобы за старушкой было проще ухаживать.

Значение «Метрополя» не в том, что в нем напечатаны произведения, украсившие нашу литературу, а в том, что в годы общественного молчания он показал, что общественное мнение не только существует, но обладает своим вкусом и тактом. Недаром же так всполошились вельможи Союза, недаром же стали они искать поддержки у писателей, известных своей порядочностью, — и натыкались на возмущенный отказ. Недаром напечатали они в «Московском литераторе» объективные, отдающие «Метрополю» должность отзывы в грубо искаженном виде. Нет, общественное мнение есть, хотя и почти неразличимое под толщью грязной лжи, лицемерия и страха. Наша полоса — хаос и сумерки, не в первый и не в последний раз повторяется в тысячелетней истории русской литературы.

По сравнению с тихим третьим этажом, на втором этаже особняка всегда было шумно, ведь именно там располагалась большая комната отдыха, в которой можно было поиграть в настольный теннис или бильярд.

Лу Ханьбин много чем увлекался, от пения и танцев до спорта: рэп, латинские танцы, кемпинг, дайвинг, бильярд. Как человеку активному, Лу Ханьбину настолько понравилась планировка второго этажа, что именно там он и решил жить, напротив комнаты своего отца. После обеда Лу Ханьбин поспешно покинул особняк, сказав, что уезжает на вечеринку-маскарад.

Лу Чжэнань, напротив, сразу пошел в свою комнату на первом этаже и запер дверь. Вопреки обыкновению, он сегодня почти ничего не ел и даже от своего любимого торта откусил лишь небольшой кусочек. Заметив, что с Лу Чжэнанем творится что-то неладное, Чжун Кэ сильно забеспокоилась. Вернувшись к себе и немного отдохнув, девушка снова спустилась на первый этаж и постучала в дверь Лу Чжэнаня.

Дверь слегка приоткрылась, и из-за нее показалось лицо Лу Чжэнаня. Увидев, что это Чжун Кэ, он с облегчением распахнул дверь.

– Булочка, что с тобой? Ты сам на себя сегодня не похож, – девушка вошла в комнату.

Лу Чжэнань молча подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда какой-то предмет.

Увидев в руке Лу Чжэнаня гвоздь, Чжун Кэ удивленно спросила:

– Гвоздь из детского гроба? Разве ты не показывал мне его вчера? Ты все еще думаешь, что дядюшка Лу был проклят?

– Этот гвоздь не из комнаты дядюшки Лу… – произнес Лу Чжэнань слегка дрожащим голосом.

– Что?

– Этот гвоздь… я нашел здесь сегодня утром. – Лу Чжэнань в ужасе указал на свою кровать: – Он лежал на моей кровати, вот тут!

– Что? – Теперь Чжун Кэ поняла, почему Лу Чжэнань был сам не свой. – Как он оказался в твоей комнате? Кто подложил его сюда?

– Я… я не знаю. Когда я вчера ложился спать, на кровати ничего не было… – Страх охватил все тело Лу Чжэнаня. – Перед тем, как лечь спать, я, как всегда, запер дверь в комнату. Никто не мог войти сюда! Но проснувшись утром, я увидел этот гвоздь. Это так странно…

– Может, кто-то пробрался в комнату и спрятался под кроватью, пока тебя не было? Ты, наверное, не обратил внимания, пока спал…

– Не может такого быть! Ты же знаешь, я всегда запираю дверь на ключ, когда ухожу, и ключ есть только у меня. Так как кто-то смог сюда пробраться?

– Ты уверен, что не забыл запереть комнату вчера?

– Конечно, уверен! – твердо ответил Лу Чжэнань. – Я ношу ключ с собой. У меня же тут столько ценных фигурок, я бы ни за что не забыл, – и парень достал из кармана ключ от комнаты, на котором висел брелок с Харухи Судзумией[39].

– А окно?

– Оно заперто, и я давно его не открывал.

Чжун Кэ оглядела комнату: единственными выходами были дверь и окно. Девушка подошла к окну: за стеклом блестели холодные, чистые и спокойные воды озера Новорожденной. Причина, по которой Лу Чжэнань выбрал именно эту комнату, заключалась в том, что из нее открывался вид на озеро. Если б кто-то захотел проникнуть сюда через окно, ему пришлось бы плыть через озеро. Кроме того, на окнах стояли толстые решетки, сквозь которые не пролезла бы рука взрослого человека.

– Железные прутья только портят весь вид, ради которого ты и занял эту комнату, зачем они здесь? – удивленно спросила Чжун Кэ.

На этот вопрос Лу Чжэнань ответил, что боится чудовищ, живущих в озере, а еще больше боится воров, которые могут украсть его «сокровища».

Чжун Кэ взглянула на замок-полумесяц на оконной раме, абсолютно целый, без единого следа повреждений. Значит, комната Лу Чжэнаня – классическое герметичное пространство. Но в таком случае кто и каким образом пронес гвоздь из детского гроба в наглухо закрытую комнату? И как ему удалось положить гвоздь на кровать так, чтобы парень ничего не заметил?

Неужели… этот некто появился из ниоткуда, словно из воздуха? Здравый смысл тут был бессилен.

5

– Кстати, а где тот гвоздь, который ты мне показывал вчера? – задумчиво спросила Чжун Кэ.

Лу Чжэнань снова достал из ящика гвоздь, найденный в комнате Лу Жэня, и протянул его Чжун Кэ. Девушка взяла гвозди и положила их рядом, чтобы сравнить, – они были абсолютно идентичны по цвету, размеру, материалу, форме и даже тому, насколько проржавели.

Приложения

– Вот этот, где именно в комнате дядюшки Лу ты его нашел?

Приложение № 1

– Он лежал в его подставке для ручек… Когда я услышал, что на месте убийства дядюшки нашли пуповину, я вспомнил о проклятии младенца. В тот день я пробрался в его кабинет и нашел гвоздь на столе, в подставке для ручек.

Михаил Зощенко О СЕБЕ, ОБ ИДЕОЛОГИИ И ЕЩЕ КОЕ О ЧЕМ

– Подожди… А полиция, разве они не нашли гвоздь при обыске?

– Вероятно, они просто не знают о проклятии младенца, так что даже если б они и нашли гвоздь, то не приняли бы его за улику.

Отец мой художник, мать — актриса. Это я к тому говорю, что в Полтаве есть еще Зощенки. Например: Егор Зощенко — дамский портной. В Мелитополе — акушер и гинеколог Зощенко. Так заявляю: тем я вовсе даже не родственник, не знаком с ними и знакомиться не желаю.

Чжун Кэ завернула два гвоздика в отдельные бумажные салфетки, а затем сказала:

Из-за них, скажу прямо, мне даже знаменитым писателем не хочется быть. Непременно приедут. Прочтут и приедут. У меня уж тетка одна с Украины приехала.

– Тогда давай расскажем детективам об этом. Я не особо верю в проклятия, но это может стать важной уликой в деле.

Вообще писателем быть очень трудновато. Скажем, тоже — идеология… Требуется нынче от писателя идеология.

Лу Чжэнань ничего не ответил. Он резко изменился в лице, в его взгляде мелькнул страх, и парень произнес жуткую фразу:

Вот Воронский (хороший человек) пишет:

– Я могу умереть сегодня…

…Писателям нужно «точнее идеологически определяться».

– Что ты несешь? – Чжун Кэ испугалась от неожиданности.

Этакая, право, мне неприятность! Какая, скажите, может быть у меня «точная идеология», если ни одна партия в целом меня не привлекает?

– Я серьезно… Чжун Кэ, ты разве не понимаешь? Тот, кто найдет гвоздь из детского гроба, умрет в тот же день, – тон Лу Чжэнаня впервые был таким серьезным. – Думаю, я умру сегодня ночью.

С точки зрения людей партийных, я беспринципный человек. Пусть. Сам же я про себя скажу: я не коммунист, не эсер, не монархист, я просто русский. И к тому же политически безнравственный.

– Что? Перестань пугать самого себя, ладно?

Честное слово даю — не знаю до сих пор, ну вот хоть, скажем, Гучков… В какой партии Гучков? А черт его знает, в какой он партии. Знаю: не большевик, но эсер он или кадет — не знаю и знать не хочу, а если и узнаю, то Пушкина буду любить по-прежнему.

На лбу Лу Чжэнаня выступило несколько капелек пота – он выглядел очень взволнованным. После минутного молчания парень внезапно схватился за голову и взъерошил волосы.

Многие на меня за это очень обидятся. (Этакая, скажут, невинность сохранилась после трех революций.) Но это так. И это незнание для меня радость все-таки.

Нету у меня ни к кому ненависти — вот моя «точная идеология».

– Гвоздь для детского гроба… гвоздь для детского гроба – это предзнаменование смерти, – принялся бормотать он себе под нос, словно сумасшедший. – Дядя Лу тоже нашел гвоздь для гроба перед смертью и поэтому умер… В этот раз… в этот раз моя очередь, я следующий!

Ну, а еще точней? Еще точней — пожалуйста. По общему размаху мне ближе всего большевики. И большевичить с ними я согласен.

Да и кому быть большевиком, как не мне?

– Ах, ну не будь таким суеверным! – Чжун Кэ не могла на это смотреть. Она никогда не видела Лу Чжэнаня таким испуганным. – Не бойся, я сейчас же позвоню в полицию, и они разберутся во всем, ладно? А ты оставайся здесь и не дергайся.

Я «в Бога не верю». Мне смешно даже, непостижимо, как это интеллигентный человек идет в церковь Параскевы Пятницы и там молится раскрашенной картине…

Я не мистик. Старух не люблю. Кровного родства не признаю. И Россию люблю мужицкую.

Лу Чжэнань лишь удрученно кивнул.

И в этом мне с большевиками по пути.

Но я не коммунист (не марксист, вернее) и думаю, что никогда им не буду.

Вернувшись к себе в комнату, Чжун Кэ достала из ящика визитку, оставленную ей полицейским Ляном, и набрала его номер. К сожалению, лейтенант Лян уехал в командировку, чтобы разобраться с разнообразными связями Лу Жэня, и собирался вернуться в Шанхай только на следующий день рано утром. Чжун Кэ вкратце пересказала все полицейскому по телефону, про гвозди и проклятие, однако тот не придал значения ее странному рассказу.

Мне 27 лет. Впрочем, Оленька Зив думает, что мне меньше. Но все-таки это так.

Вот только на следующий день лейтенант Лян пожалел, что сразу же не выехал в особняк Лу.

В 13-м году я поступил в университет. В 14-м — поехал на Кавказ. Дрался в Кисловодске на дуэли с правоведом К. После чего почувствовал немедленно, что я человек необыкновенный, герой и авантюрист — поехал добровольцем на войну. Офицером был. Дальше я рассказывать не буду, иначе начну себя обкрадывать. Нынче я пишу «Записки бывшего офицера», не о себе, конечно, но там все будет. Там будет даже, как меня однажды в революцию заперли с квартирмейстером Хоруном в городском холодильнике.

А после революции скитался я по многим местам России.

Был плотником, на звериный промысел ездил к Новой Земле, был сапожным подмастерьем, служил телефонистом, милиционером служил на станции «Лигово», был агентом уголовного розыска, карточным игроком, конторщиком, актером, был снова на фронте добровольцем в Красной армии.

Врачом не был. Впрочем, неправда — был врачом. В 17-м году после революции выбрали меня солдаты старшим врачом, хотя я командовал тогда батальоном. А произошло это оттого, что старший врач полка как-то скуповато давал солдатам отпуска по болезни. Я показался им сговорчивей. Я не смеюсь. Я говорю серьезно. А вот сухонькая таблица моих событий: арестован — 6 раз, к смерти приговорен — 1 раз, ранен — 3 раза, самоубийством кончал — 2 раза, били меня — 3 раза.

Все это происходило не из авантюризма, а «просто так» — не везло.

Нынче же я заработал себе порок сердца и потому-то, наверное, стал писателем. Иначе — я был бы еще летчиком. Вот и все.

Да, чуть не забыл: книгу я написал. Рассказы — «Разнотык» (не напечатал; может быть, напечатаю часть). Другая книга моя — «Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова» — в продаже. Продается она, я думаю, в Пищевом тресте, ибо в окнах книжных лавок я ее не видел.

6

А разошлась эта книга в двух экземплярах. Одну книжку купила — добрый человек Зоя Гацкевич, другую, наверное — Могилянский. Для рецензии. Третью книжку хотел купить Губер, но раздумал.

После обеда Лу Чжэнань не покидал своей комнаты.

Кончаю.

Поскольку празднование состоялось в полдень, на весь оставшийся день было приготовлено еще несколько блюд. Служанка, хорошо знакомая с привычками Лу Чжэнаня, помнила, что он никогда не ел жирной пищи в своей комнате, боясь испачкать драгоценные фигурки. Поэтому она не стала относить ужин к нему и тихонько ждала, пока он сам придет в столовую.

Из современных писателей могу читать только себя и Луначарского.

После того как Чжун Кэ позвонила лейтенанту Ляну во второй половине дня, она написала Лу Чжэнаню несколько сообщений, успокаивала его и просила сильно не волноваться. Но если гвозди из детского гроба действительно подложил убийца Лу Жэня, значит, он скрывается в особняке? Или все это просто фантазии чудаковатого домоседа? Может, гвозди из детских гробов и проклятие младенца – всего лишь выдумки Лу Чжэнаня и не имеют никакого отношения к смерти Лу Жэня.

Из современных поэтов мне, дорогая редакция, больше всего нравятся Оленька Зив и Нельдихен.

На мгновение мысли Чжун Кэ спутались. Она начала жалеть, что год назад сняла здесь комнату. Напряжение на работе и без того было велико, а теперь еще и дело об убийстве отнимало ее силы.

А про Гучкова так и не знаю.

В восемь часов вечера Чжун Кэ, проголодавшись, спустилась, чтобы поужинать, но узнала от служанки, что Лу Чжэнань совсем не ел. Чжун Кэ забеспокоилась и решила проверить парня.

Пройдя по коридору, Чжун Кэ подошла к «номеру с видом на озеро». Она заметила, что замок на темно-желтой деревянной двери отличался от того, что она видела раньше. Только позже девушка поняла, что еще днем Лу Чжэнань в спешке сменил замок. Похоже, он действительно верил, что станет следующей жертвой убийцы, и теперь встревоженно ждал его.

Мих. Зощенко

Девушка несколько раз постучала в дверь, и изнутри настороженно спросили:

(Литературные записки. 1922. 1 августа. № 3)

– Кто там?

Приложение № 2

– Это я, Чжун Кэ.

А) Из статьи Евг. Северина (Печать и революция. 1929. № 1)

Дверь открылась – изможденный Лу Чжэнань стоял в пижаме с одной расстегнутой пуговицей, из-под которой выглядывала майка, отчего он выглядел неряшливо.

…Следующий шаг Каверина и был попыткой дать большую, ответственную по замыслу вещь: главной проблемой нового романа «Девять десятых судьбы» стала проблема интеллигента и революции. Проблема эта уже была до Каверина глубоко и серьезно разработана Фединым в «Городах и годах». Нельзя этого же сказать о романе «Девять десятых судьбы» — в нем нет ни глубины, ни серьезности, соответствующей теме.

Моменты Октябрьского переворота в Петрограде описаны с большой подробностью, но без всякого подъема. Писатель явно не нашел красок. Зато личные мотивы не в меру разрослись и уклонились в незатейливую, а в своей любовной части — в наспех сколоченную авантюру. Старая закваска оказалась крепче: авантюра вылезла на авансцену, заслонив собой революцию.

– Что сказали в полиции? – Лу Чжэнань настороженно посмотрел на Чжун Кэ, вероятно, ожидая, что его примчится защищать целый полицейский наряд.

…Что поучительного в этой истории? Ничего или почти ничего. Потому «почти», что из всего этого можно вывести только то заключение, что в революции не стоит надеяться на личную силу и лучше сразу объявить о своем прошлом и тем очистить себя перед лицом пролетариата.

– Сказали, что приедут рано утром.

…Революция дала много глубоких и захватывающих проблем, и если Каверину все же понадобилось придумывать и притягивать за волосы ситуации для сюжетности и для этого брать фоном Октябрьское восстание, то, по нашему мнению, это новое и убедительное доказательство социальной близорукости нашего писателя…Итак, первая вылазка Каверина из камерности в социальность окончилась неудачей: социальный роман не вышел, несмотря на значительность темы.

– Будет уже слишком поздно… – Лу Чжэнань заметно погрустнел.

– Эй, ну ты чего, – Чжун Кэ не знала, как его подбодрить. – Поешь, ты почти ничего не съел в обед, это плохо для здоровья.

Б) Из статьи Б.Анибала (Прожектор. 1927. № 16.)

– Я не могу есть… – из уст огромного толстяка это звучало немного абсурдно.

– Ну поешь хотя бы чуть-чуть, а потом мы обязательно что-нибудь придумаем, хорошо?

…«Девять десятых судьбы» — роман с переодеваньями, где героиня переодевается прапорщиком, где герой скрывает свое прошлое. Тут же участвует полагающийся по сюжету злодей, приводящий героя на край гибели, но все, как и следовало ожидать, кончается благополучно: злодей мертв, а герой и героиня, между прочим обладающая «сухим и мужественным голосом», целуются ко всеобщему удовольствию.

Сдавшись под уговорами Чжун Кэ, парень все-таки решил немного поужинать. Выйдя из комнаты, он закрыл дверь на новый ключ.

Когда они вдвоем пришли в гостиную, там сидела только служанка Сяоцин. Увидев Лу Чжэнаня, она тут же подала ему миску риса и подогрела еду. Чжун Кэ взяла пустую миску, решив тоже поесть вместе с Лу Чжэнанем. Во время еды девушка заметила, что парень, перед тем как съесть какое-то блюдо, сначала дожидался, пока Чжун Кэ его попробует, и только потом ел сам. Неужели он боялся, что еда отравлена? Чжун Кэ почувствовала себя беспомощной.

Роман развернут на фоне Октябрьской революции в Петрограде. Отдельные ее моменты даны удачно, но главное для Каверина, конечно, не революция, а необычайные приключения героя, для которого она служит таким благодарным фоном.

– Чжун Кэ, я хочу тебя о кое-чем попросить, – сглотнув, сказал Лу Чжэнань.

Приложение № 3

– Я слушаю.

А) Из статьи А.Селивановского «Островитяне искусства».

– Ты можешь остаться в моей комнате на ночь, побыть со мной?

(На литературном посту. 1928. № 12)

– Ну… – Чжун Кэ растерялась. Она понимала, что Лу Чжэнань обратился с этой просьбой не потому, что имел определенные планы на ее счет. Но оставаться на ночь в комнате парня все равно было как-то странно.

…Для значительной части гуманитарной интеллигенции переход на службу пролетариату означал необходимость зачеркнуть итоги предшествующей работы, переучиваться по-новому, заново обучаться неведомой прежде — марксистской — грамоте. Для советской страны казались излишними древнегреческий и латинский языки в школах. Марксизм начал свое победоносное наступление на социологические науки, в том числе и на лингвистику и теорию литературы. Квалифицированная гуманитарная интеллигенция почувствовала необходимость самообороны против марксизма, а такая самооборона, в частности, началась энергично в области лингвистики и теории литературы.

– Если стесняешься, можешь взять стул и сесть в коридоре, только смотри за дверью… – произнес Лу Чжэнань, понимая, что звучит жалко: он же мужчина, а сам просит, чтобы девушка охраняла его. Но в тот момент он был напуган до смерти, и у него действительно не было другого выбора.

Если старшее поколение, обессиленное, выдохшееся, успокоившееся на пропыленных догматах традиционной школьной науки, пыталось только сохранить в неприкосновенности свои старые святыни, то поколение более молодое, еще не исчерпывающее своих жизненных сил, еще воинствующее, попыталось организовать контрудар. Так появился формализм — активная идеалистическая реакция против марксизма.

– Ладно, я посижу у двери. – Чжун Кэ согласилась, хоть и беспокоилась из-за завтрашней работы. Если она всю ночь просидит в коридоре, то не справится.

…В «Скандалисте» выведены две группы, представители двух поколений. К одной из них всецело применимо определение Ногина: они родились в одну эпоху, вскормлены другой и пытаются жить в третьей. Это более молодое поколение, во главе с теоретиком литературы и практиком кинематографа Виктором Некрыловым, родившееся в 19 веке, вскормленное буржуазным декадансом начала 20 века и пытающееся обосноваться в советской действительности. (…) Внимательное рассмотрение образа Некрылова позволяет сделать выводы, определяющие и подытоживающие роман. Некрылов — признанный вождь, учитель, убегающий от учеников, но постоянно их плодящий и ими окруженный… Если не открыто враждебный революционной эпохе, то, во всяком случае, бесконечно ей чуждый, — он пытается создать… оплот против эпохи, сохранить по отношению к последней и ироническую дистанцию.

– Просто посиди до полуночи. Если я выживу до двенадцати, то проклятие спадет. Ладно? Пожалуйста, ты единственная, кому я могу доверять.

…Он требует отказа от голого отрицания… он видит, что время оттесняет их со своих позиций… «Товарищи, больше нельзя отшучиваться. Мы хотели обшутить современность, а правыми оказались те, которые не шутили». В этих словах смысл философии всей, смысл «Скандалиста»…

Б) Из статьи А.Старчакова (Известия. 1929. 12мая)

– Ладно. – Мягкосердечная Чжун Кэ посмотрела на умоляющего ее Лу Чжэнаня и наконец согласилась: – Я посижу у двери твоей комнаты до двенадцати часов, а ты запри окно, чтобы никто точно не смог пролезть. Теперь ты успокоился?

Читатель знаком с В.Кавериным по его книгам «Девять десятых судьбы», «Конец хазы». «Вечера на Васильевском острове» приобретают для читателя несколько особый интерес. Новая книга — иронический показ определенной общественной группы. Это реакционное крыло науки, упорно игнорирующее советскую общественность, литературная богема, отгорженная от живой жизни, поглощенная интересами своей узкой группы. Распад, антиобщественное настроение этой среды Каверин сумел показать достаточно остро в своих «Вечерах».

– Большое спасибо, милашка Чжун Кэ! Если я выживу, то навеки стану твоим должником! – На лице Лу Чжэнаня расплылась улыбка облегчения. Но он и не подозревал, что улыбался в последний раз в жизни.

Но Каверин и сам обломок того же мира. Будучи объективным, он среди масок своей книги не должен был бы забыть и самого себя. Его книга не столько художественное произведение, сколько документ:

не случайно на титульном листе «Вечеров» мы не находим обычных определений: «роман», «повесть» и т. д. Каверин не знает или не хочет знать иного мира, чем тот, который он изобразил в своих «Вечерах».

Это снижает значение его книги, низводит ее на уровень литературного пасквиля, как бы ни пытался отмежеваться от него Каверин.

Глава пятая

В) Из статьи Фед. Иванова (Красная новь. 1929. № 5)

Кровавая ночь

На первый взгляд это очень узко. Замкнутый, чрезвычайно специфический мирок ученых, занимающихся литературой, мирок, ограниченный рамками Ленинграда, является предметом изображения… Подчас живопись настолько портретна, что человек, причастный к литературной жизни последних лет, легко разгадает сходство литературных героев с действительностью. Особенно откровенна в этом смысле интерпретация основного героя произведения Виктора Некрылова. Здесь обнажается и не совсем привлекательная тенденция романа к сенсационной дешевке, к игре на склонности мещанской аудитории интересоваться закулисной стороной литературного быта.



1

Походит «Скандалист» Каверина на памфлет иронический, но не очень разящий, злой, но не очень точно направленный, памфлет без перспективы, без точно усвоенной цели, памфлет, в котором не столько ощущается разоблачение, сколько снисходительное сочувствие. Здесь одно очень характерно — необычайная узость художника…Роман с крохотной темой, очень близоруко рассмотренной, хочет выглядеть произведением значительным. «Скандалист» недаром является столь разорванным, капризно, почти конвульсивно построенным сооружением. Художник стремится создать иллюзию большого произведения, не имея для этого оснований.

В девять тридцать вечера Чжун Кэ вместе с Лу Чжэнанем подошли к его комнате.

…В «Скандалисте» многое идет от позы, ненужного выверта, своеобразной фетишизации литературной техники; но, внимательно всматриваясь, мы видим, что все это тяготеет к памфлету, к чисто внешней, грубо развлекательной тенденции романа. И в конечном счете все это оказывается накипью, которую можно снять. И тогда обнажается подводное и достаточно выразительное течение романа. Перед нами очень глубоко понятый образ лишнего человека. Опустошенные, бесцельные человеческие существования — вот настоящая и без всяких фокусов показанная драма, которая содержится в романе Каверина.

Парень достал из кармана ключ и открыл дверь. Войдя в комнату, они первым делом проверили окно. Лу Чжэнань открыл его и сильно потянул за каждый из прутьев, которые были холодными как лед. Он огляделся, но увидел лишь бесконечную и глубокую тьму. Лу Чжэнаню показалось, что он слышит странный звук, который, казалось, исходил от какого-то потревоженного существа, скрывающегося на дне озера Новорожденной. Парень почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок, и, убедившись, что железные прутья надежно закреплены, быстро закрыл окно, запер замок-полумесяц и задернул шторы.

…Интерпретация лишнего человека дается в «Скандалисте» очень органически. От позы художник переходит к жесткой правде. Итак,

Чжун Кэ обвела взглядом всю комнату, но не обнаружила ничего необычного. Единственное, что привлекло ее внимание, – четыре стеклянных блюдца, стоявших на столе, с красными, синими, зелеными и белыми шоколадными конфетами – теми самыми, которые так любил Лу Чжэнань. Блюдца были наполнены почти доверху, а значит, Лу Чжэнань почти ничего не ел из-за сильного стресса.

роман с внешностью хлесткого памфлета… оказывается романом о лишних людях. Подлинный смысл вещи, ее настоящее содержание раскрывается на фоне очень причудливой, пестрой и очень старательно размалеванной декорации… Драма лишних людей, драма разлагаемого мещанства находит в Каверине своего глубокого и проникновенного интерпретатора. Творчество художника с этой классовой трагедией теснейшим образом связано.

Парень пододвинул кресло-мешок к дверному проему и прислонился к стене.

Г) Из статьи А.Бандеса (Книга и революция. 1929. № 5)

– Присаживайся, оно мягкое, – и он протянул Чжун Кэ оранжевый квадратный пульт дистанционного управления.

В книге В.Каверина изображена среда современной петербургской интеллигенции. Этим определением мы хотим сказать, что интеллигенты Каверина — люди весьма и весьма далекие от революции.

Чжун Кэ взяла пульт и с любопытством осмотрела его:

Один из героев «Скандалиста», наиболее близкий автору, подчеркивает равнодушие дорогих для него людей к вскормившей их революции и их стремление жить в «третьей» (не существующей сейчас) эпохе.

– Что это?

Несмотря на различие психологических типов и конкретных интересов, все три поколения каверинских литераторов и представителей литературной науки — одинаково чужды советской общественности, одинаково удручены жизнью. (…) Недовольство каверинских интеллигентов своей социальной практикой стремится разрешиться в бунте, но… бунт людей, погруженных в древние манускрипты, в лингвистические поиски и жонглирование пустым асоциальным словом, в действительности может проявиться только как мелкий скандал…Каверин, независимо от своей практической задачи написать памфлет на одну часть литераторов и расцветить фигуры других (формалистов), дал объективное показание о бытии значительной прослойки нашей интеллигенции как бытии «лишних» и никчемных для нашего культурного строительства людей.

– Это пульт от сигнализации особняка; если ты увидишь, как к комнате приближается кто-то подозрительный или как ползет нечто странное, нажми на эту кнопку, – Лу Чжэнань указал на красную кнопку в правом верхнем углу и добавил: – Тогда сработает сигнализация.

– Хорошо, поняла. – Чжун Кэ спрятала пульт в карман пальто, размышляя над словами парня. «Ползет нечто странное» – что это значит? В голове Чжун Кэ внезапно всплыла страшная легенда о деревне.

Мещанский индивидуализм, идеология саботажа, ироническое отношение к общественности характеризуют героев Каверина.

– Будь осторожна.

– Не волнуйся, – успокоила его Чжун Кэ, но вдруг почувствовала страх. – Только сначала мне нужно в туалет.

Приложение № 4

– Туалет вон там, – Лу Чжэнань указал на северный коридор по диагонали от двери. У парня была своя странность: ему не нравилось, когда ванная комната находилась в спальне, поэтому во время ремонта в особняке он попросил сделать ему отдельный туалет.

А)…На ироническом сопоставлении старой системы мышления и наскоро усвоенной обывателем новой терминологии построена сатира Михаила Зощенко. Штампованный обывательский язык для него — конкретно ощутимый враг, против которого писатель ведет войну.

Ванная комната находилась в конце коридора. Чжун Кэ вошла туда и проверила окно – замок с полумесяцем был тоже заперт. Она вышла и взглянула в сторону комнаты Лу И и его жены. Девушка подумала: как отреагирует Лу И, если узнает о состоянии сына? Однако, судя по характеру Лу И, он бы ни за что не поверил в проклятие и все остальное. Должно быть, именно поэтому Лу Чжэнань доверял только ей.

В его рассказах всегда налицо двойная ирония: внешняя и внутренняя. Внешняя относится к персонажам, внутренняя — к общелитературным шаблонам. И очень часто Зощенко напоминает скрипача, прижавшего ухо к инструменту, чтобы расслышать сквозную, ему одному доступную мелодию. Внутренняя ирония становится всепоглощающей. Она заглушает страстную ненависть к родимым пятнам прошлого — ту доброкачественную ненависть, которая сопутствует творческим удачам Зощенко…

– Тогда ждем до полуночи. Спасибо тебе, милашка Чжун Кэ, – когда все было готово, Лу Чжэнань вернулся в свою спальню.

Б) Из статьи Б.Этингина «Судьба одной интонации»

Чжун Кэ услышала, как парень запер дверь и уселся в кресло. Она достала мобильный телефон и посмотрела на время: было десять часов вечера, и ей предстояло бодрствовать еще два часа, до двенадцати. К тому времени Лу Чжэнань наконец поймет, что никакого проклятия не существует.

(Знамя. 1941. № 1)

2

…С 1922 по 1925 год вышло двадцать пять сборников рассказов Зощенко, принесших ему всесоюзную славу юмористического писателя. Тысячи людей были увлечены его рассказами. Их передавали по радио, рассказывали с эстрады, сообщали как случаи из собственной жизни, читали в трамваях и поездах…

Комната прислуги также находилась на первом этаже. Когда Фань Сяоцин, закончив мыть посуду, уже собиралась вернуться в свою комнату, она увидела Чжун Кэ, сидящую в коридоре. Чжун Кэ объяснила, что у Лу Чжэнаня в последнее время плохое настроение, поэтому она решила составить ему компанию. Хотя Сяоцин и не поверила девушке, она не стала задавать лишних вопросов. Служанка лишь принесла Чжун Кэ чашку горячего чая и ушла к себе.

В 1928 году Госиздат устроил книжный базар… В течение нескольких дней сами писатели должны были продавать свои книги… И самая большая толпа была около того киоска, в котором продавал Зощенко.

Чжун Кэ достала роман и приготовилась провести за чтением оставшееся время – это был китайский детектив, который она прочитала до середины, под названием «Сегодня вечером будет радуга»[40]. Однако, пролистав несколько страниц, она поняла, что совсем не может сосредоточиться. Отложив книгу, девушка уткнулась в телефон.

За прилавком стоял человек небольшого роста, с грустной улыбкой, с какой-то почти грациозной манерой держаться. Он произносил слова тихим голосом, как замечательно сказал В.Шкловский, с «манерой человека, который хочет очень вежливо кончить большой скандал». И вокруг него бурлила толпа, напиравшая и теснившаяся к киоску. Киоск трещал и угрожал рухнуть на виновника столпотворения. Казалось, что у всей этой толпы нет никакого другого устремления в жизни, кроме желания посмотреть на Зощенко и унести с собой от этого впечатления запас бодрости и веселья недели на две, по крайней мере.

– Милашка Чжун Кэ, ты как? – через дверь внезапно донесся голос Лу Чжэнаня.

…Таков был характер писательской славы Зощенко.

– Я в порядке, ложись спать пораньше.

– Да, посплю чуток. Пожалуйста, разбуди меня в двенадцать.

…Рассказы этого периода при их появлении в печати были встречены критикой с недоумением. Элементы подражания высоким классическим новеллам были окрашены в пародийные тона, но самый смысл этого пародирования оставался критике не ясен. Так возникли нарекания критики на беспредметное комикование, на то, что собственная философия автора — эпигонство интеллигентской грусти.

…К сожалению, если не считать написанную в 1928 году работу В.В.Виноградова, проза Зощенко до сих пор не была подвергнута лингвистическому анализу. А между тем изучение ее дало бы перво

– Хорошо, без проблем.

степенной важности материал для раскрытия эволюции нашего просторечия с момента Октябрьской революции.

После этого Лу Чжэнаня больше никто не слышал.

…Чем глубже делался Зощенко как писатель, тем более возникало нареканий со стороны читателей, ждущих от него развлекательных произведений…Так возникли разговоры о том, что у Зощенко есть произведения серьезные — «повести», а есть мелкожурнальная ерунда, не имеющая серьезного значения. На эти упреки Зощенко ответил демонстративным подчеркиванием убежденности в правильности своего пути: «Если бы я знал, что массовый читатель интересуется мною, я с удовольствием бы печатался на обертках конфет в миллионном тираже».

С наступлением ночи в особняке стало тихо, словно в склепе, и Чжун Кэ казалось, что она не слышит даже собственное дыхание. В коридоре горел только один светильник, и его тусклый свет был бессилен против темноты. Ночью резко похолодало. Ледяной ветер с улицы пробирался сквозняком в дом, и, хотя работало центральное отопление, оно все равно не могло справиться с холодом. Сидя в одиночестве в коридоре, закутавшаяся в пальто Чжун Кэ согревалась горячим чаем.

…Тема разоблачения интеллигентских иллюзий была исчерпана. Она открывала дорогу либо к пессимистическому мировоззрению, либо к новому кругу проблем, выражающему стремление писателя-сатирика найти пути для разработки в искусстве темы утверждения жизни. Этот второй путь и был избран Зощенко. Так вошла в его произведения новая центральная тема: оптимистическое утверждение жизни. Это… означало для Зощенко завершение целого периода его творческого развития…В единстве своего сатирического метода Зощенко сомкнул ножницы между «литературой» и «жизнью», показав сатирически реальную жизнь в свете норм высокой литературной культуры и, с другой стороны, сатирически показав высокие интеллигентские иллюзии как другую сторону мещанского «мира». Так он проверил литературу жизнью и жизнь литературой…Начался новый период, который с предыдущим связывало стремление Зощенко утвердить свой оптимизм…

На стене напротив висели старые настенные часы, стрелки которых издавали монотонное ритмичное тиканье, фиксируя ход времени минута за минутой.

Из статьи Ц.Вольпе «Двадцать лет работы М.Зощенко» (Литературный современник. 1941. № 3)

Казалось, что все в доме Лу уже уснули. Чжун Кэ зевнула и почувствовала, как у нее слипаются глаза. На долю секунды девушка задремала. В какой-то момент она перестала понимать, зачем сидит тут в одиночестве. Из-за тусклого желтого света в коридоре Чжун Кэ даже усомнилась в том, что мир перед ней реален, – она словно оказалась в тумане. Девушка потерла виски, и ее сознание немного прояснилось.

Приложение № 5

Чем скучнее ей было, тем больше мыслей блуждало в ее голове. Чжун Кэ смотрела то вправо, то влево, словно бдительный страж. Вскоре она совсем запутывалась: какой смысл ей сидеть здесь? От кого… или чего она защищала Лу Чжэнаня?

«Об одной вредной повести» (Большевик. 1944. № 2)

Чжун Кэ представила себе кровожадного убийцу с ножом, идущего прямо на нее. Если б убийца Лу Жэня действительно осмелился вот так нагло появиться снова, чтобы совершить второе преступление, Чжун Кэ в одиночку не справилась бы с ним. Подумав об этом, она с тревогой нащупала в кармане пульт дистанционного управления, с помощью которого можно включить сигнализацию.

…Большое впечатление произвели на нас, ленинградских рядовых читателей, «Радуга» Василевской, «Непокоренные» Горбатова, «Фронт» Корнейчука, «Народ бессмертен» Гроссмана, произведения Николая Тихонова, Ал. Толстого. Во всех этих произведениях мы находили пламенный призыв к жизни и борьбе, непоколебимую веру в торжество нашего правого дела.

«А что, если то, что прокралось в кладовую, было вовсе не человеком?» – Чжун Кэ потрясла головой, не решаясь думать об этом.

Иное, прямо противоположное, впечатление оставляет пошлая, антихудожественная повесть Зощенко «Перед восходом солнца», напечатанная на страницах журнала «Октябрь».

Десять пятьдесят, одиннадцать, одиннадцать пятнадцать, одиннадцать тридцать… Стрелки настенных часов меняли положение, и вот-вот должны были пройти два долгих часа. Ближе к полуночи Чжун Кэ почувствовала, что становится все холоднее, причем холод не имел ничего общего с температурой, это был душевный холод. Чашка чая давно остыла, по поверхности плавали кусочки чайных листьев, подобно перевернувшимся лодочкам.

Повесть Зощенко чужда чувствам и мыслям нашего народа… Зощенко рисует чрезвычайно извращенную картину жизни нашего народа. Психология героев, их поступки носят уродливый характер.

Когда минутная стрелка приблизилась к полуночи, Чжун Кэ немного расслабилась. Она глубоко вздохнула, пытаясь прогнать сонливость и время от времени поглядывая на настенные часы. С того момента, как Лу Чжэнань вошел в комнату, Чжун Кэ ни на секунду не отходила от двери и не спускала с нее глаз.

Зощенко занят только собой. Зощенко пытается объяснить события своей жизни, опираясь на данные физиологии, забывая о том, что человек живет в обществе. Такое объяснение не только наивно, но и противоречит элементарным основам научного мировоззрения.

Одиннадцать пятьдесят пять.

…Что же потрясло воображение писателя — современника величайших событий в истории человечества?

Одиннадцать пятьдесят шесть.

В ответ на это Зощенко преподносит читателю 62 грязных происшествия, 62 пошлых истории, которые когда-то, с 1912 по 1926 годы, его «взволновали».

Одиннадцать пятьдесят семь.

…С отвращением читаешь пошлые рассказы о встречах с женщинами. У Зощенко они изображены лишенными морали и чести; они только и мечтают о том, как бы обмануть мужа, а потом и любовников.

Ничего не произошло? Проклятие младенца, убийца… Это же полная чушь. Все ведь как обычно, верно?

…В дни Великой Отечественной войны, вспоминая войну 1914–1917 годов, Зощенко решил рассказать о том, как медленно резали солдаты свинью, о своем посещении проституток. Однако у писателя не нашлось ни одного гневного слова против немцев, не нашлось ни одного теплого слова о русском солдате.

Чжун Кэ устало улыбнулась: она чувствовала себя немного глупо из-за того, что играла в эту скучную игру с Лу Чжэнанем.

Одиннадцать пятьдесят девять.

Когда в этом море пошлости попадается такой островок, как встреча Зощенко с Горьким, автор и здесь остается верен себе: «Покашливая, Горький говорит о литературе, о народе, о задачах писателя. Он говорит интересно, даже увлекательно, но я почти не слушаю его». Зощенко действительно не слушал и не услышал Горького, говорившего о писателе-гражданине, о его долге перед народом! Вся повесть проникнута презрением автора к людям. Весь мир кажется Зощенко пошлым. Почти все, о ком пишет Зощенко, — это пьяницы, жулики и развратники. Это грязный плевок в лицо нашему читателю. Повесть наполнена персоной самого Зощенко. «Люди пошлы. Их поступки комичны. Я не баран из этого стада», — так относился Зощенко к народу уже в 18 лет. Это хамски-пренебрежительное отношение к людям он пропагандирует в своей повести, клевеща на наш народ, извращая его быт, смакуя сцены, вызывающие глубокое омерзение. Нет возмож ности на страницах советской печати даже передать содержание такого гнусного рассказа Зощенко, как «Умирает старик», где темой является изображение похоти умирающего.

Чжун Кэ собиралась встать и постучать в дверь Лу Чжэнаня.

…Приходится удивляться, как же могло случиться, что ленинградский писатель ходил по нашим улицам, жил в нашем прекрасном городе и нашел для своего творчества только никому не нужное, чужое, забытое. Тряпичником бродит Зощенко по человеческим помойкам, выискивая что похуже…Повинуясь темному желанию, он притягивает за волосы на сцену каких-то уродов, взбесившихся барынек, тянущих жребий, кому остаться с больным отцом. Он упорно замалчивает все то хорошее, от чего пропали бы у любого настоящего человека хандра и меланхолия.

Видимо, автор этой повести находил время потолкаться по пивным, но не нашел в жизни и часа, чтобы побывать на заводах.

Внезапно (на самом деле прошла лишь доля секунды) мимо северного коридора с огромной скоростью пронеслась черная тень. Чжун Кэ не разглядела ее и даже заподозрила, что это была галлюцинация. Не успела девушка понять, что произошло, как из комнаты Лу Чжэнаня раздался короткий крик, похожий на истошный вопль, словно кого-то душат. Вопль отчаяния.

Противно читать повесть. Непригляден и сам автор. Напрасно мы думали в свое время, что Зощенко искал заплеванного обывателя, стремясь показать его как умирающую частицу давно забытого прошлого…В Советской стране немного найдется людей, которые в дни борьбы за честь и независимость нашей родины нашли бы время заниматься «психологическим ковыряньем», изучая собственную персону. Советским людям скучать некогда, а рабочим и крестьянам никогда и не были свойственны такие «недуги», в которых потонул Зощенко.

Как мог написать Зощенко эту галиматью, нужную лишь врагам нашей родины?

Чжун Кэ вскочила, но не устояла на ногах и рухнула на пол, а пульт вылетел из ее кармана.

Хочется спросить и редколлегию «Октября» (т. Ильенкова, Панферова, Павленко и других), для какого читателя предназначали они эту повесть? Сам Зощенко пишет, что она предназначена для людей, которые имеют свойства, близкие ему.

Что это за свойства? Апатия к жизни, меланхолия, самокопание, грязное стремление к женщине, презрительное отношение к людям?

Чжун Кэ услышала щелчок – кто-то открывал дверной замок. Кто-то выходил из комнаты…

Чжун Кэ глубоко втянула воздух.

…Зощенко, чувствуя, что советский читатель отвергнет эти грязные его писания, пытается словчить… Он перешел к изобретательству, как бы выдать свою повесть за «актуальное» произведение…Но советские люди безошибочно определяют все то, что действительно помогает им бороться с фашизмом, и Зощенко не удалось сбить их с толку.

3

…Пусть лучше Зощенко рассказывал бы нам, где, в каких произведениях он учит любить свою родину, ненавидеть ее врагов…

Писателю Зощенко не мешал в работе артиллерийский обстрел…Возьмите пример с наших любимых писателей — Н.Тихонова и других мужественных певцов героической обороны Ленинграда. Они-то знают, что такое обстрел, и под грохот орудийного огня пишут то, что нужно людям, что становится любимым. Завоевать любовь читателей правдой, а не пошлятиной — долг советского писателя.

Чжун Кэ хотела убежать, но не могла пошевелиться, словно ее тело оцепенело. Она смотрела прямо на дверь комнаты перед собой, боясь, что в следующую секунду оттуда выскочит какой-нибудь монстр. Еще больше она боялась обернуться: та жуткая черная тень могла все еще блуждать за спиной. Чжун Кэ просто лежала на полу, затаив дыхание, и ждала, когда наступит полночь.

Если бы Зощенко усвоил эту мысль, ленинградцам не пришлось бы испытывать чувство стыда за писателя, работавшего ранее в Ленинграде.

Мы твердо уверены, что в нашей стране не найдется читателей для 25 тыс. экземпляров повести Зощенко.

Тридцать секунд, пятьдесят секунд, минута… Однако из комнаты больше не доносилось ни звука. Чжун Кэ тяжело вздохнула и с трудом поднялась с пола.

Что это за запах?

Редколлегия журнала «Октябрь» допустила преступную небрежность, поместив в наше время на страницах журнала это пошлое и вредное произведение.

Чуткий нос Чжун Кэ уловил гарь, смешанную с гнилостным смрадом. Запах становился все сильнее и сильнее, постепенно распространяясь по коридору, и источник этого запаха находился в комнате Лу Чжэнаня.

В. Горшков, Г. Ваулин, Л.Рутковская, П.Большаков

Что случилось? Что с Лу Чжэнанем? Это он открыл дверь? Если это был он, то почему не вышел? Что это был за крик?..

Приложение № 6

У ошеломленной Чжун Кэ в голове крутилась череда вопросов. Она изо всех сил пыталась успокоиться: разум подсказывал ей, что в комнате не могло быть никого, кроме Лу Чжэнаня. Поколебавшись, Чжун Кэ наконец набралась смелости и решила выяснить, что произошло. В душе она надеялась, что все происходящее – лишь плод ее собственного воображения.

В ЦК партии А.С.Щербакову писателя М.М.Зощенко

Чжун Кэ медленно подошла к комнате, прижалась ухом к двери, но не услышала ни звука. Тогда она нерешительно взялась за ручку и повернула ее вниз.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Дверь действительно открылась.

Мою книгу «Перед восходом солнца» я считал полезной и нужной в наши дни. Но печатать ее не стремился, полагая, что книга эта не массовая, ввиду крайней ее сложности. Высокая, единодушная похвала многих сведущих людей изменила мое намерение.

Сердце Чжун Кэ ушло в пятки, но она не понимала, чего именно боялась.

Дальнейшая резкая критика смутила меня — она была неожиданной. Тщательно проверив мою работу, я обнаружил, что в книге имеются значительные дефекты. Они возникли в силу нового жанра, в каком написана моя книга. Должного соединения между наукой и литературой не произошло. Появились неясности, недомолвки, пробелы. Они иной раз искажали мой замысел и дезориентировали читателя. Новый жанр оказался порочным. Соединять столь различные элементы нужно было более осмотрительно, более точно.

Чжун Кэ распахнула дверь в комнату.

Два примера:

Через мгновение в нос ударил сильный запах гари, а комнату наполнил дым. Прокашлявшись, девушка замахала рукой, пытаясь хоть что-то увидеть.

1. Мрачное восприятие жизни относилось к болезни героя. Освобождение от этой мрачности являлось основной темой. В книге это сделано недостаточно ясно.

В комнате горел свет. Взгляд Чжун Кэ упал на кровать Лу Чжэнаня. Странно, но парня, который собирался спать, на ней не было, а грязное одеяло было небрежно отброшено в сторону.

2. Труд и связь с коллективом во многих случаях приносят больше пользы, нежели исследование психики. Однако тяжелые формы психоневроза не излечиваются этим методом. Вот почему показан метод клинического лечения. В книге это не оговорено.

В следующую секунду в поле зрения Чжун Кэ попал некий огромный предмет телесного цвета, лежащий под кроватью. Это же… человеческое тело! Ковер под ним был окрашен в ярко-красный цвет.

Сложность книги не позволила мне (и другим) тотчас обнаружить ошибки. И теперь я должен признать, что книгу не следовало печатать в том виде, как она есть.

Чжун Кэ подбежала к кровати – на полу лежал не кто иной, как Лу Чжэнань.

– Ах! – хотела закричать Чжун Кэ, но успела прикрыть рот рукой.

Наполовину обнаженное тело Лу Чжэнаня лежало под кроватью. Его глаза были плотно закрыты, а лицо ничего не выражало, словно парень просто спал. На его огромной шее зияла длинная рана, из которой все еще струилась кровь алым фонтаном, заливая ковер.

Я глубоко удручен неудачей и тем, что свой опыт произвел несвоевременно. Некоторым утешением для меня является то, что эта работа была не основной. В годы войны я много работал и в других жанрах. Сердечно прошу простить меня за оплошность — она была вызвана весьма трудной задачей, какая, видимо, была мне не под силу.

Напуганная до смерти Чжун Кэ застыла на месте: она никогда прежде не видела столько крови.