Авторы выражают глубокую признательность Б. Н. Стругацкому за ценные советы и предложения в процессе работы над сценарием «На исходе ночи».
Ларсен — угрюмый, безучастный — неподвижно лежит на узкой койке. Его глаза уставлены в потолок. Койка стоит в тесном помещении бетонированного бункера — тумбочка, шкафчик, небольшой стол. Еще две койки — по стенам. Одна из них пустует, на другой, укрывшись с головой, спит кто-то. Еще один человек сидит за столом и ест прямо из консервной банки. Его руки дрожат.
— Который час? — спрашивает Ларсен.
Человек за столом смотрит на ручные часы:
— Без четверти семь.
— Утра или вечера?
Человек пожимает плечами.
— Не знаю… — Берет складной нож и нарезает мясо в банке ломтиками. — Толстый еще спит… Наверное, утро…
Ларсен садится, опускает ноги на пол. Сидит, глядя перед собой в бетонную стену.
— Голова кружится, — говорит он.
…Ларсен идет по узкому пустому коридору.
Видны какие-то приборы, мигающие лампочки.
Мимо проплывают запертые двери, одна из них открыта настежь, демонстрируя какой-то жилой блок. Валяются растоптанные вещи, коробки, бумаги. Издалека возникает голос из репродуктора: «Освободите подъездные пути! Всем перейти в сектор «А».
Впереди нарастает гул неразборчивых голосов. Ларсен входит в широкий полуосвещенный туннель и идет по узкому металлическому карнизу, огороженному хлипкими перилами. Внизу — прямо на смутно виднеющихся рельсах — шевелятся тени. Стонут, разговаривают, движутся, куда-то.
Внезапно откуда-то раздается громкий щелчок, и голос оператора, искаженный усилением, произносит: «Освободите подъездные пути. Всем перейти в боковой туннель, сектор «А». Немедленно освободите пути».
Пока звучит голос, с противоположного конца карниза доносится быстро приближающийся топот. Появляется группа военных с автоматами наперевес.
— К стене! — рявкает старший.
Ларсен торопливо вжимается в стену. Тяжело дыша, автоматчики проносятся мимо.
…Ларсен входит в тесное помещение, перегороженное шкафами аппаратуры. Откуда-то доносятся возбужденные голоса. Им отвечает усталый однообразный голос:
— Вынужден огорчить вас… Нет. Человек с таким именем у нас не зарегистрирован.
Перед экраном монитора сидит молоденький сержант, чувствуется, что он не в себе.
— Я оставлял запрос… — говорит Ларсен.
Ваш сын не зарегистрирован в бункере, — отвечает сержант.
— Но регистрация еще не закончилась…
— Два часа назад поступили данные по шестому блоку. Это все.
Ларсен поворачивается, чтобы уйти, но останавливается у двери:
— Этого не может быть! Почему меня подобрали, а его нет?
— У меня все сгорели, — глухо отзывается сержант. — Это может быть?
Ларсен входит в большое помещение, заполненное электронной аппаратурой. Перед пультами — два оператора.
— Что наверху? — спрашивает Ларсен и присаживается в свободное кресло перед одним из неработающих экранов.
— Еще горит, — отвечает оператор.
— Переключи на меня.
На экране перед Ларсеном появляется картина местности вокруг центрального бункера.
Объектив перископа медленно вращается, снимая круговую панораму. Вдали, в полутьме, видны руины города, озаренные точками близких пожаров, смутные тени людей, движущихся вдоль этих развалин. Снова темнота. Тлеющие остовы домов. Часть из них затоплена. Переполненные лодки хорошо различимы на фоне огня. Снова темнота. Синие сигнальные огни шлагбаума возле ворот центрального бункера. Машины, тени людей, мечущихся между ними. Близко — фургон, освещенный изнутри. Оттуда выгружают носилки. Возле фургона — несколько человек в противогазах и противохимическом обмундировании.
Звучит зуммер. Один из операторов, переключив рычаг на пульте, говорит устало и нервно:
— Центральная. Семь двадцать четыре. Утечка. Все техники — в старт-блоке.
— Переключаю вас. — Второй оператор лихорадочно щелкает тумблерами пульта. Зажигаются и гаснут какие-то сигналы. — Нет, не реагирует. Включаю дублирование.
Ларсен встает, подходит к большому металлическому шкафу, отпирает его. Там, в гнездах стеллажей, бесчисленные видеокассеты.
— Где кассеты за семнадцатое число?
Оператор неохотно встает, достает из шкафа несколько кассет.
— Это бесполезно, — пожимает он плечами.
Ларсен возвращается к своему пульту, вставляет кассету, переключает монитор на воспроизведение.
На экране та же местность, только в день катастрофы, через несколько минут после взрыва. Ив темноты резко высвечивается высокое здание. Стекла, одновременно лопнув, начинают медленно осыпаться. В черных провалах оконных рам мелькают лица людей.
Над горизонтом возвышается атомный гриб.
В полном беззвучии рушатся дома, снесенные порывом огненного ветра, скручиваются линия электропередач, груды кирпича и бетона взлетают, словно сухие листья…
Второй оператор достает из ящика стола флягу, бросает первому, шепотом говорит:
— Крепкие нервы у старика.
— Теперь у всех крепкие нервы. — Первый делает глоток.
Ларсен сидит неподвижно, смотрит на экран, где все еще мечутся в огне люди.
— Ларсен, хотите выпить?
Тот не отвечает. Взгляд его прикован к экрану. Ларсен видит, как вдоль горящих развалин идет мальчик лет восьми, обугленная одежда на нем свисает клочьями. Он идет, не глядя под ноги, как это делают слепые, вытянув вперед руку и ощупывая ею все вокруг. Спотыкается, падает, встает и идет снова…
Ларсен останавливает кассету, возвращает изображение мальчика, пытаясь рассмотреть его лицо. Но лица не видно.
Ларсен судорожно вытирает капельки пота со лба, спина выгибается, он готов головой уйти в экран.
— Центральная, — говорит первый оператор, подобравшись, — заклинило движок третьего перископа. Двенадцатый сектор не просматривается. Срочно вызовите ремонтников! — Он откидывается в кресле. — Что за черт!.. Все в старт-блоке.
— Спешат, — цедит сквозь зубы второй.
— Ты что об этом слышал?
Второй оператор молчит.
— Ладно, — первый кивает в сторону Ларсена. — При нем можно…
Ларсен выключает аппарат, вынимает кассету.
— Не видно? — спрашивает второй оператор.
Ларсен отрицательно качает головой. Встает, секунду стоит неподвижно, затем идет к двери.
— Если меня будут спрашивать, я в госпитале.
Ларсен идет по бесконечному туннелю. Горящие вполнакала лампы вздрагивают, мигая. Ларсен на ходу бросает в рот таблетку, трет левую сторону груди. В туннеле полутемно, слышен далекий гул механизмов, чмоканье компрессоров, под потолком змеятся провода, кабели, трубы. Коридоры разбегаются в разные стороны, как в лабиринте…
…Ярко освещенная комната, типичный врачебный кабинет. Ларсен сидит на кушетке, ждет. Входит санитар — глаза воспаленные, лицо заросло щетиной. Подходит к столу, роется среди лежащих в беспорядке бумаг, ампул, пробирок. Доктор в расстегнутом, развевающемся от стремительных движений халате вылетает в приемную, на ходу крича:
— Где я возьму ему морфии? Везите в палату! — Он сдирает перчатки, бросает их на пол, подходит к Ларсену: — К черту! Ни одной операции больше. Что ты хочешь? Эрика здесь нет!
— Ты мог его не узнать.
— Я?!
— Он мог обгореть. Ты же не отец. Пусти меня в детское отделение.
— Ларсен, туда даже пьяные санитары стараются не ходить. Это же!.. — Он трясет руками, и вдруг послеоперационное возбуждение в нем гаснет. Он садится, сгорбившись, курит. Ларсен стоит перед ним. — Не проси.
— Он там. Он без сознания.
— Не сходи с ума!
— Я чувствую, он там, а ты меня не пускаешь.
— Там не осталось ни одного ребенка его возраста.
Доктор молча придвигает к себе журнал, листает, вчитывается в записи, что-то подсчитывает на микрокалькуляторе. Ларсен стоит посреди комнаты.
— Там нет Эрика. — Доктор наконец поднимает на Ларсена глаза.
— Значит, он остался снаружи… Наверно, он покрутился вокруг, а когда схлынуло первое пламя, пошел к музею — искать Анну…
— Перестань. Ты говоришь глупости.
— Они могли там уцелеть, как ты не понимаешь. Старинное здание, глубокий надежный подвал. Там, кстати, убежите… Они строили еще задолго…
— Ларсен, опомнись.
— Мне надо наверх, — говорит вдруг Ларсен решительно.
— Наверх никого не пускают. Это исключено.
— Надо как-то пробраться.
— Ларсен, — медленно подбирая слова, говорит доктор, — послушай. Нам приказано взять анализы у всех, кто еще на ногах. На интенсивность поражения. У кого поражение ниже определенного уровня, того — в список. По слухам, это список на эвакуацию.
— Куда?
— Не знаю. Но если ты хоть на несколько минут выйдешь из бункера сейчас, у тебя даже анализа никто брать не будет!
— Если он погиб, Анна там совсем одна, — помолчав, говорит Ларсен.
Доктор отворачивается.
…Большое, ярко освещенное помещение — приемная мэра в центральном бункере. Оно забито взволнованными, чего-то ждущими людьми; все стараются прорваться к отгораживающей угол стойке. За стойкой сидит сержант — видна лишь его голова в пилотке. Дверь за стойкой открывается, появляется мэр, следом за ним секретарь с блокнотом в руке. По толпе прокатывается гул, все напирают, пытаясь отвоевать более выгодное место. В толпе мелькает лицо Ларсена. Его толкают, оттирают. Раздаются крики:
— Почему ничего не объясняют?
— Молчат до сих пор!
— Вы что-то скрываете!
— Это война? Скажите только одно — это война?
— Есть ли связь с материком? Почему вы ничего не говорите?
— Что-нибудь уцелело?
— Обстоятельств выясняются, — говорит мэр. — Нужно подождать официального сообщения. Военные и гражданские власти делают все возможное. В официальном сообщении асе будет своевременно разъяснено. К сожалению, пока ничего не известно…
Ларсен наконец протискивается к сержанту, показывает ему удостоверение.
— Моя фамилия Ларсен. Я главный кибернетик второго блока. Мне нужно пройти к советнику Корнфильду.
Сержант мельком всматривается в документ, что-то переключает на своем селекторе, поднимает трубку одного из телефонов.
— Пройдите направо. Господин советник сейчас как раз свободен.
— Спасибо.
Люди провожают Ларсена завистливыми взглядами.
В кабинете Корнфильда полумрак, шуршит вентилятор. Советник сидит, сцепив руки. Кажется, что он спит или дремлет, не закрывая глаз. Ларсен присаживается на мягкий диван рядом с ним.
— Здравствуй, Корнфнльд.
— Здравствуй, Ларсен.
Пауза.
— Мне нужно наверх…
— Наверх нельзя, — говорит Корнфильд бесстрастно.
— Никому?
— Никому.
— И тебе?
— Разумеется. Это приказ.
— Чей?
— Коменданта.
— Значит, военные что-то знают?
Советник тяжко вздыхает, качает головой:
— Нет, это просто инструкция. У военных на все случаи жизни инструкции. На случай ядерной войны — тоже.
— И что в ней?
— Ну… Полная автономность, переход на кабельную связь… Много чего.
— Что именно?
— Ларсен!
— Нет, ну почему мне-то нельзя знать?
— Потому что по поводу инструкции есть инструкция держать ее в строгом секрете.
— Тебе же самому смешно все это.
— Да, мне очень смешно. Очень. — Корнфильд помолчал, затем добавил: — Есть еще пункт о подготовке ракет для эвакуации людей.
— Куда?
— На орбитальный комплекс.
Куда?! Что за бред! Сколько же людей?
— Ну, возьмут не всех, разумеется… лучших из лучших. — Советник саркастически усмехается. — Кроме того, составляются списки по состоянию здоровья… Это объявят в ближайшие дни. Возможно, это действительно бред, но ничего другого не остается… Здесь все кончено. Все, занавес. Тебе-то объяснять, надеюсь, не надо.
— Так это все-таки война? — помолчав, спрашивает Ларсен.
— Наверное. Хотя точно ничего не известно.
Ларсен с усталым удивлением мотает головой.
— Если война, то ее кто-то же начал? Кто? Русские? Американцы?
— Не обязательно. Могла быть ошибка компьютера, аварийный срыв… В результате — обмен ударами… Сколько их было уже последние годы, этих срывов! Не могло же так продолжаться бесконечно… Вот и допрыгались… Это моя версия. Теперь у каждого своя — все предполагают и никто ничего не знает.
— Но почему нет официального сообщения? За что вы мучаете всех?
— А что прикажешь официально сообщить? Что мир погиб из-за технической неполадки?
— Боже… Ведь мы маленькая островная страна, всего несколько иностранных баз.
— Всего! — горько усмехнулся Корнфильд. — Вполне достаточно, уверяю тебя… И потом какая разница — большая страна или малая, если погибла вся планета? Очень поучительная история, только некому будет извлечь из нее урок. Забавная ситуация… Очень забавная.
— Выпусти меня наверх, — после долгой паузы говорит Ларсен.
Корнфильд не отвечает, смотрит на собеседника, словно изучает его. Затем подсаживается к столу, берет трубку телефона:
— Соедините меня с полковником Ван дер Липпом. — Он вдруг прикрывает трубку ладонью и шепчет, наклонясь к Ларсену: — Смешно сказать, но если бы два месяца назад было принято предложение русских, ничего бы этого не было. Понимаешь? Ничего! А может… вообще началось бы разоружение. Ведь они предлагали начать. А ракеты на базах на них, на русских, были направлены.
Ларсен сидит у стены туннеля в центральном бункере. По полу струится вода. Ее мерное, однообразное журчание далеко разносится в пустом, почты полностью погруженном в темноту туннеле.
Ларсен забрасывает в рот таблетку. Подождав немного, глотает еще одну.
Неожиданно из боковой двери выходит маленькая девочка. Глядя в упор не Ларсена, прикладывает палец к губам. Ларсен замирает.
Кинг Стивен
— Дождик идет наверху… Слышишь? — говорит девочка и, ступая на цыпочках, исчезает в темноте туннеля.
Ночное путешествие
Ларсен у себя в комнате. Сидит на корточках перед тумбочкой, складывает в мешок свои немногочисленные вещи. Сосед с интересом наблюдает за его действиями. Толстый по-прежнему спит.
— Надолго?
— Что — надолго?
— Уходишь?
Ларсен молча застегивает молнию мешка.
Стивен Кинг
— Понятно… Тебя здесь искали.
НОЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
— Кто?
(Зеленая Миля #5)
— Не назвался. Мордастый такой. Работал в Интерполе, кажется, по наркотикам.
1
— Ульф? — вскидывается Ларсен.
Господин Герберт Уэлс написал однажды рассказ о человеке, который изобрел машину времени. И я вдруг понял, что, когда писал эти воспоминания, изобрел свою собственную машину времени. В отличие от машины Уэлса моя могла путешествовать только в прошлое. В 1932-й, если уж быть точным, когда я служил старшим надзирателем в блоке \"Г\" Исправитель-ного учреждения штата \"Холодная Гора\", но действовала почти без помех. И все равно, эта машина времени напоминает мне старенький \"форд\", который был у меня в то время: знаешь точно, что заведется, но никогда не можешь сказать, хватит ли одного поворота ключа или придется вылезать и крутить рукоятку, пока рука не отвалится.
— Может, и Ульф… Приходил, принюхивался… По-моему, он и тут что-то расследует.
Много раз моя машина заводилась с пол-оборота, с тех пор как я начал рассказ о Джоне Коффи, но вчера пришлось крутить рукоятку. Наверное, это потому, что я дошел до казни Делакруа и какая-то часть моего разума никак не хочет успокоиться. Эта смерть была ужасной, просто потрясающе ужасной, и все из-за Перси Уэтмора, молодого человека, который очень любил причесывать свои волосы, но не терпел, когда над ним кто-то смеялся, - даже наполовину лысый французик, которому не суждено было дожить до Рождества.
— Что?
— Пес его знает. Лишь бы что. Инерция. Ульф расследует… Военные играют, толстый — спит. Живем!
Как во всякой грязной работе, самое тяжелое только начиналось. Двигателю все равно, чем его заводить: ключом или рукояткой, если уж завелся, то в любом случае работает нормально. Так и со мной вчера. Сначала слова выходили короткими фразами, потом длинными предложениями, а потом потекли рекой. Я обнаружил, что писание особый, даже пугающий вид воспоминаний, в них есть что-то захватывающее, приводящее в восторг. Может быть, потому, что сильно постарел (а это произошло как-то незаметно), но по-моему, это не так. Я думаю, что сочетание карандаша и памяти создает какое-то особое волшебство, и волшебство это опасно. Как человек, знавший Джона Коффи и видевший, что он мог сделать - людям и мышам, - я знаю, о чем говорю.
— Что Ульф сказал? — Ларсен встает.
— Что в госпиталь пойдет.
Волшебство опасно.
— Странно, как это мы разминулись.
— Наверно, он ходит секретными ходами. Разнюхивает. Ладно, идешь — иди.
Во всяком случае я писал весь день вчера, и слова просто текли из меня, солнечная комната этого замечательного дома для престарелых исчезла, а вместо нее появилось помещение склада в конце Зеленой Мили, где столько моих подопечных присели в последний раз, и ступеньки лестницы, ведущей в тоннель под дорогой. Именно там Дин, Брут и я обступили Перси Уэтмора около дымящегося тела Эдуара Делакруа и заставили Перси повторить свое обещание подать заявление о переводе в психиатриче-ский интернат в Бриар Ридже.
Ларсен закрывает за собой дверь.
В солярии всегда свежие цветы, но вчера к полудню я ощущал только ядовитый запах горелой плоти мертвеца. Звук газонокосилки за окном сменил-ся гулким капаньем воды, медленно сочащейся со сводчатого потолка тоннеля. Путешествие продолжа-лось. И если не телом, то душой и разумом я был там, в 1932 году.
Я пропустил обед, писал часов до четырех, а когда наконец отложил карандаш, рука моя ныла. Я медленно спустился в конец коридора второго этажа. Там есть окно, которое выходит на стоянку машин персонала. Брэд Долан - похожий на Перси санитар, которого слишком интересовало, куда я хожу и что делаю на прогулке, - ездил на старом \"шевроле\", на бампере которого красовалась наклейка: \"Я видел Бога, и его имя Тритон\". Машины не было, смена Брэда закончилась, и он отправился в какой-нибудь садик, называемый домом. Я представил себе трейлер, на стенах которого скотчем прилеплены картинки, а по углам стоят банки из-под пива.
Я вышел через кухню, где точько начинали готовиться к ужину.
Ульфа Ларсен застает в госпитале. Ульф и доктор сидят у кровати, на которой, с капельницей, лежит, запрокинув голову и хрипло дыша, какой-то человек. Ларсен замирает у двери.
- Что у вас в сумке, мистер Эджкум? - спросил меня Нортон.
— Уцелел кто-нибудь из дежуривших вместе с вами? — тихо спрашивает Ульф, наклоняясь к лежащему.
- Там пустая бутылка, - ответил я. - Я нашел в лесу \"родник молодости\" и всегда по вечерам хожу туда. Потом пью эту воду вечером. Она хорошая, уверяю вас.
— Откуда ему это знать? — еще тише говорит доктор. Ульф прерывает его жестом: тише. Лежащий молчит.
- Может, поддержит твою молодость, - сказал Джордж, второй повар, - во всяком случае не повредит.
— Вы дежурили в самый момент взрыва?
— Да….
Мы посмеялись, и я вышел. Я все равно огляделся, нет ли поблизости Долана, назвал себя дураком за то, что позволил ему так глубоко войти в мою жизнь, и зашагал через поле для крокета. За ним находится маленькая зеленая лужайка для гольфа, на картинках в буклетах о Джорджии Пайнз она еще прелестнее, а за ней начинается узкая тропка, идущая через рощицу к востоку от дома для престарелых. Вдоль этой тропинки стоит пара старых сараев, они уже давно заброшены. Я зашел во второй из них, который стоит вплотную к каменной стенке, отделяющей территорию Джорджии Пайнз от шоссе \"Джорджия-47\", и пробыл там пару минут.
— Ваш радар вел круговое наблюдение?
В тот вечер я хорошо поужинал, посмотрел телевизор и лег спать рано. Много раз я просыпался по ночам, пробирался в телевизионную комнату и смотрел старые фильмы на канале американской классики. Но прошлой ночью все было не так, я спал как убитый и совсем без сновидений, которые преследовали меня с самого начала моих упражнений в литературе. Вся эта писанина меня, должно быть, утомила, а я ведь вовсе не молод.
Лежащий молчит.
Когда я проснулся и увидел, что полоса света, обычно лежащая в шесть утра на полу, уже перебралась к самой спинке моей кровати, то вскочил так быстро и в такой тревоге, что даже не заметил уколов артрита в бедренных суставах, коленях и в лодыжках. Я оделся как мог быстро и поспешил вниз в коридор к окну, выходящему на стоянку автомоби-лей сотрудников, в надежде, что место, где Долан оставляет свой \"шевроле\", окажется пустым. Иногда он опаздывает и на полчаса...
— Ульф… — говорит доктор укоризненно.
Лежащий хрипит. Ульф вдруг встает и выходит из комнаты, сделав Ларсену знак следовать за ним…
Не повезло. Автомобиль уже стоял на месте и тускло блестел в лучах утреннего солнца. Похоже, у мистера Брэда Додана была причина приезжать в последнее время вовремя. Да, старый Поли Эджкум куда-то ходит рано утром и что-то замышляет, а мистеру Брэду Долану очень нужно знать, что же именно. \"Что ты там делаешь, Поли? Расскажи мне\". Он скорее всего уже наблюдает за мной. Было бы здорово постоять именно здесь... если бы я мог.
…Теперь они в той комнате, где Ларсен и доктор беседовали утром. Несколько секунд молчания.
- Пол?
— Ты получил пропуск? — спрашивает Ульф.
Я повернулся так быстро, что чуть не упал. Это пришла Элен Коннелли. Она широко раскрыла глаза и выставила руки вперед, чтобы поддержать меня. К сча-стью для нее, мне удалось удержать равновесие: у Элен ужасная подагра, и я разломил бы ее пополам, как палочку, если бы упал в ее объятия. Романтические чувства не умирают, когда вы попадаете в странную страну, лежащую после восьмидесяти, но можно забыть сюжет \"Унесенных ветром\".
— Да.
- Извини, - сказала она. - Я не хотела тебя пугать.
— Это хорошо… Попробуешь добраться до музея.
- Все нормально, - отозвался я и слабо улыбнулся. - Лучше просыпаться так, чем от пригоршни холодной воды. Я бы нанял тебя делать это каждое утро.
Ларсен кивает.
- Ты смотрел, на месте ли машина, да? Машина Долана.
— Если я тоже выберусь наверх, я найду тебя… Возможно, мне понадобится твоя помощь.
Обманывать ее не имело смысла, поэтому я кивнул.
— Что ты задумал?
- Жаль, что я не знаю точно, он в западном крыле или нет. Мне нужно выйти ненадолго, а я не хочу, чтобы он меня видел.
— Тебе не надо этого знать, Ларсен.
Она улыбнулась тенью той дерзкой вызывающей улыбки, которая, вероятно, была у нее в юности.
— Но…
- Вот любопытный, да?
— Не надо — значит, не надо, — перебивает Ульф. — Если со мной что случится, я пришлю кого-нибудь…
- Да.
— Ты думаешь… — осторожно начал Ларсен. — То есть я хочу сказать…
- Его нет в западном крыле. Я уже спускалась на завтрак, соня, и могу сказать, где он, я специально узнала. Он в кухне.
— Я ничего ее думаю, — взрывается Ульф. Для того, чтобы думать, нужно иметь факты, а их у меня нет. Одна интуиция. Нюх. Назови как угодно… — Ульф вдруг резко придвинулся к Ларсену. — Они же скрывают что-то, неужели не видишь? Тянут с официальным сообщением. Почему? Я чувствую, здесь что-то не так, какой-то подвох, обман. Ловушка, дерьмо какое-то… Понимаешь?
Я посмотрел на нее с испугом. Я знал, что Долан любопытен, но чтоб настолько?
- Ты не можешь отложить свою утреннюю прогул-ку? - спросила Элен. Я обдумал это.
Ларсен молчит, обескураженно глядя на Ульфа.
- Наверное, могу, но...
- Тебе нельзя.
— Все, Ларсен. Иди, — коротко бросает тот. — Тебя не должны здесь видеть.
- Да, нельзя.
Выходит доктор. Ульф тут же бросается к нему.
\"А теперь, - подумал я, - она спросит, куда я хожу и что же такое важное я там делаю\".
— Он что-нибудь сказал еще?
— Он умер.
Но она не спросила. А вместо этого снова улыбнулась своей дерзкой улыбкой. Она так странно светилась на ее изможденном, болезненном лице.
Доктор берет сигареты в ящике стола, молча закуривает, глядя в пространство.
- Ты знаешь мистера Хауленда? - спросила она.
- Конечно, - ответил я, хотя видел его не так часто, он жил в западном крыле, которое в Джорджии Пайнз считалось почти другим государством. - Но почему?
Густая полутьма. В дымном тумане с трудом угадываются очертания разрушенных домов. Ларсен идет по разрушенной улице, лавируя среди завалов кирпича, стекла, свисающих проводов и покореженных, сгоревших автомашин.
- Ты ничего особенного о нем не слышал?
Я покачал головой.
То там, то тут из тумана выплывают фигуры людей, бредущих куда-то. Многие в противогазах, марлевых повязках, но в обычной одежде, превратившейся в грязные лохмотья. Другие — вообще без защитных средств. Бредут без цели, неизвестно куда.
- Мистер Хауленд, - сказала Элен, улыбаясь шире обычного, - один из пяти оставшихся обитателей Джор-джии Пайнз, которым разрешено курить. Это потому, что он жил здесь еще до изменения правил.
Неожиданно впереди, среди руин, ярко высвечиваются какие-то трубы, металлические конструкции. Столб пламени поднимается над ними и тут же опадает. Ручейки огня текут по улице, разбегаясь среди обломков. Навстречу Ларсену бегут люди. Он бежит вместе со всеми, не в силах выбраться из людского потока.
\"Исключение для дедушки\", - подумал я. А что еще для него может быть лучше, чем дом престарелых?
Наконец его выталкивают на площадь перед большим полуразрушенным храмом. Ларсен оказывается возле пролома в стене здания. На какое-то мгновение мелькает перед ним фантасмагорическая картина: толпа людей в противогазах и возвышающаяся над всеми фигура пастора — в противогазе, армейском обмундировании и с ручным полицейским мегафоном. Пастор что-то кричит в мегафон, но слов не разобрать.
Она сунула руку в карман своего полосатого сине-белого платья и по одной достала две вещи: сигарету и коробку спичек.
- Элли, Элли, дочь трубача, - пропела она мелодич-ным смешным голосом, - Украла свинью и дала стрекача.
- Элен, что это...
Серо-грязный туман, смешанный с гарью, скользит над черной водой. Небольшой плот — несколько бревен, соединенных обугленными досками, — медленно движется по воде. Ларсен неуклюже гребет обрезком доски. Громоздкое противорадиационное обмундирование сковывает его движения. Сквозь стекла противогаза он видит руины города, освещенные тут и там островками огня. Рядом плывут, теряясь в дыму, какие-то обломки, бревна, сгустки, цепляясь за торчащие из воды развалины затопленных домов.
- Проводи пожилую девушку вниз, - попросила она, засовывая сигареты и спички обратно в карман и беря меня под локоть своей скрюченной рукой. И мы пошли назад в холл. И пока мы шли, я решил сдаться и вверить себя ей. Она была пожилой и хрупкой, но отнюдь не глупой.
Рухнувший мост, вероятно, соединявший ранее две частя города, лежит в воде, и плот скользит под почерневшей каменной аркой.
Пока мы спускались, осторожно, словно неся хру-стальные древние сосуды (а ведь мы были похожи на них), Элен сказала:
У берега покачиваются несколько лодок, переполненных людьми. Сквозь дым просвечивают фары санитарной машины. В их лучах мелькают фигуры в противорадиационном обмундировании, из развалин идут и идут с носилкам.
- Подожди внизу. Я пойду в западное крыло, в туалет в коридоре. Знаешь, где это?
Вдоль берега — остовы деревьев, превратившиеся в уголь. Они все еще тлеют, по стволам пробегают красноватые искры. Струи пепла стелются по земле, кружатся в воздухе, осыпаются с берега на воду. Воздух полон медленно опускающихся черных хлопьев. Плот Ларсена относит все дальше и дальше от берега. Здесь течение сильнее, и Ларсен перестает грести, ложится на доски.
- Да, - кивнул я. - Рядом с фонтанчиком. Но зачем?
- Я не курила уже лет пятнадцать, но хочу закурить сегодня утром. Не знаю, сколько затяжек смогу сделать, пока сработает детектор дыма, но это я и хочу узнать.
Я посмотрел на нее с нарастающим восхищением, думая о том, как сильно она напоминает мне мою жену: Джен поступила бы точно так же. Элен снова посмотрела на меня с озорной хитрой улыбочкой. Я положил ладонь на ее прекрасную длинную шею, повернул лицом к себе и слегка поцеловал в губы.
Темнота. Спичка на миг выхватывает из тьмы циферблат часов и тут же гаснет. Ларсен лежит на кровати одетый, одеяло сбилось в комок. Где-то открывается дверь, полоса тусклого аварийного света проникает в комнату, освещая голые стены подвалов музея, превращенных в убежище. В полосе света возникает фигура девочки-подростка. Она проходит мимо Ларсена, держа на вытянутых руках поднос с лекарствами и стаканом воды.
- Я люблю тебя, Элли, - произнес я.
Девочка открывает дверь в соседнюю комнату.