Когда мы целуемся,
Детка, там, под мостом,
Когда мы целуемся,
Детка, там, на берегу,
Когда мы целуемся,
Детка, в твоем «стингрэе»[133]
Когда мы целуемся,
Детка, там, на песке.



– Не называйте меня генералом, – нахмурился Мерчэнт. – Сенатор Маккарти был прав: коммунисты действительно проникли в правительство и армию. Они изгнали меня и генерала Эдвина Уокера из армии за то, что мы лучше других разглядели коммунистическую опасность. Подобно своему духовному отцу генералу Дугласу Макартуру, который тоже был смещен неблагодарным президентом, я всю жизнь был верен неизменно девизу нашего Вест-Пойнта: «Долг, Честь, Родина!» Пока те, кто в силу гнилой демократии говорит от имени родины, отплатили нам черной неблагодарностью, играя на руку красным. Но наше время еще придет. Вот тогда вы назовете меня генералом. Для этого мы работаем не покладая рук.

– Вы, то есть «Паутина»?

Я поспешил вернуться в настоящее, и меня вновь унесло в фильм о Черил Рэмптон, туда, где мы…

– Да, если угодно, «Паутина». О ней я вам расскажу сейчас.



Лот метнул красноречиво-вопросительный взгляд в сторону бесстрастно крутившего сигару Чарльза Врангеля.

…целуемся на влажном от пота диване, экран телика мерцает сквозь клубы дыма марихуаны, игла проигрывателя потрескивает в одной из дорожек на пластинке Джеймса Брауна.

– Не беспокойтесь, – сказал Мерчэнт. – Мистер Врангель у нас особо доверенное лицо, лидер боевой антисоветской русской эмиграции. До войны он являлся одним из помощников известного борца-антикоммуниста, вождя белогвардейской эмиграции в Америке покойного князя Вонсяцкого-Вонсяцкого в начале войны, после ареста графа Вонсяцкого Чарльз бежал в Германию и стал вашим союзником – служил под Вальтером Шелленбергом в разведке СД, был одно время советником генерала Власова…

— Скотт, — шепчет Черил (а мы все ближе и ближе), — ты надеваешь что-нибудь?

– Я имел чин СС-оберштурмбаннфюрера, – вставил Врангель, произнося эти слова с достоинством и оттенком грусти по ушедшему времени.

— На мне только носки. Хочешь, я их тоже сниму?

– Я рад приветствовать бывшего союзника, – по-прусски наклонил голову Лот.

— Ты знаешь, о чем я.

– Не только бывшего, – поправил его Мерчэнт. – Нынешнего и будущего. Ныне мистер Врангель благодаря его прошлому служит в нашей системе отличным связующим звеном между боевой антисоветской русской эмиграцией в Америке и нашим мощным антикоммунистическим филиалом в федеральной Германии, который там, подобно айсбергу, виден открыто лишь на одну пятую.

Да, знаю, знаю. У меня все подготовлено. Припрятано в ящике комода, под всякими наградными карточками. Отодвигаюсь с острым болезненным ощущением.

Съели суп. Принялись за омаров. Лот и Врангель запивали мозельским. Мерчэнт не имел привычки пить во время обеда.

— Может, лучше пойдем ко мне в комнату? — предлагаю я.

— А твои родители?

– Урожай винограда в этом году в Германии, – заметил Лот, – обещает быть средним, но вино, поверьте, будет самого отличного качества. Советую вам закупить впрок и мозельское, и рейнское и эльзасское – не прогадаете. Неплохи нынче дела в Бордо и Бургундии. Официант! Принесите-ка бутылочку самого сухого шерри из провинции Херес!

Объясняю, что они уехали на весь уикенд, и на беззвучном экране еще раз мелькает Чет Хантли — а потом Черил закрывает его своей бесподобной, великолепной попкой и выключает телевизор. И возвращается ко мне, треугольник влажных блестящих каштановых волос оказывается на уровне моего лица.

– У вас дорогие привычки, мистер Лот, – сказал Мерчэнт, отпивая глоток ледяной воды. – А между тем жалованье майора с надбавкой за секретность и «комбэт пей» – боевой надбавкой во Вьетнаме – никогда не сделает ваше имя известным на Уолл-стрите. Тем более что вы давно прожили, пропили, прокутили свой пай в том пивоваренном заводе в Милуоки, который вам оставил ваш дядюшка – мюнхенский эмигрант. А ваши рурские доходы, о коих вы любите рассказывать своим друзьям, ведь, согласитесь, чистейшая липа.

Мы перебираемся в мою комнату и не выходим оттуда несколько часов. А когда наконец выбираемся наружу, просто умираем от голода. Я предлагаю ей переночевать у меня, и она, придумав отмазку, звонит домой. Но никто не берет трубку. Она начинает тревожиться, но тут видит, что уже одиннадцатый час; значит, мать точно пьяна в стельку и вырубилась, говорит она мне.

Лот небрежно промокнул губы салфеткой.

Мы отправляемся в ближайший «Чертик из табакерки», окошко для заказов — в пластиковой фигуре клоуна. Когда мы тянемся забрать свой заказ и расплатиться, на секунду я замираю — очень уж похоже, что девушка в окошке плачет. Потом до меня доходит, что у нее, видимо, простуда. Мы с Черил жадно едим в машине.

– Да, мистер Лот, – продолжал Мерчэнт. – Вы привыкли жить широко, а для этого нужны деньги. А у нас они водятся. Старина Хайни – СС-рейхсфюрер Генрих Гиммлер – был дальновидным бизнесменом. Он не только верил в будущую боевую антанту Запада против коммунистического колосса, но и отложил денежки на наш крестовый поход. «Паутина» давно реализовала секретные вклады СД в банках Женевы, Аргентины и Бразилии. Мы пустили эти деньги в оборот, делая ставку на «холодную войну», на гонку оружия и продажу его всюду, где его покупали. Постепенно мы завоевали на свою сторону таких богатейших людей Америки, как Эйч-Эл Хант и Си-Би Грант. Мы стали деловыми партнерами и сейчас загребаем миллионы от продажи семейных атомоубежищ. И всюду растут штурмовые отряды подпольной сверхсекретной армии «Паутины». ОДЕССА – тайное общество взаимопомощи бывших служащих СС, многочисленные союзы ветеранов вермахта в Германии. Одних только бывших эсэсовцев около миллиона и, пожалуй, впятеро больше бывших солдат и офицеров вермахта с незаменимым боевым опытом против большевиков! В Германии растет подлинно националистическая партия – НДП. Оасовцы в Алжире и Франции. Во главе их славной Организации секретной армии стоит стойкий генерал Рауль Салан. А за ним, замечу в скобках, стоит ваше ЦРУ. Алжир – это передовая позиция в войне белого человека против цветной мрази. Трусливый генерал де Голль позорно капитулировал в семилетней войне в Алжире, но оасовцы продолжают борьбу. Вы слышали, «ультра» – так их называют в печати – сожгли алжирский университет. Салан в тюрьме, но он и не думает сдаваться. Благодаря ЦРУ «Паутина» связалась с разведчиками всех государств НАТО – ведь все эти разведки подчинены ЦРУ. В Италии здоровые националистические силы закаляются в тайной диверсионной борьбе вдоль австрийской границы. Кроме того, мы крепко дружим с СИФАРом – военной разведкой и контрразведкой итальянской армии. В Сицилии у нас установлена связь с Мафией, которая может и должна сыграть антикоммунистическую роль. На нашей стороне Испания и Португалия, Южная Африка, Парагвай, националистический Китай. Превосходно идут наши дела почти во всем западном мире и особенно здесь, в Штатах.[93]

В субботу утром мы делаем кофе и по косячку и в конце концов сползаем со скользких пластиковых табуретов, какие бывают в уличных кафе, в приступах бессмысленного смеха. Около полудня мы решаем съездить на берег, завернув в Ломиту, чтобы Черил могла заскочить к себе за купальником. Я паркуюсь в квартале от ее дома и жду, пока она вернется с бикини и пакетиком травки. Она возвращается в тревоге. Говорит, что матери не было дома всю ночь и уходила она вчера в спешке; на столе остался недоеденный обед, а дверь оставалась нараспашку.

– В Штатах, – продолжал Мерчэнт, – настоящие патриоты, так называемые «правые экстремисты», завоевывают все более сильные позиции. По сути дела, создан единый фронт от будущего кандидата в президенты Барри Голдуотера до Джорджа Рокуэлла, фюрера американских нацистов. Все больше людей понимает, что ООН такое же гнездо евреев и цветных, как Кони-Айленд в жаркий летний день. Они объединяются для борьбы в ударные отряды: общество имени убитого коммунистами офицера Джона Бэрча, Христианский крестовый поход во главе с доктором Шварцем, Арийская лига Америки, близкая к Рокуэллу, Американская национальная партия, «Лайф-лайн» – «Линия жизни» миллиардера Ханта, «Рыцари Колумбии», ку-клукс-клан.

Черил все еще беспокоится, когда мы доезжаем до пляжа, на котором удивительно безлюдно, учитывая, что сегодня суббота, и день теплый.

На стороне суперпатриотов такие сенаторы, как Додд, Макклеллан, Мундт, Карлсон, Робертсон, Тэрмонд, многие члены палаты представителей. У них богатая пресса: например, «Америкэн опиньен» Роберта Уилча, одного из идеологов консерватизма, «Килл!» («Убей!») – орган Американской национальной партии.

— Если до завтра она не вернется, можно будет позвонить в участок, спросить, не арестована ли она, — говорю я, и это вполне разумное предложение, учитывая, что несколько раз ее мать уже забирали, когда она была пьяна в стельку.

Эта печать, такие видные публицисты, как Уильям Бакли и Л. Брент Боззел, писавший за Маккарти речи последнего, – рупор взглядов Барри Голдуотера: долой ООН, долой разоружение, долой прекращение ядерных испытаний, долой мирное сосуществование народов, долой социализм, да здравствует политика с позиции ядерной силы! Ужасы термояда – выдумка Москвы!

А потом мы изо всех сил стараемся, чтобы то, на что не можем повлиять, не испортило нам уикенд, и, благодаря травке и восьмидорожечному дребезжанию, нам это удается.

– Вы, наверное, видели где-нибудь последний плакат Американской национальной партии? – спросил Мерчэнт Лота. – Если нет, то взгляните на его фотографию.

Этой ночью мы снова занимаемся любовью часами. Я прямо одурманен ею, я весь принадлежу ей. И когда позже мы лежим, обнявшись, на кровати, наступает настоящий приход — потому что по ее глазам я понимаю, что она тоже любит меня. И влюбилась не только что. Я вижу, как она наблюдала за мной все те месяцы, что прошли с нашего знакомства, так же, как я следил за ней. Но теперь нет нужды изображать невозмутимость.

С этими словами он достал из туго набитого бумажника небольшую фотографию, на которой Лот прочитал:

— А ведь это ты звонил мне тогда ночью, да? — говорит она. — И всю ночь крутил песню «Beehives». Это ведь ты был, правда?


МЫ ХОТИМ ВОЙНЫ
КРАСНАЯ РОССИЯ ДОЛЖНА ПОГИБНУТЬ!
Чтобы остаться свободной, Америка должна атаковать и уничтожить нервный центр коммунистического заговора, пока у нас еще имеются силы, чтобы добиться победы!
Давайте похороним их, прежде чем они похоронят нас!
МЫ ТРЕБУЕМ ПРЕКРАЩЕНИЯ ВСЯКИХ РАЗГОВОРОВ О МИРНОМ СОСУЩЕСТВОВАНИИ! МЫ ТРЕБУЕМ НЕМЕДЛЕННОГО ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ ПРОТИВ СОВЕТСКОГО СОЮЗА!
Коммунизм должен погибнуть! Лучше быть мертвым, чем красным!
АМЕРИКАНСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ПАРТИЯ
Почтовый ящик 191. Грэйси-Стэйшн, Нью-Йорк. 28, Н.-Й.


Похоже, ее это забавляет. Мне и самому забавно, я пожимаю плечами, смущенный — но лишь чуточку.

Слева Лот увидел рисунок: мускулистый дядя Сэм бросает в вырытую могилу тщедушного человечка с надписью: «СССР».

— Ну что тебе сказать? Я был жутко пьян.

– Немного грубовато, – заметил мистер Мерчэнт, пряча обратно фотографию, – но точно.

— Мать бесилась, просто икру метала, — она поцеловала меня в грудь.

– Что точно, то точно, – глубокомысленно изрек Чарльз Врангель, заканчивая десерт.

— Могло быть и хуже. А если б я на всю ночь Пэта Буна поставил? — мы рассмеялись.

– Все это очень мило, джентльмены, – вздохнув, пригубив стакан с шерри, мягко проговорил Лот. – Как гласит русская пословица, вашими бы устами да мед пить. И еще одна есть: у палки два конца. Неужели вы всерьез думаете нарушить атомный пат и развязать ядерную войну, опрокинуть всю эту доску с фигурами?

– Только в самом крайнем случае, мистер Лот, – усмехнулся Мерчэнт, – чтобы не дать русским одним остаться на этой бренной доске. Нет, хотя мистер Врангель и считает, что ради возвращения его русских имений можно рискнуть и пожертвовать полусотней миллионов американцев, я придерживаюсь других взглядов. Так же, как и основное руководство «Паутины». Одну минуту!

— Вот он-то моей матери понравился бы.

Он достал из кармана портативный, похожий на транзисторный радиоприемник аппарат, поставил его на стол, включил.

— А тебе?

– Так и есть! – сказал он, глядя на один из приборов аппарата. – Магнитная проверка показывает, что нас, конечно, подслушивают. – Он нажал одну из кнопок аппарата. – Теперь я включил «глушилку», и наши друзья в Лэнгли, увы, не услышат самое интересное в нашей беседе. Новинка – большие умельцы эти японцы.

Она целовала мой живот, член терся о ее щеку.

Он закурил гаванскую сигару, отщипнув ее кончик специальными ножницами.

— Не думаю, что я была бы сейчас здесь, если б ты тогда так сделал.

– Не сомневаюсь, мистер Лот, что вы слышали о минитменах?

Следующее утро; я жарю яичницу, и тут она включает телик в комнате отдыха.

– О чудаках, готовящихся к партизанской войне против русских оккупантов?

— Да там ничего сейчас нет, одни религиозные шоу, — кричу я ей.

– Это хорошо, мистер Лот, что многие наши соотечественники, в особенности либералы и интеллигенты, считают их чудаками, хотя я тоже не заблуждаюсь относительно их способности противостоять современной оккупационной армии. Однако вы, мистер Лот, их явно недооцениваете. Чарли! Расскажите-ка, пожалуйста, нашему другу подробнее о минитменах!

— Черт, а это что?

– Разрешите мне сначала доложить о поездке к великому князю Владимиру, – сказал, приосанясь, бывший барон, – поскольку это главное дело моей жизни. – Заметив нетерпеливый кивок Мерчэнта, он продолжал, ускоряя темп рассказа почти до скороговорки: – Итак, по заданию мистера Мерчэнта, а также российских монархистов в Америке я ездил в Мадрид, где имел честь встретиться с великим князем на его прелестной вилле.

Вбегаю и вижу прямую трансляцию — группа людей в забитом толпой проходе, здоровенный парень в летнем костюме и ковбойской шляпе, и отряд полиции в форме. Потом через толпу ведут какого-то парня, совершенно неприметного, чем-то смахивающего на кролика, и тут хлопает петарда. Кто-то говорит: «Его убили! Застрелили! Убили Ли Освальда!»[134]

Голос старого монархиста задрожал от верноподданнического восторга. Лот в недоумении перевел взгляд с него на Мерчэнта.

И начинается сплошная свалка, и мы оба ошарашены, потому что это реальные события, это не шоу, все происходит на самом деле, а мы, как видно, пропустили что-то очень важное, и яйца горят на сковороде, а я все стою столбом и не могу двинуться с места.

– Ближе к делу, Чарли! – скомандовал Мерчэнт. – Нас интересуют минитмены.

— Что это еще за Ли Освальд? — говорит Черил. — Да что, блин, происходит-то?

– Подготовка боевых партизанских или антипартизанских групп и отрядов, – деловито начал Чарльз Врангель, – идет полным ходом по программе рэйнджеров под негласным руководством единого центра, подчиненного верховному штабу североамериканского отделения «Паутины». На сегодняшний день обучение проходят тридцать тысяч человек. Особых успехов добились следующие формирования: «Солдаты Креста» под командованием преподобного Кеннета Гоффа…

– Тот самый, что был до войны здесь югендфюрером в нацистской организации Джералда Смита? – осведомился Лот.

– Да, это наш старый, испытанный товарищ, – отвечал Врангель. – Он был на прекрасном счету на Принц-Альбрехтштрассе.

Лоту не надо было объяснять, что на этой улице в центре Берлина помещалось управление РСХА – ведомство Гиммлера.

– Отличились также Национальная гвардейская элита в Ардсли, Пенсильвания, Национальный стрелковый союз в Чикаго, минитмены США в Новом Орлеане, западные минитмены в Спокане, штат Вашингтон, Лояльный орден горцев в Сан-Диего…

– Не так подробно, Чарли! – поморщившись, перебил Врангеля Мерчэнт.

– Йес, сэр!.. По сообщению господина Рокуэлла, первоклассную подготовку прошла его тысяча штурмовиков, имеющая к тому же немалый опыт уличных боев. На вооружении этих отрядов находятся армейские автоматические винтовки М-1 «гаранд», пулеметы БАР, базуки, 60-миллиметровые минометы, 75-миллиметровые безоткатные орудия, 20-миллиметровые противотанковые пушки… В Скалистых горах и других удобных местах созданы тайники с оружием и боеприпасами…

Теперь Лот слушал с нарастающим интересом.

– Мы стремимся довести численность этих отрядов до миллиона человек. Особое внимание обращаем на ветеранов войны. На сегодня в стране числятся пятнадцать миллионов бывших участников второй мировой войны и четыре с половиной миллиона участников корейской войны.

Из этого числа мы непременно наберем нужный нам миллион. Решено пока не брать в расчет два миллиона четыреста тысяч ветеранов первой мировой войны, хотя некоторые из них тоже просятся в минитмены. Среди первых нам удалось привлечь в армию подполья Лигу американских ветеранов Миннесоты. Это только начало. Особые отряды созданы нами из русских и иных эмигрантов из России – белогвардейцев, власовцев, бывших старост и полицейских на оккупированных территориях, так называемых коллаборационистов. Они будут выступать у нас переводчиками, разведчиками. В организации этих отрядов широко используется опыт работы с власовскими и национальными формированиями, сотрудничавшими с вермахтом. Мы собрали и издали для митингов около трехсот книг, брошюр, справочников, руководств и наставлений по партизанской войне, используя опыт немцев, русских, китайцев, югославов, вьетнамцев. Особым успехом пользуется новая брошюра баптистского священника преподобного Далласа Рокмора под заглавием «Подымитесь в высокие горы». Этот труд в яркой и доступной форме рассказывает о партизанской борьбе. Мы добились, что эту брошюру распространили в конгрессе лобби «Консервативной коалиции». Даллас Рокмор, которому я много рассказывал о борьбе с советскими партизанами в Белоруссии и на Смоленщине, рекомендует отсекать головы коммунистам, вешать их за ноги, ибо мертвые ни боли, ни сраму не имут, а пленных он советует водить по населенным пунктам, зацепив крюком за нос или за челюсть.

О, этот Даллас не знает пощады к нашим врагам! Он отучит янки от мягкотелости, от вшивого гуманизма. Он учит: «Играйте в войну всегда и всюду, и, когда придет время действовать, вы будете готовы!» Толковый поп. Он уже подготовил большой отряд молодежи для партизанских действий в горах. Мы собираемся рассылать его «Устав партизана» в качестве рождественского подарка. По этому руководству у нас уже проходят подготовку бойцы во всех крупных городах сорока штатов. По образцу женских ударных батальонов, вроде того, что во главе с Кулаковой геройски защищал Зимний дворец в семнадцатом году, мы формируем группы «герлз коммандос». Кстати, это великолепная рекламная приманка для мужчин. Одна такая команда сколочена из телефонисток «Галф телефон компани». Они уже здорово лупят из базуки.

– И вы полагаете, – ровным голосом спросил Лот, опрокинув рюмку мартеля перед кофе, – что ваши телефонисточки смогут задержать приход русских орд?

– Позвольте, мистер!.. – вяло, как подмоченный порох, вспыхнул Чарльз Врангель.

– Я понимаю вашу иронию, – прервал его Мерчэнт, обращаясь к Лоту. – Эти «герлз», конечно же, не устрашат русского медведя, но подумайте о том, чего будут стоить сто, двести, триста тысяч минитменов, подвластных «Паутине»! Уже сейчас в эту подпольную армию внедряется строжайшая конспирация, бойцы знают лишь горстку товарищей, а офицеры-командиры известны им, как правило, по псевдонимам. Высшие офицеры в региональном и национальном масштабе вообще остаются в тени. Недавно мы провели координационные семинары партизанской войны для командного состава в Филадельфии, Ньюарке, Канзас-Сити, Омахе, Сан-Антонио и Далласе, где особенно сильны наши отряды. Как видите, мы использовали структуру и опыт СС в период, предшествовавший захвату власти. Ведь ваш фюрер тоже заявлял, что создал отряды СС не для захвата власти, а для защиты от красных коммун.

– Куда вы гнете, Мерчэнт? – напряженно спросил Лот, слегка подавшись вперед.

Мерчэнт усмехнулся бескровными губами.

– В чем была сила Гитлера? – спросил он. И сам ответил: – В том, что он исподволь дальновидно создал и подготовил внутри своей организации не только теневой правительственный кабинет, но и теневой государственный аппарат, заранее назначил кандидата на каждый пост, каждое место в правительстве и государстве. Этим займется и «Паутина». В каждой стране, каждом государстве мы создадим «инфраструктуру» – невидимое правительство и готовый к немедленному действию государственный аппарат. И в случае национальной опасности, в случае чрезвычайного положения, связанного с коммунистической угрозой, мы будем действовать по обстоятельствам, будем готовы на все. Мы сможем свалить правительство, убрать президента. И когда придет час – взять всю полноту власти в свои руки с такой легкостью, с какой вы меняете лопнувший баллон у машины! Оружие! Это государство родилось под грохот оружия, его отстаивало и отстаивает оружие, и если потребуется – его спасет оружие!

Лот завороженно смотрел на преобразившегося Мерчэнта. То бесовское безумие, что, владея Гитлером, заражало в свое время миллионы немцев и властно бросало их на немыслимые дела и смерть, горело сейчас в глазах отставного бригадного генерала армии Соединенных Штатов.

– Вот, мистер Лот, какие открываются перед нами грандиозные перспективы. И перед вами тоже.

– Чего вы хотите от меня лично?

– Лояльного сотрудничества. Вступления в «Паутину», в ее национальный штаб. Ни для кого не секрет, что ЦРУ, как и ФБР, охотнее всего и в первую очередь идет на союз с ультраправыми элементами. Пора организационно оформить такой союз здесь и за океаном, в глобальном масштабе. Образно выражаясь, мы хотим, чтобы вы стали дефисом между ЦРУ и «Паутиной». С нами прямо и косвенно сотрудничают уже многие отставные военачальники – генерал-лейтенант ВВС Джордж Стратемейер, генерал Ведемейер, возглавлявший отдел военного планирования Объединенного комитета начальников штабов в Пентагоне, полковник Лоуренс Банкер, вы с ним знакомы – бывший личный адъютант генерала Макартура, адмиралы Рэдфорд и Уард, генерал Боннер Феллерз, советник Голдуотера, генерал Чарльз Б. Стоун из «Общества Бэрча». В конце концов военные по традиции всегда примыкают к крайним консерваторам. Но нам важно крепить наши связи с вашей «фирмой». Цели у нас в основном одни и те же. Да и методы тоже. За границей наши «ультра»-патриоты работают рука об руку с ЦРУ. Мы добьемся того же и дома. Ваши личные перспективы необозримы. Кстати, вас горячо рекомендовал генерал Стоун из «Общества Бэрча». Мы не забываем в «Паутине», что капитан Джон Бэрч, в честь которого назвали свое общество бэрчисты, тоже, подобно вам, являлся американским разведчиком. Ведь, перед тем как его убили китайские коммунисты, он был награжден «Легионом заслуги», а посмертно – «венком из дубовых листьев» к этому ордену.

– Этот Бэрч, – задумчиво заметил Лот, – во многом напоминает мне нашего Хорста Весселя.

– Пожалуй.

– Что вы конкретно хотите от меня?

– Я знал, что мы непременно поладим. В отношении вас «Паутина» лелеет далеко идущие планы. Мы хотим, чтобы вы стали координатором между нашей подпольно-партизанской армией минитменов и специальными войсками – ведь вы по заданию «фирмы» работаете с «зелеными беретами». Вы слышали от Чарльза – наши минитмены готовятся по программе рэйнджеров. Старо. Надо готовить их по курсу «зеленых беретов», и вооружить их тоже надо новейшим оружием. У нас уже имеется засекреченный верный человек в «зеленых беретах», офицер украинского происхождения, сын друга покойного вождя Организации украинских националистов, один из руководителей бандеровцев в Штатах и в Канаде…

– Капитан Битюк? – небрежно спросил Лот.

– Однако вы догадливы! – удивленно проговорил Мерчэнт. – Именно капитан Чак Битюк. Будете работать пока вместе с ним на началах здоровой конкуренции.

– Грубый партач, этот ваш Чак, – презрительно усмехнулся Лот. – Пытался завербовать одного моего человека. Думал, что по тонкости интриги перехитрил Талейрана, а действовал нахрапом и наскоком.

– Вы правы, ему не хватает вашего ума, калибра, вашего, я бы сказал, макиавеллизма. Ничего не поделаешь. Бандеровцы субтильностью никогда не отличались, несмотря на тесную связь с Орденом иезуитов. Однако они все еще представляют собой реальную силу, прекрасный резерв для подбора диверсионно-разведывательных кадров для действий за «железным занавесом», особенно на Украине. Разрубить череп топором, пошебаршить позвоночник – это они умеют. Кроме того, они тоже создали «инфраструктуру власти» и в любой момент готовы стать первым правительством самостийной националистической Украины! Итак, вам ясны ваши задачи в новой роли?

– Мистер Мерчэнт! – с воплем вскочил Чарльз Врангель. – Вы обещали нам!.. Мы, российские монархисты, не допустим раздела единой и неделимой России!

– Shut up! – прикрикнул на него Мерчэнт. – Заткнись!

Лот усмехался сквозь табачный дым.

Мерчэнт принял какую-то пилюлю, запил ее ледяной водой. Врангель сел, надув губы.

– Надо добиться, чтобы в случае возникшего извне или изнутри чрезвычайного положения минитмены и «зеленые береты» действовали не друг против друга, а заодно.

– Подчиняясь при этом не президенту, не конгрессу, а «Паутине»?

– Да, если так будет диктовать обстановка.

– Вы, конечно, понимаете, что такая постановка вопроса не конституционна?

– Конечно! Отцы основатели не могли заглянуть в шестидесятые годы двадцатого века, не могли предвидеть, что штатская демократия изживет себя, что мир разделится на два военных лагеря.

Мы выясняем. Черил бьется в истерике, плачет, не верит; особенно на нее давит то, что все это происходило целых два дня — а мы совсем ничего не знали об этом.

Лот выпил еще одну рюмку мартеля.

– Предложение серьезное и требует серьезного раздумья… – проговорил Лот. – Ведь если порвется ваша «Паутина», вся моя карьера полетит к черту!

— Мне надо было раньше сообразить, что что-то не так, еще вчера, когда мы приехали на пляж, а там никого не было, — говорит она сквозь слезы.

– Мы не можем ждать, – отрезал Мерчэнт. – Тем более после того, что вы от меня услышали. Тогда, в Нью-Йорке, мы поступили грубо, непродуманно, недооценили вас. Теперь же вы можете сказать нам только «да».

Я не плачу. Я ошеломлен, но делаю все, что могу, лишь бы успокоить ее. Мы выясняем, что вчера ее мать выскочила из дому и напилась так, что ее забрали в психиатрическое отделение Клиники Харбора, и она пробудет там всю следующую неделю, а Черил остается пока сама по себе.

– И все же…

– Хватит, майор! У меня имеется в запасе последний аргумент. Чарли! Погаси-ка свет!

Ближе к вечеру я отвожу ее домой, потому что сегодня должны вернуться мои родители. Я знаю, что по крайней мере еще несколько дней она будет жить одна. Она обещает позвонить. Я обещаю приезжать, но в глубине души беспокоюсь. Это нелогично, но у католиков чувство вины тоже логикой не отличается. Вот это-то меня и тревожит: ее католическое воспитание и то, что она может каким-то образом чувствовать странную вину за то, что мы трахались в то самое время, когда умер президент. Конечно, это все чушь. То, что мы делали, не было причиной его смерти; в такое мог поверить только совершеннейший религиозный психопат. Но я тревожусь. Я не хочу потерять ее. Я не хочу, чтобы то, что у нас началось, было каким-либо образом запятнано.

Чарльз Врангель поспешно встал и выполнил приказ шефа, а затем он резко открыл дверь и сказал:

– Войдите!

Мои страхи оказываются беспочвенными. В понедельник я приезжаю к ней домой, мы вместе смотрим похороны, и я понимаю — то, что в эти тяжкие для всего народа дни мы были вместе, лишь сблизило нас еще больше.

Это было похоже на сногсшибательный кадр из фильма ужасов Хитчкока… Через порог в светлой рамке проема переступила высокая сгорбленная темная фигура с портфелем в руке. Человек быстро раскрыл портфель и накинул на голову что-то черное и бесформенное.

— Я рада, что ты был со мной, когда я об этом узнала, — говорит она мне.

– Зажгите свет, Чарли! – скомандовал Мерчэнт. Неровно загорелись люминесцентные лампы. Лот сжимал в руке взведенный восьмизарядный пистолет «беретта» калибра 0,25. Прямо перед ним стоял некто в черном балахоне с прорезями для глаз.

— И я рад, что ты была со мной, — отвечаю я — и понимаю, как много значат для меня эти слова. На экране показывают Кеннеди, его лицо и имитация тела залиты пластиком, рельефно, как на карте — и все это задрапировано темно-синими лентами.



Так что наша любовь началась рядом с трагедией. Но в последующие недели, а затем и месяцы, мы неразлучны — насколько могут быть неразлучны влюбленные подростки, каждый из которых живет пока что с родителями.

Даже в этот поздний час улицы Хайфона были полны народа. Разбуженный неожиданной бомбежкой город никак не мог успокоится. Как только прозвучал отбой воздушной тревоги, толпы людей, размахивая руками и галдя, высыпали на улицы и стояли теперь на ярко освещенных тротуарах, глядя на проносящиеся по мостовой пожарные и военные машины, на пробегающие отряды вооруженных винтовками и кирками дружинников ПВО.

На уикенды я часто остаюсь один, и мы приезжаем ко мне. У родителей дело явно идет к разводу, мама все чаще и дольше бывает в Сан-Диего — там у нее археологический проект; — а отец окончательно, почти маниакально погрузился в работу с бойскаутами. Проблемы могли бы быть с Джоем, моим младшим братом, если бы отец не брал его с собой. В нашей семье так: мама крутит на стороне с каким-то там археологом, а отец строит из себя мученика. А Джой в свои двенадцать лет — точная копия отца. Почти всегда мне удается сбыть его с рук под присмотр родителей кого-нибудь из его лучших друзей. Но как-то раз он возвращается не вовремя, и едва не застукивает нас с Черил за тем самым делом. Она голышом прячется за дверью моей комнаты и старается не засмеяться, а Джой с подозрением смотрит на меня и интересуется, не видел ли я его набор для сбора яда у змей.

Над низкорослой толпой худощавых смуглых быстроглазых людей кое-где мелькали головы европейцев. Один из них, высокий молодой человек с открытым и приветливым лицом, шел в этот час по набережной, под сенью встревоженно колышущихся кокосовых пальм. Он был одет в синие полусинтетические китайские брюки и москвошвеевскую легкую спортивную куртку. На голове у него была светлая чехословацкая кепка, через плечо висела туго набитая голубая сумка с надписью «Аэрофлот». На левой стороне груди у молодого человека красовался знакомый многим вьетнамцам ромбовидный значок выпускника Медицинского учебного заведения – змея над чашей.

Как-то в пятницу вечером мы с Черил занимаемся все тем же в гостиной, на ковре, перед камином — и тут раздается щелчок ключа в двери. Мы хватаем в охапку одежду, перебегаем в холл, а мама входит, напевая себе под нос мелодию из «Мондо Кане».[135]

Заметив огонь в камине, она перестает петь.

Джин шел по набережной в сторону порта, с приветливым любопытством глядя по сторонам. Пожар, по-видимому, был уже погашен, но тревога не стихала. В самом деле, как могли знать жители Хайфона, был ли это одиночный пиратский налет или вслед за первым самолетом со стороны Тонкинского залива идет целая армада?[94]

— Скотт?

Съежившись, я натягиваю штаны, но член оттопыривает ткань, а рубашки, чтобы прикрыть все это, нет. Нельзя, чтобы мама увидела меня в таком виде. Черил застегивает молнию на юбке, торопливо заправляет блузку, изо всех сил сдерживая хихиканье.

Неожиданно заговорили громкоговорители. Люди на набережной замерли. Уверенный мужской голос с высоких столбов что-то утверждал с нарастающим торжеством. Джин остановился. Внезапно толпа разразилась восторженным криком, в небо полетели шапки. Радиоголос становился все более мощным.

— Скотти? — зовет мама и широкими шагами направляется к холлу.

– Хоанч хо! Хоанч хо! – скандировала толпа.

Черил вдруг становится серьезной:

– Вы не знаете, что передают? – спросил Джин по-русски высокого европейца с трубкой в зубах, который стоял, прислонившись к стволу пальмы.

— Я все улажу, — шепчет она.

– Донт андерстэнд, – буркнул тот в ответ по-английски, смерил Джина презрительным взглядом, вытряхнул пепел из трубки и отошел.

Я кидаюсь в свою комнату, оставив Черил перехватывать маму у дверей холла.

Кто-то подтолкнул Джина локтем и засмеялся. Он обернулся и увидел широкоплечего приземистого блондина в пробковом шлеме и шортах.

Натягивая клетчатую фланелевую рубашку «пендлтон», чтобы прикрыть бугор на штанах, я все жду, что внизу вот-вот произойдет взрыв. Но слышу только негромкие голоса.

– Это может быть канадец есть, – сказал блондин, подмигивая в сторону человека с трубкой. – Я чех есть, Вацлав Данек, так. Вы советский, товарищ?

– Да, – сказал Джин. – Очень приятно. Мое имя Евгений Чердынцев. Я врач. Вы понимаете по-вьетнамски? Что передают?

Наконец выхожу в гостиную. В этот самый момент мама и Черил заходятся в смехе над тем, что сказала одна из них. Поворачиваются и смотрят на меня — они стоят у ротангового бара, где потягивают пиво. Мама улыбается, пожалуй, слишком широко. Самым обычным движением, будто никто ничего не видит, Черил застегивает пуговицы на блузке. Но все в норме, вроде бы все в норме. Я беру пиво из холодильника в баре и в несколько глотков приканчиваю больше половины.

– Так! – вскричал чех. – Разумею! Пшик, пшик, добрый бой! Пират бежал в сторону моря, МИГи, вы видели? Вжих, вжих! Значит, капут! Поздравляю вас, соудруг Чардамца!

Черил и мама продолжают стрекотать (говорят они об археологии, но я подозреваю, что идет и более глубокое, духовное общение), пока я не замечаю, что нам надо бы идти, если мы хотим успеть на фильм. Бессмысленная отмазка — мама явно прекрасно понимает, что прервала наш уикенд, но Черил подхватывает мою идею, а заодно — свою косметичку со сменой белья (которую мама словно и не замечает). Когда мы уже у двери, прибывает мамин любовник. Четырехсторонний обмен ослепительными улыбками, и мы с Черил уезжаем в ночь.

– Я вас тоже поздравляю, – Джин пожал крепкую руку.

В школе мы не так сдержанны. Мы ходим обнявшись, и время от времени я замечаю полные злобы и зависти взгляды — в глазах моих ПВ-приятелей она все равно что черномазая. Если б я оттрахал ее в открытом кинотеатре для автомобилистов, а потом рассказал бы о своей победе остальным, это было бы совсем другое дело. Но здесь нечто большее; это любовь — и в этом наше преступление.

– Насхледано-о! – пропел чех и пошел бодрым шагом вдоль набережной.

Но мне совершенно плевать, что они там обо мне думают, и они это знают. Я больше не играю по старым правилам; вообще ни по каким не играю. С Черил моя жизнь приобрела новый смысл. Что бы остальные ни думали, ни один не смеет сказать мне в лицо хоть слово.

«Стэнли, Бак, – с тоской подумал Джин. – Окинава, черная полумаска, Марико…»

Мы счастливы. Хотя мы с Черил вместе всего лишь пять месяцев, время словно растянулось, и каждый день длится бесконечно долго. Мы постоянно курим травку, а под кайфом кажется, что трехминутная песня играет не меньше часа. «Don\'t Worry, Baby»[136] — эйфорическая рок-симфония, под которую мы катим по побережью в моем подержанном шевроле «бель-эйр» шестьдесят седьмого года с форсированным мотором.

Тут он почувствовал, что его тормошат со всех сторон. К нему тянулись мускулистые смуглые руки, сверкали белозубые улыбки.

– Донч ти лен со! Советский товарищ! Ура! Хоанч хо!

Я ди-джей на танцах — вот и моя первая халтурка. Мне нравится ставить то, что они хотят: Лесли Гор,[137] Конни Фрэнсис,[138] «Paul And Paula»,[139] а потом соскользнуть на что-нибудь вроде «Please Please Please»[140] или «Little Red Rooster»[141] и смотреть, как девушки, ухоженные, как на рекламе шампуня «Брек», делают вид, будто их сейчас стошнит, а их дружки ерошат стрижки «ежиком» под Голдуотера.[142]

– Хоанч хо! – крикнул Джин, пожал несколько рук и выбрался из толпы.

Я танцую с Черил под «Hold Me Tight»,[143] и мы словно закапсулированы внутри экстатического зарева музыки, словно ограждены от злобы духа, царящей в мире.

«В конце концов почему им не радоваться? – думал он, идя дальше по набережной. – Да и как еще можно назвать налет Стэнли и Бака на спящий город кроме как пиратством? А как можно назвать мое задание? Какой-то бред! Я не испытываю абсолютно никакой вражды к этим маленьким людям, но почему-то должен сделать им страшную гадость… Да, но Вьетконг тоже взрывает наши базы и подстреливает ребят, как зайцев… Да, но они делают это не в штате Оклахома, а на своей земле… Да, но…»

Мы строим планы на будущее, сочиняя совершенно невероятные сценарии, катаясь голыми по моей узкой односпальной кровати, а солнечный свет пробивается сквозь листву эвкалиптов и стекло окна. Мы мечтаем: когда наступит лето, мы уедем в Грецию или Марокко (куда занесет судьба) и больше не вернемся. Денег у нас, конечно, нет. Еще мы собираемся, когда станем постарше, обзавестись собственным жильем — домиком на побережье в Хермозе. Там мы будем танцевать под солнцем, а бриз будет обсушивать наши потные спины. А до окончания школы еще два года, длиной в целую вечность.

И снова – в который уже раз! – за последнее время Джин Грин оборвал свои трудные мысли. В самом деле, довольно странно будет выглядеть человек, пробравшийся в Хайфон методом ХАЛО-СКУБА и предающийся здесь самоанализу.

Мы развлекаемся. Ходить куда-нибудь с Черил — это всегда нечто. Все оборачиваются на ее красоту и ее смех. Непривычный, заразительный до безумия смех, так смеются на «русских горках» — и такое нежное, ангельски прекрасное лицо.

Перед тем как вступить в город под видом молодого советского врача Евгения Чердынцева, Джин с вершины одного из прибрежных холмов внимательно осмотрел порт. Его цель – нефтяной причал и газгольдеры – находилась в глубине территории порта. У причала был ошвартован крупнотоннажный танкер, должно быть, тот самый «Тамбов», о прибытии которого в Хайфон еще позавчера сообщила на Окинаву воздушная разведка.

Мы сами заражены безумием, любовью, которую не скроешь. Как-то в воскресенье мы отправляемся в блинную «IНОР»[144] — после страстного, бешеного секса всю ночь напролет. Толпа — как в церкви. Мы втискиваемся внутрь, думаем о своем — и тут Черил совершенно случайно громко говорит «блядь». Семейка рядом оскорблена, нас просят уйти. Я отливаю на стоящий на парковке «рамблер», и мы, хохоча, уезжаем.

Джин некоторое время болтался возле ворот порта, наблюдая, как проходят через контроль иностранные моряки. Иные из них показывали охранникам какие-то документы, для других документом оказывались улыбки, похлопывания по плечу, дружеские рукопожатия. Конечно, русский язык в какой-то степени был для Джина пропуском в этой стране, к тому же можно было употребить несколько известных ему вьетнамских слов, можно было также попытаться проникнуть в порт, незаметно прицепившись к железнодорожному составу, но во всех этих вариантах была слишком большая доля риска.

Как-то вечером, в «Уэлла Мьюзик Сити», мы крутим пластинку «Beehives» в одном из аппаратов для прослушивания; мимо нас проходит менеджер — и засекает, что мы занимаемся не только этим: моя рука теребит ее там, где сходятся штанины брючек-капри, а ее — жмет мой член через «левисы». «Здесь подобное недопустимо!» Обалдевшие, мы уходим и пытаемся допереть, где же мы припарковали машину.

Ильф Илья & Петров Евгений

Между тем улицы пустели. Теперь уже лишь одинокие велосипедисты с легким шелестом проносились по мостовой. Неожиданно почти бесшумно из-за угла выехал советский «джип» ГАЗ-69 с военным патрулем. Свет фар заскользил по стене, приближаясь к Джину. Джин принял вид слегка подвыпившего человека. Машина остановилась. Гортанный голос окликнул Джина. Джин вышел в свет фар, помахал рукой.

И все же спокойные выходы — лучше всего. Неторопливые прогулки по берегу. Совсем как тогда на Редондо-Бич: в вечернем небе клубятся ярко-розовые облака, а она рассказывает мне об отце.

– Лен со! Лен со! Я доктор!

— Он ковбой. В Аризоне. Крутой!

Начало похода

– Parlez-vous francais, товарач? – спросил офицер.

— Ты с ним часто видишься?

– En peu, – радостно сказал Джин. – Немного понимаю.

— Да нет, не особо. У него другая семья, ну и все такое. Но он сказал, что я могу приехать к нему, если с мамой пойдет совсем плохо.

– Que cherchez-vous?

Илья Ильф и Евгений Петров

Это меня беспокоит. Что с мамой у нее плохо, это я знаю, но я не хочу, чтобы она уехала в Аризону. И еще кое-что тревожит меня — чувство, что она может приукрашивать правду.

– Le club des marins. – Джин старался произносить французские слова с резким акцентом.

— Он — ковбой?!

– C\'est ici, pas loin, a droite, – вежливо сказал офицер и показал рукой.

Путевые очерки

— Ну, сам-то он уже в отставке. Но живет на ранчо. Он ведь богатый. Понимаешь, он никогда не был женат на маме. Но все время присылал деньги. И подарки. Я знаю, он меня любит.

– Большое спасибо, товарищ! Салют! Хоанч хо!

Начало похода

— Я тоже тебя люблю, — и я на ходу целую ее в щеку.

В темноте сверкнула белозубая улыбка. Машина двинулась вперед. Джин завернул за угол.

— Знаю, — легко, в ответ на шутку, говорит она. — Вот потому-то я все еще здесь.

Мы сидели в Севастополе, на Интернациональной пристани, об адмиральские ступени которой шлепались синенькие волны М-ского моря (мы умеем хранить военную тайну). Было утро. Голубой флот стоял в бухте.

Боевые башни линкора \"Парижская коммуна\" светились на солнце. Подальше расположились корабли бригады крейсеров. Эсминцы стояли у стенки. Все это вросло в море, было неподвижно. И сама бухта, казалось, задремала, усыпленная последним октябрьским теплом, частыми звонками склянок и свистом боцманских дудок.

Бар хайфонского интерклуба ничем особенным не отличался от сотен других баров, которые Джин посетил за свою жизнь, разве что маленькими, покрытыми черным лаком картинками, искусно подсвеченными мягкими светильниками.

Между нами царит легкость во всем, порой это изумляет меня. Мы можем разговаривать обо всем на свете. Мне не нужно следить за собой — и ей тоже. Даже и не думая об этом, мы, похоже, продвинулись к новой, более пресной стадии романа. Нам нет нужды устраивать игру в ревность и обладание. Мы — одна из тех счастливых пар, в которых каждый из двоих встретил свою половинку очень рано. Мы знаем, что любим друг друга — и что так будет всегда. Можем позволить себе расслабиться.

Между тем в бухте происходило незаметное сразу и лишь постепенно становившееся явственным движение. Вдруг показалась подводная лодка, скрытая до сих пор одноцветной с нею массой дредноута. Она направлялась к выходу в море, переговариваясь с кем-то флажками. Оказалось, что учебный корабль \"Коминтерн\" начал медленно выдвигаться из-за крейсера \"Червона Украина\". Вышли из солнечного сверкания, последовательно развернулись и со звоном стали подниматься на воздух гидросамолеты. И не успели они исчезнуть за уходящими в гору домами, как оттуда же, из-за домов, вылетело другое звено. Оно прогремело над железными балконами Ленинского проспекта, над Приморским бульваром, над белыми колоннами пристани и, выключив моторы, стало садиться на воду. У бетонной набережной водной станции неторопливо стукались бортами ялики, поднимаемые маленькой волной. Обшарпанный пароходик, забрав пассажиров, пошел на Северную сторону. \"Коминтерн\" был уже далеко в море. А подводной лодки и совсем не стало видно. От пристани Совторгфлота обильно побежала зеленоватая пена. Выехала высокая толстая черная корма с золотыми украшениями и белой надписью \"Грузия. Одесса\". На корме, напирая друг на друга, теснились взволнованные отплытием, гудками и запахом водорослей пассажиры. Они что-то кричали вниз провожающим. Выделялся один пронзительный голос: \"Яйца на дне корзинки!\" Сразу стало тесно и как-то беспорядочно. Закачались на воде арбузные корки, обрывки газет, селедочные скелетики. Теплоход показался весь с его спасательными лодками, уличными электрическими фонарями у трапов, тентами, шезлонгами и седым капитаном с золотыми шевронами на рукавах белого кителя. Из бортовых отверстий теплохода с шумом били струи отработанной воды.

На картинках этих в очень своеобразной экспрессивной манере были изображены вьетнамские поля с буйволами и крестьянами в конусовидных шляпах, танцоры с длинными бамбуковыми шестами, перепончатые паруса сампанов. Кроме того, на одной стене висело кумачовое полотнище с приветствием на пяти языках: «Добро пожаловать в Хайфон!»

Но однажды, в пятницу вечером, я поджидаю ее в своем «шевроле» рядом с ресторанчиком Норма, это рядом с ее домом. Мы всегда встречаемся здесь, чтобы не нарваться на сцену с ее мамочкой. Она запаздывает. Начинается дождь. Наконец, сквозь покрытое каплями стекло я вижу, как рядом останавливается форд «вуди». Это машина Билла Холтнера, мудака, который поливает Черил грязью больше, чем все остальные — поэтому я довольно сильно удивлен, когда дверца форда распахивается, и она выходит из машины. Нарочно, провоцируя, Билл газует и с визгом шин стартует с места, а она идет под дождиком к моей машине и садится в нее. Я взбешен. Знаю, что это глупость, идиотизм, но сдержаться не могу.

Но вот веселая курортная \"Грузия\" ушла наконец, и в бухте снова открылись зловещие, неподвижные очертания военных судов.

- Не хотел бы я встретиться с такой эскадрой в темном переулке.

— Что за херня, блин?

Конечно, весьма существенным отличием было отсутствие в этом баре качающихся в ритме твиста «такси-герлз», без которых не обходится ни один уважающий себя бар в Сайгоне. Здесь были две миловидные официантки в длинных темных юбках и блузках с ручной вышивкой. Улыбались они, правда, весьма приветливо, но были деловиты и строги.

Это сказал писатель. Пиджак сидел на нем столь прихотливо, словно под ним находилось не дивное человеческое тело, а кактус.

Она открывает сумочку, словно не замечая моей яростной вспышки. Внутри — пакетик с травкой.

Джук-бокс на полной мощности жарил боса-нову, пахло крепким вьетнамским табаком и кофе, двухлопастный фен струями прохладного воздуха подсушивал кожу, покрытую пленкой липкого пота, этого неизменного спутника европейца во Вьетнаме.

Командиры, поджидавшие свои баркасы и катера, засмеялись. Так произошло знакомство.

— Ты же хотел, чтоб я это раздобыла.

Джек Лондон

- Вы что к нам, в качестве Гончарова? - строго спросил молодой командир.

Джин сел к стойке, заказал пива, достал из кармана пачку вьетнамских сигарет «Ха-Лонг», которыми его снабдили на Окинаве, закурил и огляделся. Здесь, в этом баре, заполненном разбитными парнями, болтающими на разных языках, появлялось обманчивое чувство безопасности. Но именно здесь-то надо было особенно держать ухо востро.

Да, помню, мы говорили об этом. Обычно травку достаю я, но мой канал накрылся. Она сказала, что знает, у кого можно взять, но не упоминала, что это Билл. Все логично, но во мне бурлит адреналин, доводя меня до исступления. В голове крутятся поганые мыслишки, вроде «Да ну? И чем ты ему заплатила? Отсосала у него?». А она в это время вся сияет, как Хейди — что для меня служит лишним подтверждением ее вины. В конце концов она начинает трещать о том, куда мы можем съездить на пасхальные каникулы, а я никак не могу понять, почему же она не чувствует идущих от меня грязных волн — разве что просто не хочет их воспринимать? Скорее всего, так и есть.

Дьяволы на Фуатино

- Так точно, на фрегат \"Красный Кавказ\".

Ей исполняется семнадцать, на день рождения я дарю ей серебряный ножной браслет. Она лежит на моей кровати, обнаженная, вытягивает правую ногу, браслет сверкает на солнце. Я берусь рукой за ее бедро, там, где треугольник ее волос пронзен солнечным лучом.

- Что-то вас много. Сразу три Гончарова.

Бармен поставил перед Джином высокий бокал с пивом, улыбнулся приветливо и спросил:

1

- Один - художник.

— Пожалуй, лучше я буду носить его на левой, — говорит она, теребя застежку. — Ч-черт, не могу расстегнуть эту штуку.

– How do you like our port, sir?

— В этом-то и смысл, — сообщаю я, пытаясь расстегнуть браслет. — Это браслет раба.

Из многочисленных своих яхт, шхун и кечей, сновавших между коралловыми островами Океании, Гриф больше всего любил «Стрелу»; это была шхуна в девяносто тонн, очень похожая на яхту и, как ветер, быстрая и неуловимая. Слава о ней гремела еще в ту пору, когда она перевозила контрабандный опиум из Сан-Диего в залив Пюджет или совершала внезапные набеги на лежбища котиков в Беринговом море и тайно доставляла оружие на Дальний Восток. Таможенные чиновники ненавидели ее от всей души и осыпали проклятиями, но в сердцах моряков она неизменно вызывала восторг и была гордостью создавших ее кораблестроителей. Даже теперь, после сорока лет службы, она оставалась все той же старой славной «Стрелой»; нос ее по-прежнему с такой быстротой резал волны, что те моряки, которые ее никогда не видали, отказывались этому верить, и много споров, а порой и драк возникало из-за нее во всех портах от Вальпараисо до Манилы.

- Ага, значит два Гончарова и один Верещагин.

— Тогда ты тоже должен носить такой, — мягко говорит она. — Ты ведь мой раб, да?

– Простите, не понимаю, – виновато пожал плечами Джин.

— Да, похоже на то. Эх, надо было слушаться папу. Он ведь усадил меня рядом и предупредил.

В тот вечер она шла в бейдевинд: грот ее почти обвис, передние шкаторины всякий раз, когда шхуна поднималась на гладкую волну, вяло колыхались; дул слабый, едва заметный бриз, и все же «Стрела» легко делала четыре узла. Уже больше часа Гриф стоял на баке у подветренного борта, облокотясь на планширь, и смотрел на ровный светящийся след, оставляемый шхуной. Слабый ветерок от передних парусов обдавал его щеки и грудь бодрящей прохладой. Он наслаждался неоценимыми качествами своей шхуны.

- Почти что Верещагин.

— Серьезно?

Ему не очень понравилось, что бармен принял его за англичанина.

— Какая красавица, а, Таути? Чудо, а не шхуна! — сказал он, обращаясь к вахтенному матросу-канаку, и нежно похлопал рукой по тиковому фальшборту.

Наконец мне удается расстегнуть браслет, нажав на застежку зубами.

- Ну что ж, давайте, давайте.

– О, советский друг? – вежливо улыбнулся бармен. – Очень приятно. Ваше здоровье!

— Еще бы, хозяин, — ответил канак низким, грудным голосом, столь характерным для полинезийцев. — Тридцать лет плаваю под парусами, а такого не видал. На Райатее мы зовем ее «Фанауао».

— Ага, он говорил, что есть кое-что, чего никогда нельзя делать вместе с женщиной, а то на всю жизнь останешься ее рабом.

Пустив крутую волну, к пристани подскочил баркас и забрал всех. Последним сел редактор газеты Семенов. Из кармана у него торчал кончик наспех засунутого галстука. В руках редактор держал запеленутый в простыню штатский костюм.

— Ясная зорька, — перевел Гриф ласковое имя. — Кто ее так назвал?

Он отошел. Джин посмотрел вдоль стойки. Ближе всего к нему спал, положив голову на руки, какой-то рыжий детина с голым затылком и толстой спиной. Дальше сидели два китайца из Гонконга. Один из них был в элегантном фланелевом костюме, а другой – в майке с портретом Ринго Стара на груди. Еще дальше у стойки расположились трое мужчин в морских форменных рубашках с шевронами на плечах, один пожилой, с отвисшим подбородком и двое молодых. Именно возле этих людей остановился бармен, налил им в стаканы какую-то жидкость, положил лед, что-то сказал. Моряки с любопытством посмотрели на Джина, один из них поднял бокал и крикнул ему.

Я обвиваю цепочкой ее левую лодыжку, но теперь никак не могу застегнуть браслет. Ее это, похоже, не волнует.

- Вот что, ребята, - смущенно говорил он, - костюмчик у меня ничего, только что из швальни. И галстучек ничего. Но вот шляпа у меня, ребята, хреновая. Как я ее за границей буду носить - не знаю. Никогда в жизни шляпы не надевал.

Таути хотел уже ответить, но вдруг насторожился и стал пристально всматриваться вдаль. Гриф последовал его примеру.

— И что же это такое?

Отряд кораблей Черноморского флота шел в заграничное плавание. По дороге он должен был посетить Стамбул и Афины. В отряд были назначены крейсер \"Красный Кавказ\", эскадренные миноносцы \"Петровский\" и \"Шаумян\" и три подводных лодки. Лодки уже ушли, и рандеву с ними должно было произойти у входа в Босфор.

— Земля, — сказал Таути.

– Привет, землячок!

— А, ну он говорил мне… — кладу браслет в сторонку, — говорил, что как бы женщина ни просила, — развожу ее ноги в стороны, — никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах, нельзя делать вот так… — и утыкаюсь лицом в ее промежность, в пышный треугольник волос.

В походе нам предстояло находиться на \"Красном Кавказе\".

— Да, Фуатино, — согласился Гриф, все еще глядя туда, где на чистом, усыпанном звездами горизонте появилось темное пятно. — Ладно. Я скажу капитану.

– Привет! – охотно откликнулся Джин. – Очень рад встретить земляков!

Этой ночью на ПВ обрушивается шторм. Мы смотрим по телику на потоки воды, слушаем о том, как размывает дороги. Из внутреннего дворика нам видны команды «Caltrans»,[145] они пытаются спасать дома там, внизу, на Португез-Бэнд. А мы здесь, наверху, в безопасности, мы шутим над этим, и я уже в ней, и целую ее, не переставая медленно двигаться вперед-назад вместе с ней.

«Стрела» продолжала идти тем же курсом, и скоро мутное пятно на горизонте приняло более определенные очертания; послышался рокот волн, сонно бившихся о берег, и блеяние коз; ветер, дувший со стороны острова, принес аромат цветов.

— А что ты будешь делать, — спрашивает она, — если вдруг дом начнет оползать?

Баркас дал полный ход. За его кормой сразу встал шевелящийся пенистый вал. Никто не садился на скамьи, все моряки стояли. Это такой стиль - стоять в баркасе. Мы, привычные трамвайные пассажиры, поспешили занять свободные места. Мы еще не почувствовали военно-морского стиля, но впоследствии вошли во вкус и уж обязательно стояли. Идешь как-нибудь ночью последним рейсовым баркасом с пристани Фалерон на свой корабль, и ведь набегался за день невероятно, ноги раскалены и болят, и все-таки не садишься - стоишь, как какой-нибудь капитан Гаттерас, не сводя взгляда с приближающихся огней крейсера. А греческая ночь черна и тепла, а греческие звезды - это толстые звезды. И далеко позади, на высоком холме, остывает нагретый за день мрамор Акрополя.

– Как вы себя чувствуете в этой парилке? – спросил пожилой толстяк, по лицу которого было видно, что даже широкие лопасти фена ему не очень-то помогают.

— Ночь-то какая светлая! Можно бы и в бухту войти, кабы тут не такая щель, — с сожалением заметил капитан Гласс, наблюдая за тем, как рулевой готовился намертво закрепить штурвал.

— Ничего, — отвечаю я, зная, что это единственно возможный ответ. — Какой смысл? Тогда все равно все, что тут есть, сойдет вниз по склону.

– Я уже привык. Три месяца в джунглях, – ответил Джин. – А вы как?

Но все это было еще впереди. Сейчас мы подходили к \"Красному Кавказу\", дивясь на его неожиданно большие вблизи размеры. Мы втащили чемоданы по трапу и остановились на палубе. Вахтенный начальник взял под козырек и прочел наши бумаги.

Мы оба смеемся, думая, что эта мысль весьма ясна и остроумна, и становится интересно — а вдруг это окажется правдой?

– Все в порядке, идем ко дну, – усмехнулся толстяк.

- Хорошо, - сказал он, - сейчас вас проведут в каюту. Только осторожней, не запачкайтесь, сегодня кончили краситься.

Отойдя на милю от берега, «Стрела» легла в дрейф, чтобы дождаться рассвета и только тогда начать опасный вход в бухту Фуатино. Ночь дышала покоем — настоящая тропическая ночь, без малейшего намека на дождь или возможность шквала. На баке где попало завалились спать матросы, уроженцы острова Райатеи; на юте с той же беспечностью приготовились ко сну капитан, помощник и Гриф. Они лежали на одеялах, курили и сонно переговаривались: речь шла о Матааре, королеве острова Фуатино, и о любви ее дочери Наумоо к своему избраннику Мотуаро.

– Скромничает наш «дед»![95] – крикнул, перегнувшись через стойку, один из молодых. – Вечно жалуется, а тянет, как дизель.