\"Ваша выставка может вызвать только восхищение. Я поражаюсь богатством Вашей страны и желаю Вашему народу и делу впредь такого же процветания. Я сам с самой Октябрьской революции стою на Вашей стороне и постоянно интересуюсь благополучием Вашей страны\".
— Привет, — ответил он с легким вздохом. Скорее выдохнул эти слова ей навстречу…
— Это ничего, что я пришла? — спросила она.
\"Ваша выставка поможет многим рассеять туман и ложь немецкой информации о России\".
Он рассмеялся:
\"Мы все в восторге от выставки Советского Союза, но не каждый из нас решается написать в книгу свои впечатления. Это сейчас очень опасно\".
— Думаю, ты поступила правильно. Всегда надо делать то, что тебе заблагорассудится. Иначе твои неисполненные желания начнут угнетать твой мозг, и ты станешь маньячкой…
\"Все, что говорили о России раньше, - ерунда и ложь\".
— Знаете, — сказал Бейз, — как-то мне пришло в голову, что я у вас тут вместо шкафа. И вроде бы не мешаю особенно, но стопроцентно лишний… Поэтому я, пожалуй, пойду потихоньку… Тем более Ирка заждалась. А вы потом подтянетесь.
\"Мы в восторге от всего того, что видели. Большего я не смею сказать\".
Он не стал ждать ответа, открыл дверь и исчез. Правда, на секунду в проеме двери снова возникла его физиономия. Он посмотрел на Мышку и сказал:
\"Вы должны быть благодарны Ленину за Вашу настоящую жизнь\".
— Помни, что я тебе говорил, ангелочек… — И подмигнул ей на прощание.
Мне запомнился один старый человек, очевидно, интеллигент. Минут двадцать ходил он вокруг книги впечатлений, не решаясь сделать запись. Он снова уходил к экспонатам, снова возвращался. Он, несомненно, испытывал величайшие мучения. И вдруг решился. Ни на кого не глядя, с бледным твердым лицом, подошел прямо к книге и сделал запись. Подумал. Промакнул. Поставил точку. Расписался. Снова промакнул. И, гордо подняв голову, вышел из павильона. Я посмотрел его запись. Она была восторженная.
— Давай пройдем в комнату, — предложил Кинг. — Как-то нелепо торчать в прихожей…
Да. Такие люди есть в Германии. И их немало. Мы должны помнить о них. Но еще больше должны мы помнить о звериной харе германского фашизма, ни на секунду не забывая, с каким садистически кровожадным, отчаянным, вооруженным до зубов врагом столкнулся сейчас наш мирный по духу, но великий и страшный в гневе народ.
Он открыл дверь, пропуская туда Мышку.
— Странно, — сказала она, оглядываясь. — Как-то одиноко на «площади Дам» без людей.
II
— Без людей везде одиноко, — кивнул он. — Но иногда с людьми еще хуже… А кто тебе, собственно, нужен?
Сразу же после переезда германской границы меня охватило чувство тоски. Это трудно объяснить. Я был иностранец, свободный, абсолютно независимый человек. Мне не угрожал голод, так как я имел возможность обедать в посольстве и, кроме того, иностранцы в Германии получают значительно большее количество карточек, чем немцы. Я, наконец, совершенно не зависел от произвола нацистских властей и, следовательно, находился в совершенно исключительном положении, в каком не находится и не может находиться ни один немец. И тем не менее чувство тоски не только не проходило, но с каждым днем становилось все сильнее. Тоска как бы носилась в воздухе. Страна казалась зараженной бактериями тоски. И каждый, кто дышал воздухом гитлеровской Германии, неизбежно становился жертвой этих бактерий.
— Никто, — сказала она.
Это чувство испытывали все люди, с которыми мне приходилось разговаривать. Так, вероятно, чувствует себя человек, попавший в комнату и не подозревающий, что под кроватью, в шкафу и под половицами запрятаны связанные трупы людей. Он разгуливает по комнате, смотрит в окно, садится в кресло, закуривает, принимается насвистывать и никак не может понять, что же такое случилось, почему так сжимается сердце, откуда эта гнетущая, ужасная тоска, тоска, от которой некуда деваться?
— Тогда тебе повезло. Никто перед тобой…
— Ты?
Я закрываю глаза и стараюсь восстановить в памяти современную Германию, сопоставить факты и впечатления, вспомнить все наблюдения и встречи, цвета, запахи, разговоры, все подробности путешествия. И мне кажется, что причина необъяснимой на первый взгляд тоски становится ясной и понятной.
Она подняла на него глаза. Ему захотелось крикнуть, чтобы она прекратила так на него смотреть. Потому что он устал сражаться с самим собой и сил почти не остается.
Начало марта. Усиленные переброски германских войск в Болгарию.
— Что ты будешь пить? — спросил он, чтобы не смотреть в ее глазищи. — Виски? Бургундское? Джин?
Вокзал Фридрихштрассе. Через минуту отойдет поезд на Вену. Из окна вагона смотрит шестнадцатилетний мальчик в солдатской форме летчика, с открытой шеей, красивый мальчик с туповатым, самонадеянным и немного испуганным лицом. Перед ним, на перроне, как нищие, стоят мать в трауре, с окаменевшим лицом, и отец, весьма приличный господин в очках, типичный берлинский служащий или мелкий лавочник с подстриженными седыми усиками. Когда-то это был толстый веселый человек. Я знал таких людей, типичных берлинцев, весельчаков, любителей хорошей компании и хорошей шутки. Сейчас старенький, очень аккуратно вычищенный и выглаженный костюм болтается на нем, как на палке. Оба: отец и мать, подняв головы, смотрят на сына. Поезд быстро отходит. Отец машет рукой.
— Чай, — сказала она.
— Разумное решение, — усмехнулся он. — Виски-бургундского-джина у меня и нет. Кончился запас напитков…
- Помни о матери, Людвиг, - кричит он вдогонку, - будь осторожен. Ведь ты у нас последний!
Запер дверь и прошел на кухню.
Мать молчит.
— Только не пугайся, что я запер дверь, — сказал он, вернувшись. — В этом нет никакого тайного умысла. Просто ветрено стало…
Поезда уже нет. Вместо него перед глазами застекленные пыльные переплеты вокзальной стены, за которой видны скучные кирпичные брандмауэры, балкон какого-то этажа с фикусом и выставленной проветриваться ситцевой периной и множество никому не нужных теперь реклам мирного времени.
Мышка стояла у окна, сложив руки на груди. Как крылья, подумал он. Птичка, сложившая уставшие крылышки…
- Ну, пойдем, - говорит отец.
— А я и не боюсь, — произнесла она в ответ. — Я не боюсь тебя. Ты сам себя боишься… И я не могу понять почему.
Но мать не двигается с места. Еще минуту она смотрит в ту сторону, куда ушел поезд. Потом молча начинает ломать руки. Ее лицо неподвижно. Губы сжаты.
— Да так исторически сложилось, — рассмеялся он. — Как с утра свою физиономию в зеркале увижу, так весь день трясет от ужаса…
— Ты красивый, — сказала она серьезно. — Если бы я каждое утро видела тебя, то была бы счастливым человеком.
- Ну, ну, пойдем, - говорит отец, - теперь пойдем.
Он не знал, куда ему деться. И обрадовался, когда чайник закипел.
Но она продолжает ломать руки, наклоняется, снова выпрямляется, как будто делает какую-то непонятную, тяжелую работу.
— Ну, слава богу, — сказал он. — Кажется, чай готов… Пошли.
Он шагнул в сторону кухни, но она остановила его.
Отец, отвернувшись от нее, снимает и дрожащими пальцами протирает очки.
— Подожди, — попросила она.
- Видите, у нас уже двоих убили. Это был третий, - говорит он мне извиняющимся голосом.
— Так ведь чайник…
Каждую неделю, начиная с пятницы, по всей Германии производится сбор на так называемую \"зимнюю помощь\". В пятницу, субботу и воскресенье.
— И пускай. Я должна сказать тебе самое главное. Я думала очень много… Я тебя люблю.
— Ты уже говорила это.
Воскресенье - последний день. С утра до вечера по улицам ходят полицейские, штурмовики и солдаты охранных отрядов с кружками и собирают деньги.
— Я буду говорить это тебе каждый день. Каждый день, пока ты наконец-то к этому не привыкнешь, и мне наплевать, если ты меня не любишь. Потому что тебе все равно нужно, чтобы я тебя любила. Тебе это необходимо…
Он молчал.
Делается это так. К вам подходит человек в форме и встряхивает кружкой защитного цвета. Раздается маленький никелевый грохот. Вы говорите \"данке\" и проходите мимо. Человек, опускающий в кружку монету, получает какую-нибудь картонную брошку. Обычно эти брошки покрыты фосфором и по ночам светятся. Во время затемнения это удобно. Но громадное количество людей ничего не опускают в кружку. Люди пользуются каждым возможным случаем, чтобы показать свое отношение к режиму.
— Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, — прошептала она. — Все.
- Данке, - говорит прохожий и проходит мимо.
Он рассмеялся:
Он говорит очень вежливо. Даже с сожалением. Дескать, ничего не поделаешь, раз нет денег. Но в голосе слышится торжество. И он торопится пройти мимо. Когда он видит, что по тротуару навстречу ему идут штурмовики с кружками, он тотчас же переходит на другую сторону. Однако чаще всего по другой стороне уже идет другая группа сборщиков, и удрать не удается. Тогда остается одно: данке. И - мимо.
— Боже, как это мило с твоей стороны…
Он выключил чайник, машинально дотронулся до его раскаленной поверхности и тут же отдернул руку.
Во всей этой почти что комической истории с \"зимней помощью\" меня больше всего поразило какое-то тупоголовое и наивное жандармское нахальство, с которым гитлеровский режим производит свои поборы. Я ни за что не поверил бы, что сборы производят полицейские и штурмовики, если бы не убедился в этом лично. Если даже стать на точку зрения самого Гитлера (хотя это и нелегкое дело), станет ясным, что куда умнее и хитрее посылать для сборов бедных женщин, стариков или инвалидов, наконец привлекательных девушек, кого угодно, но только не прыщавых, наглых штурмовиков или более пристойных, но казенно-равнодушных полицейских. В чем тут секрет? Я долго ломал над этим голову. Потом понял. Дело в том, что гитлеризм давно уже перестал стесняться с публикой. К чему стесняться, когда и так все давно уже ясно! Есть звери умные и хитрые, как, например, волки или тигры. И есть не менее опасные и злые, но бесстыдно откровенные звери, как, например, некоторые породы обезьян. Тупо поглядывая по сторонам, они показывают почтеннейшей публике свои синие, красные или полосатые зады, не только не испытывая при этом ни малейшего смущения, но даже чувствуя известное удовольствие.
— Смешно, право, — прошептал он.
Вернувшись, он обнаружил Мышку сидящей на полу. Она прятала лицо в ладонях, и сначала он испугался, что она плачет.
Режим не стесняется. Это видно на каждом шагу.
Присев перед ней на корточки, он нежно отвел ее руки. Она была серьезной, но не плакала. Это его успокоило.
Германское искусство. С витрин и журнальных обложек смотрят на вас картины современных германских художников, выполняющих, так сказать, социальный заказ. Каково бы ни было искусство, то есть какова бы ни была степень талантливости художников (а среди них есть люди одаренные), оно не может не отражать жизни. Художники всячески стараются попасть в ногу с громогласно марширующим гитлеризмом. Ведь иначе просто сдохнешь с голоду! И вот с витрин и журнальных обложек смотрят на вас не лица, а хари. Во всем этом такое же циничное, павианское обнажение, как в методах сбора на \"зимнюю помощь\". Художники разрабатывают некоторым образом тему человека \"высшей расы\". Как известно, заказчик хочет быть красивым. И художники стараются. От римских носов, мужественных грудей и неслыханных, не существующих в природе бицепсов просто некуда деваться. Разумеется, в ходу исключительно \"бесстрашные воины\" или голые женщины (в последнее время в связи с катастрофическим падением рождаемости фашистское правительство стало поощрять порнографию, возбуждающую половую деятельность полуголодного населения). Итак, красавцы-воины. Их пишут маслом, акварелью, рисуют пастелью и углем. Они почти всегда в касках. Иногда они бывают на конях. Чаще всего в танках и на аэропланах. И всех их без исключения объединяет одна особенность - злое, жестокое выражение лица.
— Можно я переверну тебя вверх ногами? — прошептал он. — Именно это мне больше всего… за-бла-го-рассудилось…
Она грустно посмотрела на него, покачала головой и повторила:
И самое примечательное - что это злое, жестокое выражение придается не случайно, а нарочно, ибо таков заказ. Жестокость и злоба - это именно то, что Гитлер хотел вызвать и вызвал в несчастном поколении молодых немцев. Если бы какой-нибудь немецкий художник попытался изобразить нацистского солдата с добродушным, симпатичным лицом, рисунок был бы забракован и никогда не увидел бы света.
— Я тебя люблю.
И случилось так, что попраны все естественные законы человеческого общежития. Возведены в закон человеконенавистнрчество, убийство целых народов, аккуратный, почти научно организованный грабеж целых стран. Случилось так, что преступление считается законом, а честность преступлением. Случилось так, что на местах судей сидят преступники, а честные люди либо брошены в тюрьму, либо взяты под подозрение, трепещут и ждут гибели, либо стараются сделать вид, что они тоже преступники, и всячески скрыть свою честность.
— Мы договаривались, что ты будешь это говорить один раз в день. Сегодня это уже второй раз.
И из всех витрин смотрит на вас страшная, дегенеративная харя с маленькими подстриженными усиками, бледным острым носом и глазами сумасшедшего. Это Гитлер. Безумные, сумасшедшие глаза его - любимая тема художников фашистской Германии. Там, где преступление возведено в закон, уже никого не может удивить, что уродство считается признаком красоты, а сумасшествие - признаком нормального состояния человека.
— Я люблю тебя!
— Третий, — вздохнул он. — И не кричи так.
Мне пришлось побывать на так называемом торжественном собрании фашистских заправил города Лейпцига.
— Буду кричать, — прошептала она. — Если ты отказываешься меня услышать…
— Я не отказываюсь. Ты меня любишь. Что мне теперь делать?
В громадном зале консерватории собрались сливки нацистов, то есть две-три тысячи паразитов, которые разжирели на теле народа и, разжирев, управляют этим народом.
Ожидалось выступление Геббельса.
— Не знаю…
Зал был полон. Примерно две трети его состояли из штурмовиков. Но это не были те рядовые штурмовики, которые ходят по улице с кружками и вообще занимаются черной работой. Это были главари штурмовиков, гладкие, сытые господа в кольцах, с почтенными лысинами преуспевающих коммерсантов, с сильно затянутыми круглыми животиками. На них были светло-гороховые двубортные пиджаки с блестящими пуговицами и темно-коричневые галстуки. На рукавах у них были повязки со свастикой. Они сидели со скучающим видом, держа в руках программки. Треть зала составляли штатские с фашистскими значками в петличках и дамы, в большинстве случаев толстые, увешанные камнями и лисицами, разбогатевшие мещанки в уродливых шляпках.
— Я, признаться, тоже не знаю, — вздохнул он. — Тебе слишком мало лет…
Сперва оркестр сыграл нечто бравурное и тяжеловесное. Дирижер раскланялся и удалился. Потом к дирижерскому месту пошел через оркестр маленький тощий человек, сильно припадая на одну ногу. Он был в костюме штурмовика. Мне сказали, что это рейхс-министр Геббельс. Но я сразу узнал его по карикатурам. Сплющенное с боков, острое, как бы побывавшее под прессом, бородавчатое лицо выродка могло вызвать только одно чувство омерзения. Ни тени мысли не было выражено на этом лице. Но оно не поразило зрителей. Видимо, они давно уже к нему привыкли.
Геббельс переждал жиденькие аплодисменты, которыми с привычной вялостью наградило его лейпцигское начальство, и произнес короткую бессмысленную речь, состоящую из набора ничем не связанных между собою фраз. Оратор обычно всегда пытается что-либо доказать и для этого приводит аргументы. Геббельс ничего не доказывал и никаких аргументов не приводил. Он просто выкликал. Сначала он говорил о \"величии Гитлера\", ничем этого \"величия\" не подтвердив, потом об удобстве \"нового порядка в Европе\", хотя все присутствующие отлично знали, что никакого \"нового порядка\" нет, а следовательно, не может быть и никакого удобства. Потом он говорил о \"национальном социализме\". При этом сидевший в одной со мною ложе толстый пожилой штурмовик улыбнулся, потом быстро взглянул на меня, узнал во мне иностранца и, нахмурившись, углубился в программку. Кончил Геббельс криком: \"Хайль дем фюрер!\"
— Четырнадцать, — мрачно заявила она. — Это не так уж мало…
И тогда толстые господа и дамы тяжело поднялись со своих мест и, вытянув вперед правую руку, очень тихо и фальшиво, не глядя друг на друга, как будто они были голые, запели нацистский \"гимн\" \"Хорст Вессель\", унылое и бездарное сочинение, негодное даже для провинциальной оперетки. Петь полагалось три раза. Вытянутые руки ныли, и я видел, как некоторые дамы и господа поддерживали свою правую руку левой.
— Это смотря с чем сравнивать. Некоторым в этой комнате уже двадцать шесть…
Окончив пение, все быстро бросились к выходу.
— А мне будет пятнадцать! Мне будет шестнадцать! И восемнадцать тоже будет!
На улице был выстроен отряд фашистских мальчиков (не помню уже, как они там называются) и человек двадцать любопытствующих прохожих. Мальчики были тощие и бледные, в заплатанных штанишках. Шел дождь, и я почувствовал к детям самую обычную человеческую жалость. Вышел Геббельс. Мальчики застучали в свои барабаны. Прохожие молчали. Геббельс сел в автомобиль и уехал. Мальчиков увели в противоположную сторону. Прохожие пошли по своим делам со скучными, хмурыми лицами, типичными для современной Германии.
— Я рад за тебя, — усмехнулся он. — Не могу похвастаться тем же. Мне уже никогда не будет восемнадцати…
На этом торжество и кончилось.
Мышка хотела что-то сказать, резкое, но удержалась. Только обида сверкнула в глазах. Она встала:
Вечером суетливая и симпатичная горничная из пансиона, где я остановился, сказала мне:
— Знаешь, я думала, что тебе хватит смелости признаться, что я тебе нужна. Я не говорю, что ты меня любишь. Но твоя трусость убивает. Открой, пожалуйста, дверь.
- Хоть бы скорее кончилась эта война! Вам-то хорошо: вы иностранец. А вот нам...
— Нет. Мне вставать лень, — все еще пытался удержаться за иронию Кинг.
А ведь был всего только март. Немецкие войска только входили в Болгарию.
— Я выпрыгну в окно.
Бедная женщина и не подозревала, что война только начинается.
— Это шестой этаж… И окно заклеено. Благодарение лени! Неприятно смотреть, как ты погибаешь на моих глазах…
1941
Очерк впервые опубликован в журнале \"Огонек\", 1941, ЭЭ20, 21.
Она стояла, и ее губы дрожали. Он почти физически ощутил ее боль, как будто это была его боль, и сам испугался, поняв, что именно он ей эту боль причиняет. И еще испугался, что ее боль стала принадлежать ему.
Печатается по этому тексту.
Сам не понимая, зачем это делает, он вскочил и, обхватив ее хрупкие плечи, прижал к себе. «Что я делаю», — с ужасом подумал он. И не отпускал ее, отчаянно ругая себя за это.
В Германии Е. Петров побывал в марте 1941 года на традиционной Лейпцигской ярмарке в качестве специального корреспондента \"Известий\".
— Отпусти меня, — попросила она.
— Пожалуйста, — прошептал он, выпуская ее из рук. Она еще дрожала.
— Открой дверь…
Он кивнул, отпирая замок.
Она стояла, не делая и шага в сторону двери. Только смотрела на него, и он вдруг понял, что она тоже сейчас испытывает страх — перед новым, никогда не испытанным ею чувством. Они оба боятся…
— Кинг, — позвала она его очень тихо. Он обернулся.
— Я… Я не боюсь, — проговорила она. — Правда не боюсь…
— Я не могу сказать про себя того же, — отрезал он.
— Ты хочешь, чтобы я ушла?
Он молчал. Сказать правду он не мог. Это отрезало бы ему все пути к отступлению. А сказать ей — уходи?
Он предпочитал молчание лжи, хотя и молчание было отчасти ложью…
Она ничего не сказала. Просто шагнула к двери с поникшими плечами, не оборачиваясь. И ушла.