— Американцы должны были бы сойти с ума для того, чтобы копать под вас. Но это предполагает обычную логику с позиции силы. — Председатель КГБ был очень серьезен.
— Я не совсем вас понял, — сказал Яковлев.
— Сейчас напряженность между Москвой и Вашингтоном очень снизилась. Она самая низкая за весь послевоенный период. Ну кто в Вашингтоне, будучи в здравом уме, может хотеть вашего смещения с поста Президента СССР?
Горбачев пожал плечами.
— Я думаю, найдется немало людей, которые предпочли бы, чтобы я сидел где-нибудь в Ставрополе, перекладывая бумажки.
— Несомненно, — заметил Павличенко, — но не в Вашингтоне.
— Не удивлюсь, если и там тоже, — ответил Горбачев.
— Например, представители военно-промышленного комплекса, — предположил Лукьянов, чье знание Америки было не слишком доскональным.
— Ну ладно, — сказал Павличенко, — предположить мы можем все, что угодно. Реакционеры, воспитанные на устаревших принципах «холодной войны», найдутся везде. Таков, например, весь аппарат КПСС и практически все члены Политбюро, которые сейчас на грани потери всех привилегий. Да, это не вызывает сомнений.
— Но… — начал Горбачев.
— Я считаю, что терроризм вполне может координироваться непосредственно американской разведкой. И я думаю, что американцы могут — я подчеркиваю, могут — работать в тесной связи с их единомышленниками из СССР. Возможно, и очень высокого ранга. Я хочу сказать, что в нашей стране могут быть силы, в чьих интересах было бы избавиться от нас.
Часть вторая
Преследование
Императоры всегда уничтожали людей. Ведь только массовые убийства могут убедить народ, что против него существует заговор.
Домициан.
23
Москва
«В Москве нелегко быть американкой, — решила Шарлотта Харпер. — И почти невозможно быть замужней американкой, живущей отдельно от мужа. Как известно, в Москве не очень-то много завидных женихов».
Приехав в Москву полтора года назад, Шарлотта вела уединенный образ жизни, не заводя романов — просто потому, что не с кем было флиртовать. Она решила, что разрыв с Чарли — временное явление, что у них все еще наладится, что он научится уважать ее желание работать — и тому подобное, как об этом говорят доморощенные психологи.
Однако очень скоро Шарлотта почувствовала себя ужасно одинокой. Два месяца назад она на какое-то время увлеклась — если это можно назвать «увлечением» — пресс-атташе американского посольства, человеком средних лет по имени Фрэнк Парадизо, несомненно работавшим на ЦРУ.
На душе Шарлотты было неспокойно: она чувствовала, что страх и одиночество — плохие советчики для сердечной привязанности, и понимала, что замужество значило для нее гораздо больше, чем любой флирт. На брифинге для прессы в посольстве, когда она впервые встретилась с Фрэнком, ее привлекли его энергия и едкий юмор. Он производил впечатление умного и чуткого человека, к тому же Фрэнк был свободен — разведен. Он пригласил ее позавтракать в «Националь», потом пообедать в «Прагу», и все закончилось постелью. Их роман длился целый месяц. Потом у нее никого не было — и часто ночью она испытывала одиночество — но вместе с тем одной ей было лучше, чем с Парадизо.
Хотя в плохие дни Шарлотте случалось думать, что лучшая ее пора миновала, она знала о своей привлекательности, или, как она называла это, фотогеничности. Ее светлые волосы и сияющая улыбка эффектно смотрелись на фоне Кремля. Но главным, конечно, для нее были репортажи — по крайней мере, она уверяла себя в этом.
Считалось, что из всех американских журналистов в Москве именно у нее были лучшие связи; это имело неприятную сторону — ей завидовали. Многие считали, что телерепортеры в Москве вообще не нужны: появляясь на две минуты в ночных новостях, они успевали лишь зачитать сообщение из «Правды», показать запись интервью с каким-нибудь советским аппаратчиком и покрасоваться на фоне Кремля или собора Василия Блаженного.
Все эти писаки из мира печатной журналистики — обозреватели «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал» — воображали себя истинными знатоками советской жизни. Они были уверены, что работа остальных журналистов — просто показуха. Для них репортеры информационных агентств — что-то вроде стенографистов в суде; но хуже всего — телерепортеры: это им, ничего не знающим о России, достается вся слава и признание. Они и по-русски-то говорить не умеют. И в некотором смысле снобы были правы; однако Шарлотта являлась исключением.
За несколько лет она стала звездой программы вечерних новостей. По-видимому, ее редактор считал, что она может сделать блестящую карьеру и через год-два стать ведущей программы воскресных новостей. По мнению дирекции телекомпании, главным в настоящий момент было «придать лоск» новостям из Москвы.
Но Шарлотте ужасно надоела Москва. Надоело это серое небо и огромные лужи грязи, эти толпы раздраженных людей, толкотня и давка в метро, пустые полки магазинов. Она презирала этот убогий город и чувствовала усталость от вынужденной изоляции, в которую попадал в Москве американский корреспондент.
По прошествии полутора лет, несмотря на увлечение языком, историей и культурой этой страны, Шарлотта стала тосковать по дому. Она могла бы получить место в госдепартаменте, снова зажить нормальной жизнью. Вернуться домой. А еще ей хотелось наладить отношения с Чарли Стоуном, вновь стать счастливой, иметь семью.
Ей опротивела Москва. И тем не менее время от времени что-то происходило, и Шарлотта радовалась тому, что она здесь.
Всего несколько дней назад на Калининском проспекте был убит крупный советский чиновник: в его машине разорвалась бомба. Это было из ряда вон выходящее событие: впервые на памяти Шарлотты в Советском Союзе был организован террористический акт, и прямо на глазах у людей. Однако об этом деле не было известно практически никаких подробностей.
Если кто-нибудь мог что-либо разузнать об этом деле, это была Шарлотта.
Она пришла в офис компании Эй-Би-Си, проболтала несколько минут с Верой, милой маленькой русской женщиной, занимающейся уборкой, ходящей по различным поручениям и готовящей чай, и Иваном, бородачом средних лет, походившем на дореволюционного крестьянина; этот человек делал для Шарлотты обзор советской прессы. Несомненно, в обязанности этих людей входило доносить на Шарлотту в КГБ, но все-таки это были добрые, благожелательные люди, просто привыкшие хорошо выполнять свою работу.
У обоих были определенные представления о мотивах убийства. Вера полагала, что Борисова убили эстонцы, Иван считал, что это дело рук диссидентов. Однако об этом событии молчали газеты, молчала и программа «Время», запись которой на видеомагнитофон, как обычно, сделала для Шарлотты Вера.
Время от времени Шарлотта что-то узнавала из разговоров с Иваном и Верой. Шарлотта нравилась этим людям — ведь она говорила с ними по-русски. И они ей тоже нравились. Но об убийстве Борисова они знали не более, чем кто-либо другой в России.
От шефа нью-йоркского отделения теленовостей пришел телекс, в котором тот сообщал о своем намерении приехать в Москву и просил Шарлотту устроить ему встречу с… Горбачевым. Ну, еще бы. Большие люди на американском телевидении думают, что они всегда могут отдать подобные приказания своим подчиненным в Москве. Шарлотта покачала головой и улыбнулась.
Затем она взялась за телетайпную ленту, просматривая новости, пришедшие за ночь со всего света. Дело об убийстве Борисова, конечно же, занимало в этих новостях важное место.
Шарлотта откинулась на стуле и задумалась. Ей предстояло разгадать эту загадку. Несколько минут спустя она позвонила неизвестному абоненту и спустилась к машине.
Через час она сидела в зале нового кооперативного ресторана, где подавали острые грузинские блюда, и разговаривала с редактором известного советского журнала. Редактор был хорошим, надежным источником информации; он часто сообщал Шарлотте новости, которые узнавал от своих друзей на Съезде народных депутатов. Со своей стороны, он доверял Шарлотте, зная, что она не станет афишировать, от кого именно она получила эту информацию, и с пониманием отнесется ко всему, что он ей сообщит.
— Нет, — сказал редактор, покачав головой, жуя цыпленка табака. — Мы ничего об этом не слышали. — Редактор предпочитал говорить по-английски и говорил хорошо. — Но ты знаешь, что убитый — этот Борисов — считался близким другом председателя КГБ?
— Да, я слышала об этом, — сказала Шарлотта.
Редактор пожал плечами и бросил на Шарлотту многозначительный взгляд.
— Это тебе о чем-нибудь говорит?
— Нет, — сказала Шарлотта, предпочитая выслушать его мнение по этому поводу. — А тебе?
Редактор снова пожал плечами.
— Это говорит мне о том, что, возможно, в нашем правительстве идет серьезная борьба за власть. Горбачев зависит от Павличенко — человека, которому он поручил заниматься КГБ. Горбачев нуждается в поддержке Павличенко, так?
— Так. Ему нужна поддержка КГБ, чтобы удержаться у власти — тогда он сможет проводить реформы.
— Вот именно. И, понимаешь, вероятно, есть кто-то — ты допускаешь такую возможность? — кому не нравятся люди Горбачева.
— Пожалуй, ты прав. Однако этот кто-то прибегает к терроризму? Ты думаешь, это кто-нибудь из членов правительства?
Редактор снова пожал плечами.
После ужина Шарлотта пошла в старое здание американского посольства на улице Чайковского. Здесь она выпила чашечку кофе со своим другом Джошем Литтэном из «Нью-Йорк таймс», а затем зашла взять пришедшую на ее имя почту: обычный набор журналов, пара личных писем, отчет из нью-йоркского банка — вот, пожалуй, и все.
Шарлотта вернулась в офис и просмотрела новости, поступающие по телетайпу из телеграфной службы «Ассошиэйтед пресс». Ничего.
Хотя…
Ее внимание привлекла фамилия Стоун. В памяти мелькнули слова «убит» и «Элфрид Стоун», и тогда, в ужасе, она развернула лист отпечатанного текста и прочла, не веря своим глазам.
Элфрид Стоун, историк из Гарварда, осужденный в 1950 году по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза, был найден мертвым.
У Шарлотты перехватило дыхание.
Элфрид Стоун. Этот чудесный, милый человек… Не может быть!
Дальше в тексте говорилось, что в убийстве подозревается сын Элфрида — Чарли Стоун.
Чарли. В это невозможно поверить!
Шарлотта оторвала сообщение, нетвердой походкой вернулась в офис и рухнула на кушетку. Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание.
Час спустя Шарлотта, все еще в состоянии шока, вновь перечитала сообщение.
Чарли Стоун.
Он не виновен. Он не мог убить отца.
Документ, украденный им из архива Лемана, — имеет ли это какое-либо отношение к делу? Чарли упоминал одну женщину, с которой Элфрид Стоун познакомился в Москве… Соня? Да. Соня Кунецкая. Чарли просил Шарлотту навести о ней справки. Так или иначе, он думал, что Соня поможет ему узнать правду о том, что случилось с Элфридом Стоуном. Однако все это было очень-очень давно.
Но давно ли?
Несомненно, это не было случайным совпадением.
Чарли не мог убить своего отца. Это совершенно немыслимо.
Теперь он нуждался в ее помощи. Нельзя было терять ни минуты.
24
Согус, Массачусетс
На кровати в мотеле валялось что попало: пенопластовые коробки, пластиковые бутылки из-под воды, пустые упаковки из-под пива. Стоун проснулся, повернулся на другой бок и услышал скрип пенопласта.
Он осмотрелся, увидел пустые бутылки из-под водки и сразу вспомнил, где находится.
Согус. Он находился в мотеле города Согус, милях в девяти на север от Бостона. Он чувствовал себя совершенно разбитым. У него темнело в глазах; он не брился уже пять дней, с тех пор, как погиб отец. Он выходил из комнаты мотеля только за едой и напитками.
Как он здесь оказался? Он не понимал, откуда у него взялись силы добраться до этого богом забытого мотеля, расположенного на главной и единственной улице Согуса, представляющей собой аляповатое нагромождение баров со стриптизом, дешевых забегаловок и плохих китайских ресторанов.
Он чувствовал полный упадок сил, но вместе с тем ощущал, что может действовать, хотя действия его напоминали кадры замедленного фильма.
Как бы то ни было, ему удалось убежать.
Он вспомнил, как проснулся на полу в кабинете отца и увидел, что его отца зверски убили. У Чарли внутри что-то оборвалось. Он вспомнил, как обнимал окровавленную голову отца, как, оцепенев от ужаса, хотел, чтобы глаза открылись. Как в этот момент он услышал, как затрещала дверь, как в комнату ворвались трое полицейских, и, хотя у Чарли и помутился рассудок, он понял, что пришли за ним. Он слышал, как полицейские говорили о нем, и какой-то мощный импульс сознания сказал ему, что здесь больше оставаться нельзя, что надо бежать. Он рванулся к черному ходу, побежал дворами и оказался посреди Гарден-стрит, где чуть было не попал под колеса проезжающей машины. Он остановил такси и сказал шоферу: «Гони! Все равно куда. Куда-нибудь за город». Машина тронулась с места, и шофер попросил пассажира показать, что у того есть деньги. Стоун распахнул перед ним свой бумажник. Ему повезло: шофер действительно привез его в Согус, и Чарли сказал ему остановиться в этом дешевом мотеле. Стоун вышел, заплатив шоферу сполна за причиненное беспокойство.
В последующие дни, еще не оправясь от шока, он жил на пицце и китайских закусках, которые приносили к нему в комнату, а также на водке, виски, пиве и еде из Макдональдса, куда он изредка позволял себе заходить. Обычно в мотеле останавливались люди с такой сомнительной репутацией, что поведение Стоуна не вызвало удивление хозяина. «Парень в запое», — сказал он однажды в полдень своей жене, когда той не удалось войти в комнату Стоуна, чтобы навести там порядок. Этот чудак записался под фамилией Смит, что было неудивительно: так представлялась половина из гостей.
Теперь, в это утро, он оправился от шока, ощущая лишь скорбь, гнев и замешательство. Он вспомнил, как после смерти матери его захлестнуло чувство глубокой, невыразимой печали, которое может испытывать только совсем маленький мальчик; ему казалось, что наступил конец света.
И тогда вдруг что-то произошло: его печаль превратилась в ненависть, огромную глыбу ненависти к отцу, друзьям, школьным учителям. В тот момент он никого не слушался, но это помогло ему превозмочь невыносимую боль. А сейчас невыразимый ужас, который испытал Чарли, видя своего отца убитым, превратился в бешенство.
Оно поможет Чарли перенести и этот удар.
Впервые за пять дней он подумал, что силы вернулись к нему и он способен уехать из мотеля. Он увидел связь между некоторыми событиями и пришел к выводу: убийцы его отца убили и Сола Энсбэча. Но кого еще?
Но почему они не убили и его? Несомненно, они могли это сделать. То, что его не убили, говорило о том, что его хотели подставить. Но зачем, Чарли не мог понять.
Может быть, Сол действительно был прав. Может быть, кто-то затеял преступную игру. Что если какой-то человек или какая-то группа людей, имеющих огромные возможности, подошли к каким-то очень важным секретам, и они решили, что эти секреты умрут вместе с ним?
Но кто мог знать правду? Джеймс Энглтон — легендарный начальник отдела контрразведки ЦРУ — однажды, говоря о работе шпионов и контрразведчиков, использовал сравнение Т. С. Элиотта «зеркальная пустыня». Так оно и было: правда часто скрывалась за отражением отражения…
Кое-что Стоун знал точно: за ним следили, ему придется как-то доказывать свою невиновность, ему больше нельзя никому доверять. Он не мог рассчитывать на поддержку правоохранительных органов, потому что все они, вплоть до местных отделений полиции, были подкуплены.
В фонд «Парнас» также нельзя было обращаться — Ленни Уэкслер это доказал. Там Стоуну больше некому доверять.
Тем не менее ему надо возвращаться в Бостон.
Он должен был добраться до денег в своем сейфе в банке, взять настоящий паспорт и поддельный, за которым ему надо было зайти на почту.
И еще бумаги. Он должен был забрать бумаги, оставшиеся в доме отца, бумаги и фотографии, если, конечно, они еще не забрали все это.
Ему предстояло вновь пережить этот кошмар.
Во всем этом Стоуну виделся только один выход — раскрыть действительных лиц этого дела, махинации или что бы там ни было. Надо найти их и бросить им вызов, так, чтобы они боялись, что их обнаружат.
Только с помощью таких неопровержимых доказательств Стоун мог бы защитить и оправдать себя. Теперь это был вопрос, касающийся не только доброго имени его отца; это был вопрос его собственной жизни и смерти.
Однако Чарли Стоун не мог вернуться в Кэмбридж. Он мог бы вернуться туда под видом другого человека.
Чарли встал с постели и подошел к зеркалу. Впервые за это время он взглянул на свое отражение и ужаснулся. Он выглядел на двадцать, а то и тридцать лет старше своего возраста, отчасти из-за того, что щеки его покрывала щетина, отчасти из-за покрасневших глаз и больших темных кругов под глазами.
На мгновение Стоун явственно ощутил резкий запах дыма и серы. Запах оружейного выстрела.
Он уже не был в комнате в мотеле. Он сидел в болоте, на берегу небольшого озера в Мене, где они с отцом обычно охотились на уток, в двадцати милях на север от охотничьего домика. Руки и ноги Чарли окоченели от холода.
Уже несколько часов он сидел в небольшой построечке, сооруженной из проволоки и прикрытой листьями — маскировка для уток, издали напоминающая кустарник. Рядом с ним сидел его отец, живой и здоровый, что-то шептал Чарли на ухо. Оба они находились здесь так долго, что стали ощущать себя частью леса; по какой-то странной причине предрассветные сумерки и тишина наводили их на размышления.
Чарли было одиннадцать лет, и он в первый раз вышел на охоту. Ему не хотелось убивать уток — ведь они были такие красивые. Он не хотел этого.
Сидя в засаде, Чарли замерзал все больше и больше. Так всегда бывает: в засаде сначала сильно вспотеешь, и тогда кажется, что слишком тепло оделся, а потом, вдруг потеряв слишком много энергии, начинаешь замерзать оттого, что сидишь без движения. Сидишь и ждешь.
«Послушай, Чарли, — сказал Элфрид Стоун. — Только не думай, что утки — живые существа. Это — цели. Понял? Они — часть природы. Ну, как курица, которую готовит твоя мать. Вот и все».
Вздрогнув, Чарли кивнул и ничего не ответил. Он посмотрел на приманки, покачивающиеся на воде в нескольких футах от берега. Затем на идущий от термоса с горячим кофе пар. Затем на солнце, всходившее в оранжево-красных разводах.
«Пригнись, — прошептал Элфрид Стоун. — Смотри. Вон там».
И тогда внезапно над верхушками деревьев появились, отчаянно хлопая крыльями, четыре или пять чудесных, незабываемых птиц. Элфрид Стоун крякнул, чтобы подозвать птиц, а Чарли весь сжался в комок. У него так замерзли руки, что он с трудом нащупал на ружье предохранитель.
Тут он увидел, что птицы замерли, складывая крылья, и устремились вниз, как миниатюрные «Боинги-747», идущие на посадку.
«Теперь давай, Чарли», — шепнул отец.
Чарли затаил дыхание, снял ружье с предохранителя — точно так, как его учили, — и в тот момент, когда птицы уже расправляли крылья, чтобы приземляться, нажал на курок. Раздался выстрел.
Первый раз он промахнулся. Зато второй — чудо-выстрел! Полетели перья. Птица упала камнем. Все было кончено за какие-то секунды.
Сияющий Чарли посмотрел на отца и прочел в его глазах гордость за сына.
Сейчас, глядя на свое отражение в грязном зеркале мотеля, думая об оружии и смерти, Чарли вспомнил мертвого, лежащего с широко открытыми глазами Элфрида Стоуна, и содрогнулся.
Пришло время вернуться к жизни. Чарли Стоун открыл дверь комнаты в мотеле, и в лицо ему ударил порыв свежего воздуха. Было на удивление ясное и теплое, чудесное осеннее утро. В дешевой аптеке на противоположной стороне Шоссе № 1 Чарли нашел все необходимое: крем для бритья, несколько одноразовых бритв, шампунь, тональный крем. У кассы он увидел стопку газет «Бостон Глоуб».
На первой странице лежавшей сверху газеты была его фотография.
«Портрет убийцы» — гласил заголовок. Это была фотография, взятая из его досье в ЦРУ. Стоун был снят в костюме и галстуке, и его респектабельный вид не вязался с мрачным заголовком. Поблизости никого не было; Стоун взял газету и принялся читать. В целом статья была фальшивкой — кто-то хотел представить Стоуна как опасного, неуправляемого человека, этаким прекрасным, но неуравновешенным сотрудником ЦРУ, который вдруг ни с того ни с сего взял да и спятил. Репортер умудрился, используя информацию, предоставленную бостонской полицией и анонимными «правительственными источниками», создать довольно убедительную смесь в духе бульварных газет. В статье говорилось, что дома, в спальне у Стоуна, было найдено большое количество героина, в результате чего полиция сделала вывод, что сын, вероятнее всего, находился в состоянии сильного наркотического опьянения. В статье упоминалось и о чудовищном убийстве Сола Энсбэча с намеком, что Стоун, несомненно, замешан в этом деле. Далее шло несколько отрывочных высказываний бывших сослуживцев Стоуна по Джорджтауну и Массачусетскому технологическому институту, а затем пересказывалось прошлое Элфрида Стоуна, что придавало статье совсем своеобразный оттенок.
— Слушаю вас, — обратилась к Стоуну продавец, девушка-подросток, жующая жевательную резинку.
Стоун взглянул на шампунь и бритвенные принадлежности.
— Мне бумагу, лосьон и шампунь, пожалуйста, — сказал он. — А это я не беру. — «Лучше не бриться», — подумал Чарли. — А где у вас можно купить что-нибудь для волос?
В полумиле отсюда, в магазине Армии спасения, он раздобыл смешное, слишком длинное желто-коричневое шерстяное пальто, поношенные брюки, пару старых кожаных ботинок почти его размера и пару-другую не очень-то чистого белья. Витрина в отделе игр и новинок в конце квартала навела его на мысль: была середина октября, близился День всех святых. Чарли решил купить клей и пакетик черной краски для волос.
Вернувшись в мотель, он оплатил счет и зашел в комнату. Он намылил шампунем волосы и смазал их черной краской, которая, согласно инструкции, сойдет после шестого мытья. Через полчаса он вытер голову полотенцем и, к своему удивлению, увидел, что волосы теперь стали гораздо темнее своего обычного цвета. Затем он увлажнил волосы жидкостью для укладки волос. Стало похоже, что он не мыл голову месяцами. Затем неторопливыми движениями Стоун нанес слой тонального крема на лицо, затылок и руки и тщательно втер в кожу. Спустя несколько часов он выглядел так, как будто долгое время провел на солнце.
Он помазал подбородок клеем и стал осторожно приклеивать фальшивую бороду. Через десять минут он посмотрел в зеркало на результат своих усилий. У него была длинная, клочковатая, отвратительная борода. Внешность Стоуна изменилась неузнаваемо.
В этих жалких лохмотьях, с такой бородой и прической, с опухшим от пьянства лицом он был похож на нищего, на бродягу Распутина. При более пристальном осмотре он мог бы быть разоблачен. Однако с расстояния десяти футов он казался совершенно другим человеком, причем таким, на которого большинство людей не обратит пристального внимания.
25
Силвер-Спринг, Мэриленд
Чиновник из советского посольства встретился со своим другом из Белого дома, чтобы позавтракать в небольшом ресторанчике в Силвер-Спринг. Это место встречи подходило им обоим: хотя реально они не могли встречаться в обстановке полной секретности, этот ресторанчик был как раз тем местом, где они не должны были привлечь к себе особого внимания. Если кто-либо и заметит их, а в таком месте это маловероятно, он подумает, что эти двое — просто светские знакомые, которыми изобилует Вашингтон.
Ресторанчик представлял собой старомодное заведение с пластиковыми столами и отдельными кабинками, с автоматическими проигрывателями по углам. Большая вывеска, гласившая «Здесь можно поесть», запала в память Бейлиса, когда он проезжал мимо нее по дороге на работу несколько недель назад.
Друзья заказали кофе, который здесь подавали в белых керамических кружках; Маларек заказал также два яйца, ломтик ветчины и пшеничный тост. На Бейлиса произвело впечатление знакомство Маларека с блюдами низкопробных американских забегаловок.
Собеседники явно нервничали.
— Черт возьми, план не мог сорваться, — сказал Бейлис своему советскому другу. — Все, вплоть до ареста и обвинений, предъявленных ему. Черт побери! Да что же там все-таки случилось?
— Вероятно, наши люди дали ему маленькую дозу снотворного. Стоун проснулся слишком рано. Они боялись, что доза окажется чрезмерной. Я не могу винить в этом их одних. — «Да он прекрасно говорит по-английски, — подумал Бейлис, — и почти без акцента». — Однако, если бы ваши люди явились раньше, чем они прибыли…
— Все было слишком сложно, слишком тщательно разработано, — ответил Бейлис, кивая.
— Это был хороший план, я в этом не сомневаюсь, — ответил Маларек, пытаясь, как показалось Бейлису, оправдаться. — Вероятно, вы понимаете преимущества такого хода: сразу после допроса он наложил бы на себя руки в тюрьме, глубоко раскаявшись в своей загубленной жизни, и т. д. и т. п.
Бейлис бросил резкий взгляд на собеседника. У него внезапно пропал аппетит. Он склонил голову и закрыл рукой глаза.
— Я даже представить себе не мог, — сказал он тихо, — что когда-нибудь мне придется санкционировать убийство.
— Наше дело правое, — желая успокоить его, ответил Маларек.
Бейлис потер глаза.
— Это тяжело для меня. — Он поднял голову и глухо произнес: — Ладно, все еще в наших руках. В распоряжении местной полиции есть компьютер, в памяти которого — информация обо всех происходящих преступлениях; ФБР связано с отделом, занимающимся розыском скрывающихся преступников, штаб-квартира которого находится здесь, в Вашингтоне. Массачусетская полиция имеет машины без полицейских знаков по всему штату. Весь общественный транспорт также оповещен. Имя этого парня было разослано во все концы. Нами получены ордера на его арест и розыск. У нас в руках его телефонные счета, записные книжки с адресами. Куда бы он ни подался, мы везде сможем его найти. Он вынужден будет понять, что ему ничего не остается, как вернуться к себе домой. Тут-то мы его и возьмем.
— Если вам удастся его найти, — заметил Маларек, намазывая маслом ломтик хлеба. — В противном случае… — Он замолчал и пожал плечами.
— Он разыскивается не только по обвинению в убийстве, но и в довольно серьезном преступлении — государственной измене. Ведь он работает в ЦРУ. Его обязательно будут искать. Нечего об этом беспокоиться.
Маларек снова пожал плечами, эмоции никак не отразились на его лице.
— Однако должен быть способ заставить парня замолчать, — не унимался Бейлис. — Надо заманить его, но не убивать. Живой он может быть нам полезен, он нам поможет залатать брешь.
— Думаю, это наиболее подходящий план, — сказал Маларек, понимая, что это все не так и что требуется гораздо большее.
26
Согус, Массачусетс
В нескольких кварталах от мотеля Стоун нашел телефон-автомат. Телефон был без будки, и шум проходящего транспорта ухудшал слышимость.
Кому позвонить?
Может быть, связаться со старым другом по Бостону Чипом Роузеном, теперь столичным репортером «Бостон Глоуб»?
Но тут Чарли вспомнил о Питере Сойере, бостонском частном детективе, который учил его открывать замки. Он жил в том же доме, что и Стоун с Шарлоттой, только этажом выше, когда Стоун учился в Массачусетском технологическом институте. Они подружились, и, хотя с тех пор виделись не часто, Стоун полностью доверял Сойеру.
Стоун набрал номер, услышал автоответчик и уже собирался передать коротенькое сообщение, не называя своего имени и зная, что Сойер узнает его по голосу, как вдруг в трубке раздался голос самого Сойера.
— Ты где, черт тебя побери?
— Питер, ты же знаешь, я не могу…
— Ах да, по телефону. Послушай, парень, с тобой случилась беда.
— Я не убивал. Ты мне веришь?
— Еще бы! Конечно, верю. Ну и дела! Как только я узнал об этом, я стал наводить справки. Тебя подставили.
— Питер, мне нужна твоя помощь.
— Что там за шум? Откуда ты звонишь, ты в Массачусетсе? На шоссе?
— Против меня выдвинуто ложное обвинение, Питер. Мне нужна помощь.
— Еще бы. Здесь все тебя ищут.
— Кто все?
— Кто? Кто бы ты думал? Лягавые, наверное, дядюшка и ФБР.
— Дядюшка?
— Дядюшка Сэм. ФБР. Это не игрушки. Тот, кто это сделал, охотится за тобой всерьез. И не думай даже сдаться, Чарли. Послушай, у нас еще есть минута, и надо заканчивать.
— Ты думаешь, нас подслушивают?
— Да. Постарайся перезвонить, но не говори дольше двух минут. Понял? И не думай звонить в полицию.
— Но ведь у тебя есть друзья-полицейские, разве не так? Ты сам когда-то работал в полиции.
— Забудь об этом. Они спрашивали меня о тебе, они расспрашивают о тебе всех твоих знакомых.
— Тебе что-нибудь известно?
— Я знаю, что тебя подставили, и очень ловко. Поверь мне, я поинтересовался этим делом, когда услышал, что речь идет о тебе, приятель.
— Меня накачали наркотиками.
— Слыхал.
— В «Глоуб» пишут, что у меня в спальне нашли героин.
— Не сомневаюсь, что так оно и есть. Тот, кто убил твоего отца, подбросил тебе и это дерьмо. Скорей всего, это так. Пора заканчивать разговор, Чарли.
На противоположной стороне улицы Стоун нашел еще один телефон; по дороге он заметил, что люди сторонятся его. Сработал эффект переодевания.
Он снова набрал номер Сойера, и на этот раз Сойер сразу взял трубку.
— Ведь ты мне веришь, Питер? — тихо спросил Стоун. — Ведь у тебя не было сомнений на мой счет, не так ли?
— На ноже твои отпечатки пальцев, да будет тебе известно.
— Господи! Ну, конечно же. Ведь я сам точил ножи, Питер. И пользовался ими тысячу раз.
К телефону-автомату подошла женщина средних лет, очевидно, с намерением позвонить, но, взглянув с отвращением на Стоуна, отошла.
— Это я и имею в виду. Дело, однако, в том, что некоторые отпечатки были смазаны, но не от прикосновения руки. Скорее, от чего-то похожего на резиновые перчатки. Вернее, просто от резиновых перчаток. Обыкновенных резиновых перчаток, посыпанных тальком снаружи и изнутри. Поэтому на ноже остались следы талька.
— Откуда, черт побери, ты обо всем этом знаешь?
— Мне удалось через одного приятеля достать копию полицейского протокола еще до того, как они успели положить его под замок.
— Я перезвоню еще раз.
Спустя пять минут Стоун нашел телефон в помещении газетного киоска, но только он собрался звонить, как продавец стал кричать на него: «Убирайтесь отсюда, если не собираетесь ничего покупать!»
Стоун молча вышел. Он долго шел, пока в нескольких кварталах не нашел другой телефон.
— Так что мне делать?
— Не знаю, что и сказать. Исчезни на время, пока все не утихнет. Через какое-то время они перестанут тебя искать. Жизнь пойдет своим чередом, возможности полиции ограничены. Может быть, найди себе адвоката. Не знаю, что тебе делать, черт бы тебя побрал.
— Мне некуда деться.
— Жаль, что я не могу тебя спрятать здесь. Ко мне они придут искать в первую очередь. Они будут искать у всех твоих друзей, к кому бы ты ни поехал, в Бостоне и особенно в Нью-Йорке. Переодетые полицейские, внезапные гости, полный набор. Ко мне тут уже приходили двое. Держись от меня подальше, Чарли. Мне трудно это говорить. Пообещай мне, что не будешь появляться в городе.
— Я подумаю.
— Черт возьми! — взорвался Сойер. — Ты что, спятил? Твоя фамилия разослана во все полицейские участки. Твои фотографии есть в каждой патрульной машине. И не думай даже возвращаться в дом твоего отца.
— Почему?
— Потому что за этим домом будут наблюдать в первую очередь. Вернуться в Бостон равносильно самоубийству.
— Я больше не могу говорить. Послушай, Питер, спасибо тебе. За все спасибо.
— Ерунда, Чарли.
— Я еще буду звонить, Питер. Мне нужна твоя помощь, очень нужна.
— Мне очень жаль, но…
— Что ты хочешь этим сказать?
— Здесь разное говорят.
— Обо мне?
— Я не хочу потерять работу. Мне сказали, что это возможно. Я бы хотел помочь тебе, Чарли, но не могу. Держись от меня подальше. Так будет лучше для тебя и для меня.
Стоун повесил трубку и попытался остановить такси. Ни одна машина не остановилась; никто даже не притормозил возле бродяги с длинной бородой и сальными волосами. В конце концов он отправился в Бостон пешком.
27
Кэмбридж
Часа через четыре с небольшим Стоун стоял перед гранитными ступенями кэмбриджского почтового отделения на Сентрал-сквер. По дороге он прихватил с собой тележку для покупок, которую стащил возле какого-то супермаркета; в тележке лежали пакеты с мусором.
Неожиданное появление Стоуна работало на него. Кто бы ни были его противники — полиция, разведуправление или горстка фанатиков — они и предположить не могли, что Чарли вернется в Бостон. Такое могло прийти в голову разве что сумасшедшему. Но сколь тщательно велось наблюдение, сколь сильна была их разведка? Они могли быть везде и нигде.
Перед зданием почты стояли три машины: полицейская машина, старый «додж» и достаточно новый «крайслер». Стоя за своей тележкой, Стоун следил за ними. Шоферы всех трех машин кого-то ожидали. Через несколько минут уехал «додж». Водитель «крайслера» явно был занят изучением карты.
Это был рискованный шаг, но отныне все стало рискованным. Вряд ли полицейские устроили у почты засаду — ведь никто не знал о том, что у него здесь снят абонементный ящик. Открыть его можно было только ключом, который лежал у Стоуна в кармане.
На ступеньках почты сидели еще двое бродяг, наблюдая за тем, как Стоун подкатывает свою тележку. Как поступить дальше? Не бросать же тележку, в которой хранится все твое имущество!
Стоун стал втаскивать тележку наверх по ступенькам и наконец прокатил ее в дверь. Ничего не случилось, его никто не преследовал. Он был цел и невредим.
Абонементный ящик находился слева, у дальней стены. Не странно ли, что у человека с тележкой из супермаркета есть свой абонементный ящик? Однако никто не обратил на это внимания.
В ящике лежал счет из супермаркета и желтый клочок бумаги, уведомлявший, что на имя г-на Роберта Джила пришло заказное письмо, которое тот может получить в соответствующем окошке.
Стоун направился через вестибюль к очереди перед окошком — медленно, как он научился ходить, пока добирался из Согуса. Женщина из очереди, по виду городская служащая, пришедшая на почту в обеденный перерыв, уставилась на Стоуна.
«Бостон Глоуб». Фотография Стоуна вот уже несколько дней подряд красовалась в «Глоуб» и, конечно, в «Геральд» — стандартном чтиве обывателей. Узнала ли его эта женщина? Стоун опустил глаза. Женщина отвернулась и смерила негодующим взглядом двигающегося, как сонная муха, служащего в окошке. Люди никогда не предполагают, что могут увидеть убийцу своими собственными глазами. В супермаркете в очереди у кассы, где обслуживают покупателей с парой предметов, мог бы стоять Чарльз Мэнсон, и на него никто не обратил бы внимания, разве что у него в тележке было бы более дюжины предметов.
Наконец подошла очередь Стоуна. Он молча протянул клерку желтое извещение.
Тот взглянул на Стоуна с явным недоумением. «У вас есть какое-нибудь удостоверение?»
Удостоверение!
Ах да, водительские права! Стоун вспомнил, что у него в бумажнике лежат водительские права Роберта Джила. Он достал их и протянул в окошко.
Клерк посмотрел на права, перевел взгляд на Стоуна. «Это не вы». Действительно, фотография не имела с ним ничего общего.
Стоун грустно посмотрел на клерка. «Я отпустил бороду», — проворчал он в ответ.
Клерк взглянул на Стоуна еще раз и пожал плечами. Через две минуты Стоун держал в руках новехонький паспорт на имя Роберта Джила.
Катить тележку вниз по ступенькам было легче, чем наверх, и Стоун выкатил ее на Массачусетское авеню. Следующая остановка — банк. Но в двух кварталах отсюда находился полицейский участок, и вся эта местность была просто утыкана патрульными машинами, в каждой из которых несомненно мог сидеть особо зоркий полицейский. Стоун свернул налево и покатил тележку вверх по крутому подъему.
Спустя пятнадцать минут он был на Гарвард-сквер перед банком Адамс Траст. У его отца был сейф в этом банке, а Чарли на банковской терминологии был его «соарендатором»: в банке хранился образец его подписи, а у Стоуна был ключ от сейфа. Соарендатор имеет «право наследования», а значит, все содержимое сейфа отца теперь принадлежало ему.
Стоун всегда носил ключ в бумажнике. В сейфе были наличные, и они нужны были Стоуну.
Однако идти в банк было опасно. Бродяга безусловно привлечет внимание, а особенно в банке, обслуживающем самых богатых граждан Кэмбриджа.
Подходя ко входу в банк со своей тележкой для покупок, Стоун заметил на себе взгляд полицейского.
— Эй, — окликнул тот, — ты что тут делаешь?
Стоун опустил глаза и продолжал идти.
— Я тебе говорю. Убирайся отсюда. Тебе нечего здесь делать.
Дальнейшее продвижение грозило полным разоблачением, и Стоун, не говоря ни слова, отошел от входа со своей тележкой.
Спустя полчаса, оставив тележку в переулке, Стоун подошел к банку с другой стороны. Полицейского уже не было. Стоун толкнул вращающуюся дверь и вошел.
На улице он был незаметен; в коммерческом учреждении он стал центром внимания. Кассиры смотрели на него во все глаза, когда он входил. Стоун направился в отделение, где находился его сейф. Темноволосый, хорошо выбритый молодой человек преградил ему путь.
— Прошу вас сейчас же покинуть это здание, — произнес он.
— Здесь находится мой сейф, — быстро ответил Стоун.
Служащий был озадачен.
— Как ваша фамилия?
— Послушайте, — продолжал Стоун. — У меня действительно сейф в этом банке. Я понимаю, насколько мой внешний вид… Дело в том, что у меня был трудный период. — Стоун говорил быстро, стремясь высказать все сразу, полагая, что это произведет большее впечатление. — Я был в больнице, но теперь у меня все в порядке.
— Сочувствую вам, — бесстрастным голосом отвечал служащий.
Стоун достал связку ключей, снял с кольца два ключа от сейфа и положил их на стойку.
— Мы не могли бы где-нибудь присесть?
— Да, конечно. — Служащий подвел Стоуна к столу, и они сели. — Должен признаться, я был немного сбит с толку. Большинство наших клиентов…
— Вам не в чем оправдываться, — вежливо ответил Стоун. — Как только я получу свои деньги, я сразу приведу себя в порядок.
— Вам известна процедура получения денег? — все еще сомневаясь, спросил чиновник.
— Да. Я должен расписаться. Вы сравните мою подпись с образцом в вашей картотеке.
— Правильно. Ваши имя и фамилия?
— Чарльз Стоун.
Человек промедлил какое-то мгновение. Может быть, он узнал фамилию?
— Одну минуту, господин Стоун.
Может быть, там, за столом, в полу была кнопка, как это было предусмотрено в кассах?
Банковский служащий встал из-за стола.
— Дайте мне ваши бумаги, г-н Стоун, — произнес он и удалился в направлении кассового отделения.
Минуту спустя он вернулся, держа в руках два образца подписей. Не найдя явного различия в подписях, он проводил Стоуна в отделение сейфов.
Сейф отца явился для Стоуна потрясением. Среди счетов, биржевых сертификатов, муниципальных облигаций и акций на предъявителя лежал маленький белый конверт. А под ним лежали деньги. Груды денег: гораздо больше ста тысяч долларов в двадцати- и стодолларовых бумажках — стопка банкнот высотой в несколько сантиметров. Стоун с трудом верил своим глазам.
Стоун попросил служащего принести ему белую холщовую сумку для денег. Через минуту он уже стоял на улице, пряча под поношенным пальто сумку с деньгами.
Не спеша по маленьким улочкам Стоун ушел с Гарвард-сквер. Часов в пять он нашел небольшой ресторанчик на Инмен-сквер, оставил тележку в аллее, вошел и заказал недорогой обед. За едой, состоящей из куска мяса, пюре и горячего кофе, Стоун вскрыл конверт.
В конверте было письмо, отпечатанное на стареньком «Ундервуде» отца еще лет десять назад. Бумага уже начала желтеть.
Дорогой Чарли!
Я пишу это письмо на случай, если со мной что-нибудь случится. Если все будет нормально, оно не попадет к тебе в руки.
Здесь находятся деньги, которые, как ты, вероятно, уже догадался, мне регулярно выплачивал Уинтроп Леман, начиная с 1953 года, в размерах от десяти до двадцати тысяч в год. Часть этих денег я потратил, а часть сохранил. По словам Лемана, эти деньги были предназначены на расходы. Думаю, он понимал смысл моей любимой строчки из Пастернака: «Ты — вечности заложник у времени в плену». Может быть, все мы — заложники?
Когда-нибудь я расскажу тебе все о Лемане. О Москве, о старообрядцах. Это долгая история, и когда-нибудь, надеюсь, я смогу рассказать тебе все.
Стоун сидел, читал и перечитывал письмо, пока официантка не спросила, не хочет ли он заказать что-нибудь еще. Эта строчка из Пастернака каким-то странным образом перекликалась с ужасной гибелью Элфрида Стоуна.
Старообрядцы. Русское слово для обозначения староверов. Стоун знал, что в XVII веке в России староверы были православной сектой, отвергнувшей резкие перемены в Церкви. Последовали кровавые бои, а затем староверы ушли в подполье. Но кто такие эти старообрядцы сегодня?
Что хотел сказать ему отец?
Уже наступила ночь, когда Стоун пришел на Хиллард-стрит. Возле дома отца стояла бело-синяя патрульная машина. Двое полицейских в машине пили кофе из пластмассовых чашек. Стоун прошел мимо, стараясь не смотреть на них.
Он не мог войти в дом с парадного входа — его бы сразу заметили. Они вели за домом обычное наблюдение, и это означало, что любой человек, пытающийся войти, будет подвергнут тщательной проверке. Однако полиция не могла оставаться здесь непрерывно. У них не было для этого всего необходимого. Да и полицейские ведь тоже люди — нет-нет, да и отлучатся по нужде или выпить чашечку кофе. Стоун мог бы подождать, пока они уйдут. Но ему не следовало слишком долго здесь оставаться.
Он глубоко вдохнул прохладный осенний воздух.
И тут он вспомнил, как зверски убили его отца. В тот же миг все его существо наполнилось гневом и каким-то новым чувством — жаждой мести.
Он докатил тележку до конца квартала и, подрагивая от холода, оставил ее здесь. Он вспомнил, что здесь неподалеку есть телефон-автомат и набрал номер кэмбриджской полиции.
— Грабят! — прокричал Стоун в трубку с северокэмбриджским акцентом. — Тут парня убили!
Дежурный полицейский быстро спросил: «Где?»
— В магазине номер 24 на Гарвард-сквер. Я ночной сторож. Господи Иисусе! — и он повесил трубку.
Когда Стоун подошел к дому с заднего двора, патрульной машины уже не было. Он правильно рассчитал: на место серьезного преступления будут посланы ближайшие патрульные машины. Однако все это действовало до тех пор, пока не раскроется обман.
С торца к дому был подведен телефонный провод. Стоун рванулся к нему, придерживая на ходу сумку с деньгами. У него не было ножа, но он успел вытащить колышек в саду и его острым концом осторожно перерубил кабель.