– А может быть, я просто удочку забрасываю, – продолжал он поддразнивать старого знакомого. – Спросить, как поживает твой геморрой, не донимает ли радикулит. Ну что-нибудь вроде этого.

– Чего тебе надо, Туз?

Туз достал из банки одну из монетных колбасок. Банковская бумага, в которую обычно упаковывали монеты, выцвела и превратилась из лиловой в грязно-розовую. Он вытряс из нее на ладонь две монетки и стал с интересом их разглядывать. Если кому-нибудь и стоит об этом рассказывать, то именно такому человеку, как Нэт Коупленд.

Он когда-то держал магазин в Киттери под названием Коупленд Нумизмат.

И сам имел коллекцию монет, входившую в десятку самых знаменитых в Новой Англии, во всяком случае по словам самого Нэта. А потом он увлекся кокаином. В течение четырех-пяти лет своего нового увлечения он постепенно распродал одну за другой все монеты – втянул их через нос, образно выражаясь. В 1985 году полиция, повинуясь сигналу тревоги, прозвучавшему из магазина Лонг Джон Сильвер в Портленде, приехала и застала Нэта Коупленда в подсобном помещении. Он укладывал серебряные доллары Леди Либерти в замшевый мешочек. Вскоре после этого Туз и познакомился с ним.

– Ну что ж, раз ты так настаиваешь, я задам тебе вопрос.

– Всего лишь вопрос?

– Только и всего, старина.

– Ну, валяй. – В голосе Нэта прозвучало едва заметное облегчение. Спрашивай. Мне время дорого.

– Верно, – сказал Туз. – Дела, дела, дела. Есть куда пойти, есть кого скушать, правильно я говорю, Нэтти?

Он рассмеялся. Ему было весело. И не от кокаина. Просто день такой выдался. Вернулся на рассвете, благодаря принятой порции заснуть не смог до десяти утра, несмотря на задернутые шторы и физическое истощение, и все же мог хоть сейчас грызть зубами железные решетки и гнуть подковы. А почему бы нет? Почему, черт возьми, нет? Он стоял на пороге несметного богатства. Он знал это, чувствовал всеми фибрами души.

– Туз, у тебя действительно ко мне дело, или ты звонишь, чтобы время провести?

– Нет, не для того, чтобы провести время. Слушай, Нэт, хочешь понюхать дряни? Прямо сейчас?

– Ну да? – Из голоса Нэта сразу улетучилась вся лень и усталость. Он прозвучал нетерпеливо, даже резко. – Ты меня за нос водишь, Туз?

– Ни-ни, расплачусь первоклассной штучкой, приятель.

– А в долю меня можешь взять?

– В чем вопрос? – сказал Туз, даже и не помышляя исполнить обещание.

Он вытряс из выцветшего бумажного пакета еще три-четыре монеты и теперь выкладывал их на столе в прямую линию. – Но ты должен сделать мне одолжение.

– Говори.

– Скажи, что ты знаешь о белых монетах?

На другом конце провода возникла пауза. Затем Нэт осторожно произнес.

– Белые монеты? Ты имеешь в виду металлические? – Откуда мне знать, что я имею в виду, – ты нумизмат, не я.

– Посмотри на год выпуска. Нет ли там 1941–1945?

Туз перевернул монеты обратной стороной. Одна из них была 1941 года выпуска, четыре – 1943 и последняя – 1944.

– Да. Так и есть. Чего они стоят, Нэт? – Он пытался скрыть возбуждение, но ему не слишком это удавалось.

– Если по одиночке продавать – не Бог весть что, но гораздо больше, чем все остальные. Может быть, доллара по два за штуку. В крайнем случае три, если не БУ.

– А что это значит?

– Не бывшие в употреблении. То есть в превосходном состоянии. У тебя их много, Туз?

– Очень мало, Нэт. Всего несколько штук. – Он был разочарован. У него было шесть свертков, то есть триста монет и те, которые он теперь держал в руках, судя по всему БУ. Не совсем стертые, но далеко не новенькие.

Шестьсот, в крайнем случае, восемьсот долларов. Не слишком шикарный улов.

– Так приноси их мне, – сказал Нэт. – Я заплачу тебе по высшей оценке.

– Он помолчал, потом добавил. – И захвати с собой своего первоклассного порошка.

– Я подумаю, – сказал Туз.

– Эй, не вешай трубку.

– А, пошел ты… – сказал Туз и трубку повесил. Он еще несколько минут сидел, теребя в пальцах монеты и переставляя с места на место банки. Что-то было во всем этом непонятное. Бесполезные облигации и кучка монет на шестьсот долларов. К чему это все?

«К черту, – подумал Туз, – все это ни к чему. Где настоящий клад? Где настоящие бабки?».

Он встал из-за стола, вернулся в спальню и воспользовался остатком последней порции, выданной Лилэндом Гонтом. Выйдя из комнаты с книгой и картой в руках, чувствовал себя уже гораздо лучше. А вот это как раз к чему. И очень даже. Теперь, подзаправившись, он прекрасно соображал.

В конце концов на карте крестиков тьма тьмущая, а он поковырял лишь под двумя камнями, которые этими крестиками обозначены. И под каждым что-то да нашел. Крестик + Плоский широкий камень = клад. Вполне вероятно, Папаша на старости лет подобрел гораздо более того, чем о нем думали горожане, и пропустил пару кушей под конец жизни, перепутав бриллианты с дерьмом, но все же золото, деньги, а может быть и страховка, должны быть где-то под одним из этих широких плоских камней.

Он это доказал. Его дядюшка спрятал ценности, а не только кучку никому не нужных облигаций. На ферме Мастерса он обнаружил шесть свертков монет стоимостью по меньшей мере шестьсот долларов. Не Бог весть что… но и не пустое место.

– Там есть все, – произнес вслух Туз, и глаза его безумно сверкнули. Все, говорю вам, под одним из этих камней, а может быть под двумя или тремя. Он знал это.

Достав листок коричневой бумаги с картой из книги, он повел пальцем от одного креста к другому, пытаясь догадаться, какое из отмеченных мест окажется наиболее счастливым. Палец застыл на имении старого Джо Кеймбера.

Единственное место, обозначенное двумя крестами неподалеку друг от друга.

Он стал медленно водить пальцем по отрезку между этими двумя крестиками.

Жизнь Джо Кеймбера окончилась трагически и забрала с собой в могилу еще три жизни. Его жена и сын в этот момент отсутствовали. Отдыхали. Люди типа Кеймберов не часто позволяют себе брать отпуск, но, насколько Туз помнил, Чэрити Кеймбер выиграла небольшую сумму в государственной лотерее.

Он пытался что-нибудь еще припомнить, но не мог. У него тогда своих дел было по горло.

Что же миссис Кеймбер сделала, когда, вернувшись с сыном домой, обнаружила своего драгоценного супруга – первоклассное дерьмо по всем статьям, судя по разговорам, – почившим в бозе и похороненным? Выехала из штата? Так? А имущество? Может быть, она решила его продать на скорую руку.

В Касл Рок, когда дело доходило до того, чтобы что-нибудь провернуть на быструю руку, обратиться было не к кому, кроме Реджинальда Мэриона – Папаши Мерилла. Обращалась ли она к нему? Он мог предложить ей жесткие условия это было вполне в его стиле – но если она и вправду торопилась убраться, ее могли устроить и такие. Короче говоря, имение Кеймбера, вполне вероятно, к моменту смерти дядюшки тоже находилось в его владении.

Предположение переросло в уверенность в сознании Туза минуту спустя после того, как пришло в голову.

– Имение Кеймбера, – произнес он вслух. – Бьюсь об заклад, что сокровище там. Именно там. Тысячи долларов! Может быть, десятки тысяч!

Помоги, Бог! Он свернул карту, сунул ее обратно в книгу и почти бегом помчался к «шевроле», который одолжил ему мистер Гонт.

Оставался нерешенным еще один вопрос: если Папаша действительно умел отличать бриллианты от дерьма, то зачем он прятал никчемные облигации и векселя?

Туз отогнал от себя досадную мысль и понесся по дороге, ведущей в Касл Рок.



– 5 –

Дэнфорт Китон вернулся домой в Касл Вью как раз в тот момент, когда Туз ехал в более отдаленный район города. Умник все еще оставался прикованным к дверной ручке, но настроение у него было близкое к эйфории.

Последние два года он провел в неустанной борьбе с тенями, и тени одерживали верх. Наступали моменты, когда он понимал, что близок к безумию… чего, безусловно, Они и добивались.

По дороге от Мейн Стрит к дому он заметил несколько «летающих тарелок». Он замечал их и прежде, каждый раз задавая себе вопрос, не часть ли они того, что происходит в городе. Но теперь он знал точно: никакие это не «летающие тарелки». Разрушители сознания. Они могли даже не целиться в его дом, но если и не в его, то в дом других людей, таких же, как он, здравомыслящих, понимающих, что их внешний вид всего лишь адский маскарад.

Умник остановил машину на подъездной дороге у гаража и нажал кнопку автоматического открывания ворот, прикрепленную к козырьку на ветровом стекле. Дверь стала медленно подниматься, но в тот же момент он почувствовал сильную головную боль. Он понял, что это тоже Их злобные шутки – заменили кнопку на другую, чудовищную, которая, открывая ворота, одновременно посылала гибельные лучи ему в голову.

Сорвав кнопку, он вышвырнул ее в окно, прежде чем въехать в гараж.

Выключив мотор, он открыл дверь и вышел из машины. Наручник намертво приковал его к ручке двери. На полках, развешенных по стенам гаража, инструментов, подходящих для такого случая, было достаточно, но дотянуться до них он не мог. Умник снова протянул свободную руку в машину и нажал гудок.



– 6 –

Миртл Китон, у которой своих забот сегодня было по горло, лежала в спальне в полудреме. Услышав гудок, она резко села в постели и заморгала от страха.

– Я сделала, – прошептала она. – Я сделала все, что ты приказал, так оставь меня в покое.

Тут она поняла, что видела сон, что мистера Гонта на самом деле в комнате нет, и вздохнула с облегчением.

БИИИП! БИИИП! БИИИП!

Гудок очень похож на тот, что в их «кадиллаке». Она взяла в руки куклу, лежавшую рядом с ней на постели, прекрасную куклу, купленную в магазине мистера Гонта, и прижала ее к груди. Миртл совершила сегодня поступок, который в глубине своей боязливой души считала плохим, очень плохим, но с тех пор эта кукла стала ей гораздо дороже, ближе.

Оплачиваться, сказал бы мистер Гонт, всегда должны истинные ценности, даже если они таковы только в глазах покупателя.

БИИИИИИИП!

Точно – «кадиллак». Почему Дэнфорт сидит в гараже и гудит? Она решила пойти проверить.

– Но не советую ему покушаться на мою куклу, – тихо сказала она и положила драгоценность под кровать со своей стороны. – Не советую, потому что это будет последней каплей.

Миртл была одной из многочисленных покупательниц и покупателей, посетивших магазин мистера Гонта, одной из тех, против чьего имени он поставил «галочку» в списке. Пришла она, как и все остальные, потому что мистер Гонт приказал прийти. Она получила записку тем самым способом, какой был хорошо известен ее мужу, – через собственное сознание.

Мистер Гонт сказал, что пришло время расплачиваться за куклу… если, конечно, она желает оставить ее у себя. Она должна была отнести металлическую коробочку и письмо в Приют Дочерей Изабеллы, что поблизости от собора Царицы Святой Водицы. Коробочка была решетчатая со всех сторон, кроме дна. Изнутри доносилось какое-то тиканье. Она пыталась заглянуть сквозь решетку, походившую на громкоговорители в старомодных приемниках, но кроме неясного предмета в форме куба не видела ничего. По правде сказать, она не слишком старалась. Ей казалось, что ради безопасности не стоит этого делать.

На церковной автостоянке, куда Миртл добралась пешком, стояла всего одна машина. Но в вестибюле не было ни единого человека. Она заглянула на всякий случай внутрь через стеклянную верхнюю часть двери, а потом прочла записку, приклеенную под ней.


ДОЧЕРИ ИЗАБЕЛЛЫ ВСТРЕЧАЮТСЯ В 19.00
ПОМОГИТЕ НАМ ВОПЛОТИТЬ ПЛАН «КАЗИНО НАЙТ» В ЖИЗНЬ


Миртл вошла. Вдоль стены по левую руку выстроились в ряд ярко раскрашенные шкафчики, в которых малыши-дошколята хранили завтраки, а дети, посещавшие Воскресную школу, – рисунки и другие поделки. Миртл должна была оставить вещи в одном из шкафчиков, что она и сделала. Коробочка вошла туда тютелька-в-тютельку. Посреди комнаты стоял стол председательницы: слева американский флаг, справа знамя с изображением Инфанта Праги. Стол уже был подготовлен к вечернему событию – карандаши, ручки, листки бумаги, подписанные «Казино Найт», и посередине программа вечера для председательницы. Миртл положила конверт, полученный от мистера Гонта, под программу так, чтобы Бетой Виг, председательница Общественного комитета Приюта Дочерей Изабеллы, увидела его сразу, взяв программу в руки.


ПРОЧТИ НЕМЕДЛЕННО, ПАПСКАЯ ПОДСТИЛКА


– было напечатано на конверте прописными буквами.

С трепещущим сердцем и кровяным давлением, вероятно перепрыгнувшем все возможные верхние границы, Миртл на цыпочках вышла из вестибюля. На крыльце она остановилась, прижав руку к плоской груди, чтобы перехватить дыхание.

И увидела, как кто-то торопливо выходит из Зала рыцарей Колумба, чуть поодаль от церкви.

Это была Джун Гэвино. Она выглядела такой же испуганной и виноватой, как Миртл. Сбежав с деревянных ступенек, она с такой скоростью понеслась к автостоянке, что чуть не упала, прежде чем добралась до той самой единственной машины, которую заметила Миртл. Низкие каблуки Джун выбивали беспокойную дробь по горячему асфальту.

Она подняла голову, увидела Миртл и побледнела. А потом пригляделась к ее лицу… и все понята.

– Ты тоже? – тихо спросила она. Странная усмешка, лукавая и болезненная одновременно, появилась на ее губах. Это была улыбка ребенка, обычно спокойного и послушного, который внезапно, по самой непонятной причине, подложил мышь в ящик отцовского стола.

Миртл почувствовала, что отвечает точно такой же улыбкой. И тем не менее она попыталась защититься.

– О чем ты? Понятия не имею!

– Имеешь, имеешь. – Джун огляделась по сторонам, но этим жарким днем две женщины оказались на стоянке наедине. – Мистер Гонт.

Миртл кивнула и почувствовала, как неотвратимо краснеет.

– Что ты приобрела?

– Куклу. А ты?

– Вазу. Самую красивую, какую только видела.

– Что ты сделала?

Застенчиво улыбнувшись, Джун ответила вопросом на вопрос:

– А ты?

– Неважно. – Миртл обернулась к Приюту Дочерей Изабеллы и неожиданно фыркнула. – Не имеет значения. В конце концов, они всего лишь католики.

– Это точно, – ответила Джун, бывшая католичка. Затем она села в машину. Миртл не попросила ее подвезти, а Джун Гавино не предложила. Миртл вышла со стоянки и не посмотрела вслед Джун, пронесшейся мимо нее в своем белом «сатурне». Больше всего Миртл хотелось попасть поскорее домой, прилечь и поспать в обнимку со своей дорогой куклой. А потом забыть о том, что сделала.

Но теперь она понимала, что это будет не так легко, как можно было предположить.



– 7 –

БИИИИИИИИИП! БИИИИИИИИИП!! БИИИИИИИИИП!!!

Умник положил ладонь на гудок и нажал. Машина гудела так долго и протяжно, что у него зазвенело в голове. Ну где же болтается эта идиотка, черт ее дери?!

Наконец дверь, ведущая из кухни в гараж, открылась. Миртл осторожно выглянула. Глаза у нее округлились от страха.

– Явилась-таки! – заворчал Умник. – Я уж думал, ты умерла на толчке.

– Дэнфорт, что случилось?

– Ничего. Все гораздо лучше, чем за два последних года. Мне просто нужна помощь.

Миртл не двинулась с места.

– Оторви свою задницу от двери, женщина!

Ей не хотелось подходить, она боялась Китона, но привычка к повиновению засела так глубоко, что пренебрегать ею она не могла. Миртл подошла к тому месту, где стоял ее муж, – в небольшое пространство между открытой дверью машины и стеной гаража. Шла она медленно, шаркая шлепанцами по бетонному полу – этот звук заставил Умника стиснуть зубы от отвращения.

Увидев наручники, Миртл еще шире распахнула глаза.

– В чем дело, Дэнфорт?

– Ни в чем таком, чего нельзя было бы исправить. Подай-ка мне напильник, Миртл. Вон там, на полке. Нет, погоди, напильник не надо.

Сначала подай отвертку. Большую. И молоток.

Миртл сделала шаг назад, отчаянным жестом прижав руки к груди. Но прежде чем она успела отойти достаточно далеко, Умник просунул свободную руку сквозь опущенное стекло дверцы и схватил жену за волосы.

– Оооо! – закричала Миртл и вцепилась обеими руками в его запястье. Оооо, Дэнфорт! Уууу!

Угрожающе оскалив зубы, Китон притянул ее за волосы обратно. Две толстые вздувшиеся вены пульсировали у него на лбу. Слабые пальцы Миртл причиняли ему такую же боль, какую могло бы причинить птичье крылышко.

– Делай то, что тебе говорят! – прорычал он и ударил ее головой о край открытой двери: раз, другой, третий. – Ты что, родилась кретинкой или тебя так воспитали? Давай сюда инструменты. Давай! Давай! Давай!

– Дэнфорт, мне больно!

– Так и надо! – Он еще раз стукнул ее головой о край открытой дверцы «кадиллака», гораздо сильнее. Из рассеченного лба по левой стороне лица Миртл потянулась тонкая струйка крови. – Ты будешь меня слушаться, женщина?!

– Да! Да! Да!

– Хорошо. – Он чуть расслабил пальцы на ее волосах. – А теперь давай большую отвертку и молоток. И не думай шутки шутить.

Она потянулась правой рукой к полке.

– Я не могу достать.

Он подался вперед, не выпуская ее волос, но позволив сделать еще пару шагов к той стене, где висела полка. Две крупные капли крови шлепнулись на пол между ног Миртл.

Пальцы ее сомкнулись на одном из инструментов, и тут же Китон затряс ее голову за волосы, как терьер трясет дохлую крысу.

– Не это, тупица! Это дрель! Я что, дрель тебя просил подать? А?

– Но Дэнфорт! Оооо! Я ничего не вижу!

– Кажется, ты хочешь, чтобы я тебя отпустил. И тогда ты побежишь домой и позвонишь Им. Так?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь!

– Ну конечно! Куда тебе, невинному ягненку! Это ведь просто совпадение, что ты заставила меня в воскресенье свернуть с дороги так, чтобы этот недоносок, помощник шерифа, мог успеть поразвешивать везде свои вонючие талоны. И ты хочешь, чтобы я в это поверил?

Она подняла глаза вверх, чтобы посмотреть на него. На ресницах застыли капли крови.

– Но, Дэнфорт… ты ведь сам пригласил меня в воскресенье. Ты сказал…

Он дернул ее за волосы, и Миртл вскрикнула.

– Давай, делай что тебе говорят. Это мы позже обсудим.

Миртл снова протянула руку вдоль стены: голова опущена, волосы (кроме пряди, зажатой в пальцах Дэнфорта) свисают вниз. Дрожащей рукой она дотронулась до большой отвертки.

– Вот так, – одобрительно заметил Китон. – А теперь второй инструмент.

Как, осилишь?

Миртл вслепую нащупала резиновый перфорированный чехол, в который была завернута ручка молотка «крафтсмэн».

– Прекрасно. А теперь давай сюда.

Миртл ухватила молоток покрепче, и Умник притянул ее за волосы обратно. Затем отпустил, но по лицу его было ясно, что вздумай она дернуться, схватит снова. Миртл не дергалась. На нее как будто напал столбняк. Единственное, чего ей хотелось, это снова подняться к себе в спальню, лечь в постель в обнимку с куклой и заснуть. Ей казалось, что она может проспать целую вечность.

Китон забрал молоток из ее ослабевших рук. Установив острие отвертки на ручке двери, он несколько раз с силой ударил по ней молотком. На четвертом ударе ручка отскочила. Дэнфорт снял с нее петлю наручника, а саму ручку вместе с отверткой бросил на пол. В первую очередь он нажал кнопку, закрывающую дверь гаража. Когда дверь поползла вниз, он, с молотком в руке, направился к Миртл.

– Ты с ним спишь, Миртл? – ласковым тоном спросил Умник.

– Что? – Она смотрела на мужа полусонным равнодушным взглядом.

Умник принялся постукивать молотком по ладони. Звук получался мягкий и вкрадчивый. Так, так, так.

– Ты с ним переспала после того, как вы вместе развесили по всему дому эти отвратительные розовые талоны?

Она смотрела на него отсутствующим непонимающим взглядом, а Дэнфорт напрочь забыл, что обедал вместе с Миртл в то самое время, пока Риджвик делал свое грязное дело.

– Умник, о чем ты говоришь…

Он застыл на месте, вскинув брови.

– Как ты мой я назвала?

Туман во взгляде Миртл рассеялся. Она стала отступать от Китона, втянув голову в плечи. В это время за их спинами опустилась до конца дверь гаража. Теперь единственными звуками нарушавшими тишину было шуршание их подметок по бетонному полу и позвякивание цепочки от наручников, качавшейся словно мятник.

– Прости. Прости, Дэнфорт. – Миртл повернулась и побежала к двери, ведущей в кухню.

Китон поймал се у самой двери, снова вцепившись в волосы.

– Как ты меня назвала? – завопил он и занес молоток. Глаза Миртл поднимались вслед за движение его руки.

– Дэнфорт, прошу тебя! Нет!

– Как ты меня назвала? Как ты меня назвала?

Он снова и снова повторял эту фразу и конец каждой отмечал ударом молотка, на этот раз не мягким и не вкрадчивым, а тяжелым и глухим. Тук.

Тук. Тук.



– 8 –

Туз подъехал к имению Кеймбера ровно в пять часов вечера. Засунув карту в задний карман брюк, он вышел из машины и открыл багажник. Забрал оттуда лопату и кирку, предусмотрительно положенные мистером Гонтом, и направился к покосившемуся полусгнившему крыльцу, пристроенному к фасаду дома. Достав из кармана карту, он присел на ступеньку и принялся ее изучать. Туман в голове, вызванный действием кокаина, рассеивался, но сердце по-прежнему возбужденно колотилось. Туз выяснил для себя, что кладоискательство тоже своего рода искусственный возбудитель.

Подняв голову, он оглядел двор: заросший сорняками сад, полуразрушенный амбар, клочья осыпавшихся подслеповатых подсолнухов.

«Ничего особенного, и все же это должно быть здесь, я уверен, – думал Туз. – Именно теперь я оторвусь навсегда от братьев Корсонов, именно отсюда уйду богатым. Только здесь. Все или хотя бы большая часть. Здесь. Я чувствую».

Но это было даже больше чем чувство. Он слышал, как богатство поет.

Поет тихо и призывно из-под земли. Поют большие деньги. Не десятки, сотни тысяч. Может быть, даже целый миллион.

– Миллион долларов, – прошептал внезапно охрипшим голосом Туз и склонился над картой.

Пять минут спустя, словно охотничья собака, пригнув голову, он шел по следу вдоль западного крыла дома Кеймбера. Пройдя весь путь обратно по тыльной стороне, он наконец нашел то, что искал – большой плоский камень.

Поднял его, отшвырнул и принялся неистово копать. Не прошло и двух минут, как острие лопаты звякнуло о что-то металлическое. Опустившись на колени, Туз стал копать руками, как собака, отыскивающая припрятанную кость. Еще минута, и на свет Божий появилась банка из-под краски.

Большинство любителей кокаина имеют привычку грызть ногти, и Туз не был исключением. Ногти его были сгрызены до основания, и подцепить крышку банки он не мог. Засохшая краска вокруг ободка превратилась в слой прочного клея. Со стоном отчаяния и ярости Туз достал из кармана перочинный нож, поддел лезвием крышку, сдернул ее и заглянул внутрь, сгорая от нетерпения.

Банкноты. Пачки банкнот!

С победным воплем он вытащил их из банки… и обнаружил, что предчувствия обманули его. Это снова были векселя. На этот раз векселя компании Ред Болл, действовавшие только на юге района Мейсон-Диксон, да и то до 1964 года, то есть до того времени, когда компания расформировалась.

– Чтоб вы все провалились! – завопил Туз. Он швырнул пачки векселей на землю, они развернулись и стали разлетаться на неожиданно поднявшемся горячем ветре. Некоторые цеплялись за сорняки и трепетали как знамена. Сволочь! Скотина! Ублюдок!

Туз пошарил в банке, перевернул ее, как будто ожидая прочесть что-то на обратной стороне, но ничего не нашел. Тогда он отбросил ее, посмотрел вслед, затем подбежал и наподдал ногой, как футбольный мяч.

Туз потянулся за картой в заднем кармане и, не найдя сразу, облился холодным потом. Неужели потерял? Нет, вот она. Просто в стремлении поскорее вскрыть банку слишком глубоко засунул. Развернув карту, он внимательно посмотрел на второй крест и понял, что им отмечено место за амбаром… Вот тогда светлая мысль разорвала густой мрак в голове Туза, словно Римская свеча Четвертого Июля.[19]

Банка, которую он только что выкопал, – декорация. Папаша предполагал, что кто-нибудь догадается о его пометках в виде плоских камней. И поэтому здесь, в имении Кеймбера, он строил маскировку. На всякий случай.

Любопытный кладоискатель обнаружив никому не нужное сокровище, вряд ли предположит, что в этом же месте, чуть поодаль, будет спрятано настоящее…

– Если только у любопытного не окажется под рукой карты, – пробормотал Туз. – Как у меня, например.

Схватив лопату и кирку, он помчался к амбару, глаза горят, весь в поту, седые волосы дыбом на голове.



– 9 –

Туз увидел старый трейлер «эйр-флоу» и помчался к нему, Уже почти добежав, он споткнулся обо что-то и растянулся во всю длину на земле. Тут же вскочил и огляделся. Он сразу заметил то, обо что споткнулся.

Это была лопата. Со свежими комьями земли на острие. Тяжелое предчувствие сжало сердце Туза, очень тяжелое и очень болезненное. От сердца оно стало опускаться к животу, стягивая кишки, а потом еще ниже.

Губы растянулись, обнажив зубы в уродливой и зловещей ухмылке. Знакомых очертаний камень лежал поблизости, грязной стороной вверх. Его отбросили.

Кто-то уже побывал здесь до него… и совсем недавно… судя по всему…

Кто-то опередил его и отнял богатство.

– Нет, – прошептал Туз. Короткое слово упало, словно сгусток крови или отравленный плевок. – Нет!

Неподалеку от лопаты он увидел свежую рыхлую землю, небрежно набросанную в выкопанную яму. Забыв о своих собственных инструментах и о лопате, оставленной на месте преступления вором, Туз рухнул на колени и принялся выгребать землю руками. Не прошло и нескольких секунд, как он обнаружил консервную банку. Туз достал банку из ямы и сорвал крышку. Внутри лежал лишь конверт.

Туз вскрыл его. Оттуда выпали две вещи: листок сложенной вчетверо бумаги и еще один конверт, поменьше. Отложив конверт, Туз развернул листок.

Записка была напечатана на машинке. У Туза челюсть отвалилась, когда он прочел в обращении свое имя.


Дорогой Туз!
Не уверен, что ты обнаружишь это письмо, но нет такого закона, который запрещал бы надеяться. Отправить тебя в Шошенк было очень приятно, но несравнимо с этим удовольствием. Хотел бы я видеть твое лицо, когда ты прочтешь мое послание!
Вскоре после того, как тебя засадили за решетку, я отправился с визитом к Папаше. Виделся я с ним довольно часто – не менее раза в неделю.
У нас был договор: он платил мне сотню в месяц, а я смотрел сквозь пальцы на его противозаконные делишки. Все было очень гладко. В ходе последней встречи он, извинившись, удалился в туалет.
«Что-то скушал несвежее», – объяснил Папаша. Xa-xa! Я воспользовался случаем, и заглянул в ящик стола, который он оставил незапертым. Такая неосмотрительность была не в его характере, но, думаю, он боялся наложить в штаны, не добежав до толчка. Ха!
Интересного я в ящике обнаружил немного, но то, что обнаружил, стоило всего остального. Нечто вроде карты. На ней было нанесено множество крестиков, но один из них, обозначавший то место, на котором ты сейчас стоишь, красным карандашом. Я положил карту на место до того, как Папаша вернулся.
Он так и не узнал, что я видел карту. Как только он умер, я пришел сюда и откопал консервную банку. Там было более двухсот тысяч долларов.
Туз! Можешь не беспокоиться, я решил поделиться и поделиться поровну, так что оставляю тебе то, что тебе по праву принадлежит. Добро пожаловать в город, Тузило Драное!
Искренне Ваш,

Алан Пэнгборн, шериф округа Касл

P.S. Прими дружеский совет. Туз: теперь, когда ты в курсе, бери свою долю и уматывай. Не забывай старую поговорку: дают – бери, бьют… Если ты хоть раз попробуешь меня донять дядюшкиными денежками, я проделаю новую дырку в твоей заднице и заткну ее твоей собственной головой. Верь моему слову.
А.П.


Листок выпал из обессилевших пальцев Туза, и он едва смог раскрыть второй конверт.

Там лежала банкнота достоинством в один доллар. «Я собираюсь поделиться и поделиться поровну, так что оставляю то, что тебе по праву принадлежит».

– Ах ты рвань поганая, – прошептал Туз и дрожащими пальцами достал доллар из конверта. «Добро пожаловать в город, Тузило Драное!». – СУЧИЙ УБЛЮДОК! – закричал Туз так громко, что почувствовал, как в горле что-то надорвалось. Над головой прокатилось эхо: ублюдок… людок… док… Он хотел было разорвать доллар в клочья, но заставил себя успокоиться. Нет, приятель, все еще впереди.

Это дело поправимое. Сукин сын решил прикарманить папашины денежки, так? Он присвоил то, что, по его же собственному выражению, «по праву принадлежит» последнему оставшемуся в живых родственнику покойного, так?

Так. Правильно! Прекрасно! И поэтому, забрав свои деньги, Туз отрежет поганому шерифишке яйца перочинным ножом и вот этот самый доллар засунет в ту дырку, откуда они росли. Так что рвать его пока не стоит. Пригодится как память.

– Ты любишь денежки, защитничек наш драгоценный, – пропел Туз елейным голосом. – Ладно. Никаких проблем. Никаких… твою мать… проблем.

Он направился к машине на негнущихся отяжелевших ногах, заплетающейся походкой, ничего общего не имеющей с его обыкновенно легкой рысцой.

Но к тому времени, когда до машины оставалось несколько футов, Туз уже почти бежал.

Часть третья

ПРОПАДИ ВСЕ ПРОПАДОМ

Глава 19

– 1 –

С без четверти шесть Касл Рок стал погружаться в сумерки удивительные, необычайные, роковые. С юга горизонт освещался вспышками молний, глухие отдаленные раскаты грома доносились с полей и лесов. Тучи ползли по направлению к городу и по мере приближения сгущались. Уличные фонари, управляемые фотоэлементами, зажглись на полчаса раньше, чем полагалось в это время года.

В конце Мейн Стрит царили непривычные суета и хаос. Толпы народа, автомобили полиции штата, автобусы с телестудии. Радиопереговорные устройства щелкали, рявкали, гудели, хрюкали и пищали в знойном неподвижном воздухе. Телевизионщики тянули кабель и кричали на зевак – по большей части подростков, сбивавших свободный конец кабеля до того, как его успевали временно укрепить на асфальте клейкой лентой. У входа в муниципалитет за баррикадами толпились репортеры четырех еженедельников и беспрестанно щелкали камерами, чтобы успеть к завтрашнему дню расцветить первые полосы своих изданий фотографиями. Несколько местных жителей – всего несколько, что вызвало бы удивление у любого, обратившего на этот факт внимание, но таких не нашлось – вытягивали шеи, стараясь не упустить интересного зрелища. Корреспондент телевидения вед запись своего репортажа, стоя спиной к зданию муниципалитеты в ярком свете прожекторов.

– Бессмысленная волна насилия захлестнула Касл Рок после полудня, начал он и замолчал, не договорив. – Захлестнула? – переспросил он сам себя, недовольно сморщившись, и крикнул, обращаясь к съемочной группе. Черт, давайте сначала.

Слева от него режиссер другой телепрограммы наблюдал за подготовкой к прямой трансляции, которая должна была начаться через двадцать минут. Толпа любопытных постепенно сгущалась, привлеченная знакомыми лицами телекомментаторов. За баррикадами, с тех пор как из здания муниципалитета вынесли пластиковый мешок с телом несчастного Лестера Пратта и уложили в карету «Скорой помощи», ничего интересного не происходило.

Верхняя часть Мейн Стрит пустовала – ни голубых мигалок полицейских машин, ни ярких лучей телепрожекторов. Вернее, она почти пустовала.

Время от времени легковая машина или пикап останавливались перед магазином Нужные Вещи. Время от времени под зеленый навес заглядывали случайные прохожие, но за стеклом витрины было темно и шторы на дверях опущены. Время от времени от небольшой толпы зевак в конце Мейн Стрит кто-нибудь выходил и брел по улице мимо пустыря, где когда-то красовался Центр Изобилия, мимо ателье «Шейте сами», тоже наглухо запертого и темного, в сторону магазина.

Никто не замечал этот тоненький ручеек посетителей: ни полиция, ни телевизионщики, ни корреспонденты, ни большинство наблюдателей. Их внимание было привлечено местом преступления, а к эпицентру преступления, всего лишь в трехстах ярдах, они стояли спиной.

Если бы сторонний наблюдатель ненадолго заинтересовался происходящим, он тут же обратил бы внимание на некоторые детали. Посетители подходили к магазину. Посетители читали объявление, вывешенное в витрине:


ЗАКРЫТО ВПЛОТЬ ДО ОСОБОГО УВЕДОМЛЕНИЯ


Посетители отступали на шаг с выражением отчаяния и растерянности на лицах, с видом наркоманов, обнаруживших, что поставщик обманул и не явился на свидание. «Что же мне теперь делать?» – было написано на их лицах.

Большинство возвращались и перечитывали объявление, как будто в надежде, что более пристальное изучение изменит содержание.

Некоторые сразу садились в машины или брели пешком к зданию муниципалитета, чтобы воспользоваться бесплатным развлечением, и вид у них был весьма равнодушный, вернее не слишком расстроенный. Но на лицах большинства вспыхивало внезапное понимание. Они походили на людей, отгадавших наконец последнее слово кроссворда или подобравших последнюю картинку головоломки.

Эти люди заворачивали за угол, в переулок, тянувшийся по тыльным сторонам домов, выстроившихся вдоль Мейн Стрит, туда, где прошлой ночью припарковал «такер» Туз Мерилл.

В сорока футах от поворота из открытой двери на тротуар проливался ярко-желтый луч света. Луч этот становился еще ярче, по мере того как день склонялся к вечеру. Его пересекал темный силуэт, похожий на те, что вырезают умельцы из черной бумаги. Силуэт принадлежал, вне всяких сомнений, Лилэнду Гонту.

На пороге он поставил стол. На него водрузил коробку от сигар «Рой-Тэн». В нее он клал деньги, уплаченные покупателями, и выдавал сдачу.

Покупатели подходили нерешительно, даже боязливо, но всех объединяло одно: они были явно разгневаны и собирались вылить свой гнев на виновного.

Некоторые бросались наутек, не успев дойти несколько шагов до стола, за которым сидел мистер Гонт. Мужчины и женщины мчались прочь с лицами, искаженными ужасом, – как будто они увидели дьявола, поджаривающего котлеты из человечины. Но многие, надо отдать им должное, оставались, чтобы довести дело до конца. Мистер Гонт болтал с ними о том о сем, добродушно подшучивая над своей странной коммерцией с черного хода, завершающей долгий трудовой день, и они постепенно успокаивались.

Мистеру Гонту нравился его магазин, но никогда ему не было среди стеклянных витрин так привольно, как здесь, на свежем воздухе, когда он стоял лицом к надвигающейся грозе, чувствуя, как ветерок играет волосами.

Магазин с разумно расположенными светильниками на потолке был несомненно хорош… и все же здесь куда лучше. Здесь всегда гораздо лучше.

Он начал свое дело в незапамятные времена как бродячий торговец на слепом лике далекой земли, торговец, носивший товар за спиной, торговец, появлявшийся с приближением ночи и уходивший на заре, оставляя за собой кровь, ужас и несчастья. Годы спустя, когда по земле гуляла Чума, таская за собой повозки с мертвецами, он переезжал из города в город, из страны в страну в фургоне, запряженном костлявой белой лошадью с горящими страшными глазами и языком черным, как сердце убийцы. Товар свой он продавал прямо с фургона и исчезал до того, как покупатели, расплачивавшиеся мелкой монетой, а то и в обмен, успевали обнаружить, что они на самом деле приобрели.

Времена менялись; вместе с ним менялись и лица. Но стоило на лицах появиться желанию, они становились все теми же: лицами овец, лишившихся пастыря, и тогда он снова чувствовал себя на своем месте, прежним старым бродячим торговцем. Не тем, что стоит за прилавком с кассовым аппаратом Шведа, а тем, что когда-то стоял за простым деревянным столом, доставая сдачу из сигарной коробки и продавая желающим один и тот же предмет все снова, и снова, и снова, Товары, которые так привлекали жителей Касл Рок, – черные жемчужины, святые реликвии, подзорные трубы, старые журналы комиксов, бейсбольные карточки, изделия цветного стекла, трубки, старинные калейдоскопы – все исчезло. Мистер Гонт приступил к своему главному делу, а дело это, в конце концов, всегда сводилось к одному и тому же. Менялась внешняя оболочка, как и все остальное с течением времени, но сущность оставалась та же: разная начинка в одинаково темном и горьком пироге.

В конце концов мистер Гонт всегда продавал оружие… и его всегда покупали.

– Благодарю вас, мистер Уорбертон, – говорил мистер Гонт, принимая пятидолларовую банкноту у чернокожего дворника. Взамен он протянул ему один доллар сдачи и один из автоматических пистолетов, которые Туз привез из Бостона.

– Благодарю вас, мисс Милликен. – Он принял у нее десять долларов и сдачи дал восемь.

Он брал с них ровно столько, сколько они могли себе позволить отдать ни пенни больше, ни меньше. «Каждому по желанию, от каждого по возможностям» – таков был лозунг мистера Гонта. Все его клиенты алкали нужных вещей, и он явился для того, чтобы удовлетворить их желания, рассеять скуку и утолить боль.

– Рад вас видеть, мистер Эмерсон.

О, как приятно снова торговать тем, что дорого сердцу, торговать, как в старые добрые времена. И никогда еще торговля не шла так гладко.



– 2 –

Алана Пэнгборна не было в Касл Рок. В то время как полиция штата пребывала в одном конце Мейн Стрит, а мистер Гонт распродавал свой главный и последний товар в середине улицы. Алан сидел в детском отделении Блюмер Уинг клиники Северного Камберленда, в Бриджтоне.

Отделение Блюмер Уинг было совсем небольшое – всего на четырнадцать палат, но нехватка площади с лихвой возмещалась отделкой. Стены палат были окрашены в самые разнообразные яркие цвета. С потолка игровой комнаты свисала вертушка, а на ее осях подпрыгивали, пританцовывали и насвистывали разноперые пташки.

Алан сидел напротив фрески, изображавшей героев из цикла стихов под названием «Мама Гусыня». Один из них, мужчина, склонился над столом и приказывал что-то маленькому мальчику, скорее всего деревенскому, в глазах которого сиял восторг, смешанный со страхом. Эта картина вызывала в памяти Алана строчки из детского стишка, шепотом прозвучавшие у него в ушах:



Простофиля Грегори встретил пекаря,
Когда тот шел на базар.



– Простофиля Грегори, – сказал пекарь. – Отведай мой товар.

По рукам у Алана побежали мурашки – крошечные пупырышки, как капли холодного пота. Он не мог понять отчего, но казалось это вполне естественным. Никогда в жизни он не чувствовал такого страха, такой растерянности, такого смятения. То, что происходило в Касл Рок, было выше его понимания. Ясно это стало только сегодня во второй половине дня, когда, казалось, произошел всеразрушающий взрыв, но на самом деле началось несколько дней, скорее всего неделю назад. Он не знал с чего именно, но догадывался, что история Нетти Кобб и Вильмы Ержик стояла в самых истоках.

И теперь он со страхом предполагал, что разрушительный процесс продолжается, пока он сидит здесь в компании с Простофилей Грегори и пекарем.

Медсестра мисс Хендри прошла по коридору, слегка поскрипывая подошвами туфель и грациозно обходя разбросанные в беспорядке детские игрушки. Когда Алан вошел сюда, полдюжины детишек, кто с конечностями в лубках и на перевязи, кто с частично полысевшими головенками в результате, как догадывался Алан, лечения химиотерапией, строили дома из кубиков и возили туда-сюда машинки, громко и весело переговариваясь друг с другом. Теперь наступило время ужина, и дети разошлись кто в столовую, кто по палатам.

– Как он? – спросил Алан мисс Хендри.

– Без изменений. – В спокойном и вежливом тоне прозвучала нотка враждебности. – Спит. Он должен спать. Он пережил большое потрясение.

– Что слышно от его родителей?

– Мы звонили на работу его отцу в Южный Париж. Но он сегодня выполняет заказ в Нью-Хемпшире. После работы поедет домой и тогда, по всей видимости, все узнает. Думаю, он должен появиться здесь около десяти вечера, но точно сказать, конечно, нельзя.

– А мать?

– Не знаю. – Враждебность в голосе мисс Хендри слышалась уже гораздо явственнее, но направлена она теперь была не на Алана. – Ей звонила не я.

Знаю только то, что вижу, – здесь ее нет. Этот маленький мальчик стал свидетелем самоубийства брата, случившегося дома, но мать до сих пор не появлялась. А теперь прошу меня извинить – мне надо развозить лекарства.

– Да, конечно, – пробормотал Алан. Он некоторое время смотрел ей вслед, потом поднялся с кресла и окликнул:

– Мисс Хендри!

Она обернулась. Взгляд спокойный, но брови недовольно вздернуты.

– Мисс Хендри, мне совершенно необходимо поговорить с Шоном Раском. В самом деле необходимо, поверьте.

– Неужели? – произнесла она холодным тоном и без всякого удивления.

– Что-то… – Алан внезапно вспомнил о Полли, и голос его дрогнул. Он прокашлялся и продолжил:

– Что-то происходит в моем городе. Я уверен, самоубийство Брайана Раска – часть происходящего. А также уверен, что Шон Раск может явиться ключом к разгадке.

– Шериф Пэнгборн, Шону Раску всего семь лет. И если он действительно что-то знает, почему здесь нет других полицейских?

«Других полицейских, – повторил про себя Алан. – Она имеет в виду профессиональных. Полицейских, которые не станут допрашивать на улице одиннадцатилетних мальчиков, а потом отпускать их домой, чтобы они убивали себя в гаражах».

– Потому что у них тоже дел по горло, – сказал он вслух. – И еще потому, что они не знают город так, как знаю его я.

– Понятно. – Она повернулась, чтобы уйти. – Мисс Хендри.

– Шериф, у меня сегодня вечером много дел и очень…

– Брайан Раск не единственная жертва Касл Рок за сегодняшний день.

Погибли, как минимум, еще трое. Мужчину, владельца загородного бара, увезли в больницу в Норвегию с простреленным легким. Он, вполне возможно, выживет, но в ближайшие тридцать шесть часов поговорить с ним я не смогу. Я уверен, что убийство не случайно и далеко не последнее.