- Нет! - вскрикнула Полли. Грудь ее тяжело вздымалась. Руки суетливо терли друг друга, как будто умывали, глаза умоляюще смотрели на него. - Прошу вас, нет!
- Может быть еще хуже, чем было, разве не так?
- Так! Так!
- И никто не понимает, правда? Даже шериф. Он не понимает, что значит просыпаться в два часа ночи оттого, что руки горят, как в огне, не понимает ведь?
Полли покачала головой и всхлипнула.
- Делайте, как я говорю, и вам больше никогда не придется просыпаться по ночам от боли. И еще - делайте, как я говорю, и если кто-нибудь когда- нибудь узнает, что ваш ребенок сгорел в меблированной квартире в Сан- Франциско, то узнает не от меня.
Полли взвыла. Так воют женщины в глубоком сне, уверенные, что ночной кошмар - это явь. Мистер Гонт улыбнулся.
- Ад оказывается не один, Полли, правда? Их может быть множество.
- Откуда вы знаете? - прошептала она. - Никто не знает, ни один человек на свете. Даже Алан. Я сказала Алану...
- Я знаю, потому что знание - мое предназначение. А его предназначение - подозревать. Полли, он никогда вам не верил.
- Он говорил...
- Он многое что говорил, но никогда не верил. Женщина, которую вы наняли в няньки, была наркоманкой, верно? Это, конечно, не ваша вина, но, безусловно, то, что привело к такой развязке, было сделано по вашей доброй воле, разве не так, Полли? Это был ваш выбор. Женщина, которую вы наняли в няньки, заснула и выронила сигарету, или, скорее, папиросу с марихуаной, в корзину для мусора. Курок спустила она, скажете вы, но кто, как не вы, зарядили револьвер, когда из гордыни не согласились послушать родителей и других добрых людей Касл Рок? Полли рыдала.
- Но разве молодая женщина не имеет права на гордость? - ласково спросил мистер Гонт. - Когда не осталось ничего другого, разве не имеет она права припрятать в кошельке хотя бы эту монету, без которой он станет окончательно пуст?
Полли подняла голову. Лицо ее горело.
- Я думала, это мое дело. Я думаю так по сей день. Даже если это гордость, то что?
- Ничего, - спокойно произнес Гонт. - Если бы не это, родители забрали бы вас. Это было бы не слишком приятно - ребенок, который маячил бы перед глазами, как постоянное напоминание, сплетни по всему городу за спиной - но не произошло бы самого страшного.
- Да, и я до конца жизни страдала бы под пятой у своей матери! Выкрикнула Полли таким страшным визгливым голосом, который не имел ничего общего с ее обычным.
- Верно, - все так же спокойно подтвердил Гонт. - Итак, вы остались там, где были. Остались с Келтоном и со своей гордостью. А когда Келтона не стало, осталась гордость... так?
Полли глухо застонала и спрятала мокрое от слез лицо в ладони.
- Эта боль гораздо сильнее, чем в руках, правда, Полли?
Она кивнула, не поднимая головы от ладоней. Мистер Гонт заложил свои длиннопалые безобразные руки за голову и произнес тоном проповедника и философа:
- Гуманность! Какое благородство! Какая готовность пожертвовать чужой жизнью!
- Прекратите! - взмолилась Полли. - Прошу вас, прекратите!
- Это ваша тайна, правда, Патриция?
- Да.
Он дотронулся до ее лба. Полли снова застонала, теперь от отвращения, но не отстранилась.
- Это та самая дверь в ад, которую вы предпочитаете всегда держать на замке?
Она снова кивнула.
- Тогда делайте, как я говорю, Полли, - прошептал Гонт. Он отнял одну из рук от ее лица и принялся поглаживать. - Делайте, как я говорю, и держите язык за зубами.
Он посмотрел в упор на ее влажные щеки и покрасневшие от слез глаза. На мгновение его губы искривились от неприязни.
- Не знаю, что выводит меня из себя больше - плачущая женщина или смеющийся мужчина. Вытрите лицо, Полли.
Замедленными движениями она достала из сумочки кружевной платочек и промокнула лицо.
- Вот так. - Гонт встал. - Теперь я отпускаю вас домой. Вам есть чем заняться. Но должен сказать, что иметь с вами дело - одно удовольствие. Мне всегда нравились гордячки.
12
- Эй, Брайан, хочешь фокус?
Мальчик на велосипеде резко вскинул голову, челка взлетела со лба, и Алан увидел на его лице выражение обнаженного, неподдельного страха.
- Фокус? - переспросил он дрожащим голосом. - Какой фокус?
Алан не знал, чего боится этот мальчик, но сразу понял, что ловкость рук, на которую всегда рассчитывал при необходимости расположить к себе детей, в данном случае не поможет. Лучше покончить с этим как можно скорее и начать сначала.
Он протянул левую руку с часами на запястье и улыбнулся, глядя прямо в бледное подозрительное лицо Брайана.
- Смотри, в руке ничего нет и под рукавом нет, до самого плеча... А теперь... вуаля!
Алан провел ладонью правой руки по левой, незаметным движением большого пальца легко вытолкнул из-под ремешка для часов пакетик, затем, сжимая пальцы в кулак, так же незаметно подцепил маленькую петлю на пакетике и потянул за нее. Сложив на короткое мгновение обе руки, он раскрыл ладони и в них расцвел пышный букет всевозможных цветов из папиросной бумаги, расцвел там, где только что не было ничего, кроме прозрачного воздуха.
Алан множество раз проделывал этот фокус, но никогда еще он не получался так легко и изящно, как в этот жаркий октябрьский день, и все же ожидаемой реакции - мгновенное остолбенение и последующая улыбка, одна часть которой выражает удивление, а две трети - восторг не последовало. Брайан одарил красочный букет беглым взглядом, в котором Алан уловил облегчение, как будто мальчик ожидал, что фокус окажется менее приятным, и снова перевел его на полицейского.
- Здорово, правда? - Алан изобразил широкую улыбку, столь же натуральную, сколь дедушкины вставные челюсти.
- Да, - равнодушно согласился Брайан.
- Угу. - Алан сцепил руки и букет, послушно сложившись, исчез под ремешком. Пора покупать новый экземпляр \"Фокуса со складным букетом\", этот уже отживает свой короткий век, цветная папиросная бумага блекнет, унося впечатление весенней свежести.
Он снова повернул руки ладонями вверх и улыбнулся с надеждой - а вдруг исчезновение букета произведет на зрителя большее впечатление? Но ответной улыбки не последовало; на лице Брайана Раска вообще не было никакого выражения. Остатки летнего загара не скрывали бледности кожи и признаков полового созревания: лоб покрыт прыщами, в углу рта тоже зреет один, самый здоровый, крылья носа покрыты точками угрей. Под глазами лиловели круги, как будто мальчик давным-давно не высыпался всласть.
\"С парнишкой неладное творится, - думал Алан, - что-то его гнетет, что-то сломалось внутри. Причины возможны две: либо Брайан видел, кто набезобразничал в доме Ержиков, либо сделал это сам. Плохо и то и другое, но если последнее, трудно даже представить, какая тяжесть лежит теперь на душе этого мальчишки\".
- Отличный фокус, шериф Пэнгборн, - похвалил Брайан безжизненным тоном. - Правда, отличный.
- Спасибо, я рад, что тебе понравилось. Ты догадываешься, о чем я намерен с тобой поговорить, Брайан?
- Думаю... догадываюсь. - Алану показалось, будто он готов признаться, что бил окна в доме Вильмы. Прямо здесь, на углу улицы, он признается, и это будет крупный шаг вперед в разрешении сложнейшей задачи - что же произошло на самом деле между Вильмой и Нетти.
Но Брайан больше ничего не сказал. Только смотрел на полицейского усталым взглядом покрасневших глаз.
- Что случилось, сынок? - спокойно и ласково спросил Алан. - Что произошло в доме Ержиков, когда ты приходил туда?
- Не знаю, - почти беззвучно прошелестел губами Брайан. - Но мне ночью приснился сон. И сегодня, и в воскресенье. Мне снилось, что я туда иду и только во сне понимаю, что там творится.
- И что же?
- Там поселилось чудовище, - Брайан говорил все так же бесстрастно, но из-под каждого века у него выползло по крупной слезе. - Во сне я не убегаю, как убегал на самом деле, а стучу в дверь, мне открывает чудовище и... и... съедает меня.
Слезы выкатились из глаз и медленно поползли по неподвижным щекам.
\"Ну что ж, - думал Алан, - это тоже вполне возможно - элементарный испуг. Тот страх, который может объять сердце ребенка, открывшего внезапно дверь в спальню родителей и заставшего их во время совокупления. Только потому, что он не знает, как это происходит, он может решить, что родители дерутся. А если они при этом еще шумят, он может даже заподозрить, что они хотят убить друг друга\".
Но...
Но нет, тут все не так просто. Слишком уж просто. Кажется, что этот ребенок врет изо всей мочи, но взглядом немигающим и пристальным будто объясняет, что желает сказать правду. Наверняка сказать трудно, но по опыту своему Алан предполагал, что мальчик знает, кто бросал камни. Может быть, тот, кого он хочет во что бы то ни стало выгородить. А может быть, швырятель камней его видел, и Брайан знает, что видел. И тогда, значит, он боится мести.
- Кто-то бросал камни в окна дома Ержиков, - сказал Алан тихим и, как сам надеялся, спокойным тоном.
- Да, сэр. - Мальчик тяжело вздохнул. - Я тоже так думаю. Мне кажется, что так оно и было. Мне показалось, что они дерутся, но, может быть, кто-то швырял камни. Дзынь, бум, трах.
Весь набор звуков был позаимствован у рок-группы Перпл Гэнг, сразу сообразил Алан, но вслух этого не сказал.
- Так ты решил, что они дерутся?
- Да, сэр.
- Ты и теперь так думаешь?
- Да, сэр.
Алан тоже вздохнул.
- Но ведь теперь тебе точно известно, что происходило на самом деле. И ты понимаешь, как это ужасно. Швырять камни в чужие окна плохо само по себе, даже если это не кончается еще хуже.
- Да, сэр.
- Но в этом случае получилось как раз гораздо хуже. Ты ведь знаешь об этом, правда, Брайан?
- Да, сэр.
Ну и глаза. Так и сверлят его, глядя с неподвижного, болезненнобледного лица. Алан начал понимать две вещи: Брайан Раск отчаянно желает рассказать ему, как было дело, но не скажет ни за что, во всяком случае не собирается.
- Вид у тебя невеселый, Брайан.
- Да, сэр?
- Означает ли \"да, сэр\", что тебе и в самом деле невесело?
Брайан кивнул, и из-под набухших век выползли еще две слезы. Алан испытывал два несовместимых чувства: сочувствие и раздражение.
- Отчего же тебе невесело, Брайан? Скажи мне.
- Мне еще один снился сон, раньше, часто. Сон очень приятный. Глупый, но все равно приятный.
Алану приходилось напрягать слух, чтобы расслышать то, что говорил Брайан.
- Мне снилась мисс Рэтклифф, моя учительница-логопед. Теперь я знаю, что это глупо. Раньше не знал и было лучше. Но, понимаете... Я ведь еще кое-что знаю теперь.
Темные несчастные глаза снова посмотрели на Алана.
- Сон, который мне приснился недавно... ну тот, о чудовище... я его боюсь, шериф Пэнгборн, но грустно мне оттого, что я теперь знаю. Это все равно что знать, как фокусник делает свои фокусы.
Алан мог бы поклясться, что Брайан смотрит на ремешок его часов.
- Иногда гораздо лучше быть дураком, я теперь в этом уверен.
Алан положил руку на плечо Брайану.
- Брось ты эту муру, парень. Расскажи мне все по порядку. Что видел, что делал.
- Я пришел для того, чтобы спросить, не хотят ли они нанять дворника чистить подъездную дорогу зимой, - Брайан произнес эту фразу настолько механически, что Алан вздрогнул от неожиданности и страха. Мальчик, как мальчик - узкие джинсы, майка с портретом Барта Симпсона, но разговаривает как робот, неумело запрограммированный и теперь готовый отключиться от перегрузки. Впервые за все время Алан заподозрил, что Брайан Раск мог видеть, как камни швырял кто-нибудь из его родителей.
- Я услышал шум, - продолжал мальчик. Он говорил короткими отрывистыми фразами, какими учат говорить детективов в суде. - Шум был страшный. Что-то ломалось, билось. И я уехал, помчался изо всех сил. Женщина из соседнего дома стояла на крыльце. Она спросила меня, что происходит. Мне кажется, она тоже испугалась.
- Да, - подтвердил Алан. - Джиллиан Мислабурски. Я с ней беседовал.
Он дотронулся до сумки-холодильника, скособочившейся на багажнике Брайана, и от него не ускользнуло, как сжались губы Брайана, когда он это сделал.
- Этот холодильник тоже с тобой был в воскресенье утром?
- Да, сэр. - Брайан вытер щеки тыльной стороной ладони и снова поднял на Алана утомленный взгляд.
- Что в нем было?
Брайан ничего не ответил, но губы его заметно дрожали.
- Что в нем было, Брайан?
И снова молчание.
- В нем были камни?
Медленно, обдуманно Брайан покачал головой - нет. Тогда Алан спросил в третий раз:
- Что же?
- То же самое, что сейчас, - прошептал мальчик. - Можно мне посмотреть?
- Да, сэр, - снова почти беззвучно прошептал мальчик. Алан сдвинул крышку сумки и заглянул внутрь. Там было полным-полно бейсбольных карточек. Все известные игроки.
- Это мой обменный фонд, - объяснил Брайан. - Я их всегда с собой ношу.
- Носишь с собой?
- Да, сэр.
- Но зачем? Зачем ты носишь с собой сумку-холодильник, полную, бейсбольных карточек?
- Я же вам объяснил. Это обменный фонд. Неизвестно, когда подвернется момент удачно обменяться. Я вот, например, давно ищу Джоя Фоя - он играл за команду Невероятная Мечта в 1967 году - и еще карточку Майка Гринвелла. Это мой любимый игрок. - И вдруг Алану показалось, что в глазах мальчишки мелькнула едва заметная смешливая искорка, он даже протелепатировал его мысли: \"Ну что, здорово я тебя провел? Одурачил, а?\". Но, без всяких сомнений, это он все придумал, сам за мальчика такие слова произнес, расстроившись. Разве не так?
Так что же ты все-таки хотел обнаружить в этой сумке? Кучу камней, обернутых в записки и перетянутых резинками? Вообразил, что Брайан направляется к кому-нибудь другому, собираясь повторить свою выходку?
\"Да\", - признался сам себе Алан. Часть его сознания подозревала именно это. Брайан Раск - Террорист От-Горшка-Два-Вершка. Бешеный Рокер. Но самое ужасное было другое: Алан был уверен в том, что Брайан Раск точно знает, о чем он думает. Одурачил тебя? Да? Провел?
- Брайан, скажи мне, что происходит? Если знаешь, скажи, пожалуйста...
Брайан ничего не ответил, только закрыл крышку сумки и щелкнул замком. Щелчок откликнулся сухим коротким эхом в дремотном послеполуденном осеннем воздухе.
- Не можешь сказать?
Брайан только медленно склонил голову, а это значит, что он, Алан, прав - не может сказать, хочет, но не может.
- Скажи мне хотя бы одно. Ты боишься?
И снова кивок, такой же медленный.
- Чего ты боишься, сынок? Может быть, я смогу развеять твои страхи? - Он легонько постучал пальцем по значку, .приколотому с правой стороны форменной блузы. - Знаешь, мне ведь за это платят. Именно за то, чтобы я разгонял страхи.
- Я... - начал было мальчик, но в это время ожил передатчик, установленный Аланом в полицейском патрульном автомобиле три или четыре года назад.
- Пост номер один, пост номер один, говорит центр, говорит центр. Прием.
Взгляд Брайана соскользнул с лица Алана и обратился к машине, к голосу Шейлы Брайам, голосу власти, голосу полиции. Алан понял, что если мальчик и собирался ему в конце концов что-то поведать (хотя ему вполне могло только показаться, слишком уж хотелось в это верить), то теперь всякое желание пропало. Взгляд спрятался, как улитка в раковину.
- Иди домой, Брайан. Мы с тобой поговорим... поговорим о твоем сне в другой раз. Хорошо?
- Да, сэр. Хорошо.
- А пока подумай о том, что я тебе сказал. О том, что основная работа шерифа развеивать страхи.
- Мне нужно домой, шериф. Если я скоро не приду, мама будет очень сердиться.
Алан кивнул.
- Конечно. Этого я тебе не пожелаю. Иди, дружок.
Он смотрел Брайану вслед и снова подумал, что этот мальчик как будто не едет на велосипеде, а тащит его между ног. Что-то здесь не так, очень даже не так, настолько не так, что причина поединка Вильмы Ержик и Нетти Кобб казалась теперь Алану не настолько важной, как причина затравленного, смертельно уставшего выражения на лице Брайана Раска.
В конце концов, женщины умерли и преданы земле. А мальчик жив.
Он подошел к старой изношенной машине, которую следовало давным-давно продать, достал микрофон и нажал кнопку переговорника.
- Говорит пост номер один, говорит пост номер один. Слушаю, Шейла. Прием.
- Тебе звонил Генри Пейтон. Он просил передать, что это очень срочно. Чтобы ты немедленно с ним связался. Десять-четыре?
- Валяй, соединяй. - Алан почувствовал, как учащенно забилось сердце.
- Это займет несколько минут. Десять-четыре?
- Да. Я буду ждать. Пост номер один. Прием.
Алан прислонился спиной к машине с микрофоном в руке и стал ждать. Что же Генри Пейтон считает срочным?
13
К тому времени, когда Полли добралась до дому, в двадцать минут четвертого, ее раздирали надвое одинаково сильные желания. С одной стороны, она чувствовала глубокую настойчивую необходимость выполнить поручение, которое ей дал мистер Гонт (ей не нравилось думать об этом в его стиле, как о шутке: Полли Чалмерс не была любительницей розыгрышей), выполнить как можно скорее, чтобы азка окончательно принадлежала ей. Убеждение, что дело сделано только после того, как мистер Гонт скажет, что оно сделано, успело завоевать разум Полли.
С другой стороны, она чувствовала такую же настойчивую необходимость поделиться с Аланом всем тем, что произошло, или хотя бы тем, что ей запомнилось. А запомнила она то, что наполняла ее чувством стыда и ужаса, но все же запомнилось: мистер Лилэнд Гонт ненавидел человека, которого любила Полли, и мистер Гонт делал что-то - нечто очень дурное. Алан должен знать. Даже если азка перестанет действовать, он должен знать.
Неужели ты действительно так считаешь? Да, часть ее разума и души считала именно так. Та часть, которая тряслась от страха, хотя Полли и не могла вспомнить, что мистер Гонт сделал такого, чтобы вызвать это непреодолимое чувство.
\"Вы хотите, чтобы все стало, как прежде, Полли? Хотите снова получить руки, разрывающиеся от боли словно под дождем шрапнели?\".
Нет... Но она так же не хоте/та сделать больно Алану. И не хотела, чтобы мистер Гонт выполнил то, что задумал, а Полли была уверена, что он задумал нанести непоправимый вред городу. Не желала она служить средством для достижения задуманного, идти к старому заброшенному месту в конце шоссе N3 и разыгрывать кого-то, когда она даже не понимала сути этого розыгрыша.
Вот эти желания, одинаково сильные, тянули ее в разные стороны, разговаривая с ней каждый по-своему убедительно, пока Полли шла домой. Мистер Гонт ее загипнотизировал, она была в этом абсолютно уверена, как только вышла из магазина. Но с течением времени уверенность рассеивалась, эффект гипноза постепенно терял свою силу (Полли на самом деле в это верила). И еще никогда в жизни она не чувствовала себя не в состоянии решить, что делать дальше. Как будто из ее мозга выкрали вещество, способствовавшее принятию решений.
Итак, она идет домой, чтобы последовать совету мистера Гонта (хотя Полли не помнила его совет в точности). Она посмотрит почту, а затем позвонит Алану и расскажет ему о том, что ее попросил сделать мистер Гонт.
Если ты так поступишь, мрачно предупреждал внутренний голос, азка прекратит свое действие, и тебе это известно.
Да, но все же оставался нерешенным вопрос, что такое хорошо и что такое плохо. Он по-прежнему стоял на повестке дня. Она позвонит Алану, извинится за то, что так грубо разговаривала с ним, и расскажет, что от нее потребовал мистер Гонт. Может быть, даже отдаст ему конверт, полученный от Гонта, тот самый, который она должна положить в жестяную банку. Может быть.
Почувствовав облегчение, Полли достала из сумочки ключ и вставила его в замочную скважину, в который раз удивившись, как легко, не задумываясь, она это делает. Почта лежала на полу, на ковре. Сегодня ее было немного. Обычно, после выходного дня на почтовом отделении, ее было гораздо больше, целый ворох всяческой макулатуры. Она наклонилась и подняла программу телевидения с удивительно привлекательным улыбающимся лицом Тома Круза на обложке, каталог от Хорчоу Коллекшн и еще один, от Шарпер Имэдж. А также...
Полли увидела письмо из Сан-Франциско, и у нее подвело живот. Адресовано Патриции Чалмерс от Комитета социального обеспечения детей. Отдел N666. В страшных снах Полли вспоминала этот отдел. Посещала она его трижды. Три собеседования с тремя бюрократами, работавшими в Отделе помощи детям-иждивенцам. Двое из них были мужчины, из тех, кто смотрит на тебя, как на фантик от конфеты, прилипший к дорогим выходным туфлям. Третьим бюрократом оказалась женщина, высокая, крупная негритянка, знавшая, когда и как надо выслушать, когда и как посмеяться. Именно она в конце концов выдала Полли разрешение. Но память об Отделе N666, располагавшемся на втором этаже, осталась навсегда. Она помнила луч света, ложившийся белесой полосой из окна в конце длинного коридора на линолеумный пол; помнила разносившееся по всему этажу эхо пишущих машинок, стрекотавших в комнатах, куда никогда не закрывались двери; помнила группу мужчин, куривших в углу над урной с песком, и то, как они на нее смотрели. Но яснее всего она помнила, как чувствовала себя в своем лучшем костюме, брючном, из полиэстера, и белой шелковой блузке, и в тонких колготках от Лэггз Ниэрли Нюд, и в туфлях на низких каблуках, помнила, как ей было страшно и одиноко в этом длинном пустынном коридоре Отдела N666, у которого, казалось, нет ни души ни сердца. Разрешение на пособие она в конце концов получила, но при этом все время ощущала взгляды мужчин, скользившие по ее груди, замечала презрительный изгиб их губ, когда они решали судьбу Келтона Чалмерса, маленького ублюдка этой потаскушки, которая, конечно, не выглядит, как хиппи, о нет! пока не выйдет за порог этого уважаемого заведения, а тогда сразу скинет свой элегантный брючный костюм и белую блузку, не говоря о лифчике, и влезет в старые тесные - посмотрите на мою задницу - джинсы и старую тесную - посмотрите на мои сиськи ковбойку. Их глаза говорили все, о чем молчали губы, и когда Полли получила первый ответ, она, не раскрывая конверта, знала, что он будет отрицательным. Дважды, покидая это заведение, она плакала, и теперь ей казалось: бороздки от слез на щеках снова жгут и зудят. А еще она помнила, как смотрели на нее прохожие на улице. Никакого сочувствия, одно любопытство.
Она давно заставила себя не вспоминать те времена и тусклый коридор второго этажа, а теперь память вернулась и настолько ясная, что Полли почуяла запах отполированного линолеума на полу, увидела себя в молочно- белом свете, льющемся из окна в конце коридора, услышала назойливый стук пишущих машинок, пережевывающих очередной бюрократический день.
Чего они хотят? Господи Всемилостивый, чего могут от нее хотеть эти страшные люди из Отдела N666 через столько лет? \"Порви его!\" завопил внутренний голос и был так убедителен, что она чуть было не последовала его совету. Но вместо этого вскрыла конверт. Внутри лежал один-единственный листок, ксерокопия. И хотя имя на конверте стояло ее, Полли с удивлением обнаружила, что предназначалось письмо Алану Пэнгборну.
Взгляд ее скользнул в конец письма. Имя, напечатанное под личной неразборчивой подписью, принадлежало Джону Л. Перлматгеру, и от него повеяло чем-то отдаленно знакомым. Она перевела взгляд еще ниже и прочитала приписку: \"Ответ на запрос о Патриции Чалмерс\". Так, это копия, не оригинал, и тем не менее письмо полностью подтверждает ее догадку о том, что отправлено оно Алану, а к ней попало по ошибке. Но каким образом, во имя всего святого...
Полли присела на банкетку прямо в коридоре и стала читать письмо. И пока она читала, лицо ее отражало вспыхивающие чувства, они сменялись и набегали одно на другое, как тучи на небе в ветреный день: потрясение, догадка, стыд, ужас, гнев и, в конце концов, ярость.
- Нет! - крикнула Полли вслух, оторвавшись от письма, а затем, собрав. все силы, заставила себя прочесть его снова, сначала до самого конца.
\"Комитет социального обеспечения детей 666 Гэри Стрит
Сан-Франциско, Калифорния 94112 23 сентября, 1991
Шерифу Алану Пэнгборну
Управление шерифа округа Касл 2,
здание муниципалитета Касл Рок,
штат Мэн 04055
Уважаемый шериф Пэнгборн!
В ответ на Ваш запрос от 1 сентября уведомляю, что не в моей власти Вам помочь в этом вопросе. Наше ведомство предоставляет информацию по поводу обращавшихся за пособием для детей-иждивенцев только в случае служебной необходимости и по официальному требованию судебных инстанций. Я показывал Ваше письмо старшему юристу, Мартину Д. Чангу, который распорядился оповестить Вас о том, что Ваш запрос отправлен в Генеральную Прокуратуру Калифорнии для подтверждения его законности. Вне зависимости от официального ответа хочу от себя лично выразить удивление Вашей настойчивостью в выяснении обстоятельств жизни этой женщины в Сан- Франциско. Считаю такое любопытство неприличным и оскорбительным.
Настоятельно советую Вам, шериф Пэнгборн, оставить это дело и эту женщину в покое, дабы не быть привлеченным к уголовной ответственности.
Джон Л. Перлматтер Заместитель Директора
(Ответ на запрос о Патриции Чалмерс)\".
Прочтя это жуткое письмо в четвертый раз, Полли встала с банкетки и прошла в кухню. Она двигалась медленно и изящно, скорее плыла, чем шла. Поначалу взгляд ее был мутен и рассеян, но по мере того как она, сняв трубку с настенного телефонного аппарата, нажимала большие кнопки, набирая номер Конторы шерифа, он постепенно прояснялся. Выражение, появлявшееся в нем, было простым и однозначным: гнев и настолько глубокий, что походил на ненависть.
Ее любовник разнюхивал ее прошлое, копался в нем. Она находила этот факт одновременно невероятным и, как ни странно, вполне правдоподобным. В последние четыре-пять месяцев она без конца думала о нем и о них обоих и теперь могла поставить себе отлично по поведению, хотя раньше все очки были в его пользу. Он лил слезы - она демонстрировала спокойствие, скрывавшее стыд, боль и тайное самолюбие. Его честность - ее тонкая цепочка лжи. Каким идеалом он казался! Святой! Без сучка и задоринки! Насколько лицемерны ее собственные настоятельные требования, чтобы он оставил прошлое в покое!
И все это время он вынюхивал правду насчет Келтона Чалмерса.
- Скотина, - прошептала Полли и, когда в трубке послышались гудки, костяшки ее пальцев побелели от напряжения.
14
Лестер Пратт обычно выходил после занятий из колледжа в компании друзей; они шли сначала в Хемфилл Маркет выпить по стакану содовой, а затем направлялись к кому-нибудь домой на пару часов, чтобы попеть гимны, поиграть во что-нибудь или просто потрепаться. Однако в этот день Лестер вышел из колледжа в одиночку, с рюкзаком за спиной (он не носил, как большинство преподавателей, портфель) и с опущенной головой. Если бы Алан видел его в тот момент, когда он ссутулившись брел к автостоянке, его наверняка удивило бы сходство этого человека, вернее его настроения, с Брайаном Раском.
Трижды в течение дня Лестер пытался связаться с Сэлли, чтобы выяснить, что, во имя всего святого, вызвало у нее такой гнев. В последний раз он звонил во время обеденного перерыва. Он был уверен, что Сэлли должна в это время находиться в школе, но единственное, чего добился, это разговора с подругой Сэлли, Моной Полос, учительницей математики шестых-седьмых классов.
- Она не может подойти к телефону, - сообщила Мона со всей теплотой, на какую способен иней на деревьях в морозный день.
- Но почему?! - воскликнул Лестер. - Скажи, Мона, почему?
- Не знаю. - От тона Моны повеяло зимней полярной стужей. - Знаю только, что она провела ночь у Ирен Лютьенс, глаза у нее красные, как будто она всю эту ночь проплакала, и разговаривать она с тобой не желает. - Это тебя надо спросить \"почему\", яснее ясного говорил ледяной голос Моны. Наверняка ты сам во всем виноват, это как дважды два, потому что все мужчины - сволочи, а ты лишь подтверждение тому.
- Но я понятия не имею, что случилось, - кричал Лестер. - Объясни ей хотя бы это. Скажи, что я ничего не понимаю. Скажи, что скорее всего это просто недоразумение, я ни в чем перед ней не виноват.
Последовала долгая пауза. Когда Мона снова заговорила, голос ее слегка потеплел. Не слишком, но все же.
- Хорошо, Лестер, я передам.
Теперь он с надеждой посмотрел на переднее сидение \"мустанга\", надеясь, что увидит там Сэлли, готовую поцеловать его в знак приветствия, но машина была пуста. Единственная живая душа, которую он увидел поблизости, был Заика Додд, поглощенный катанием на роликовой доске. Подошел Стив Эдвардс и похлопал Лестера по плечу.
- Слушай, Лес, хочешь зайти ко мне выпить по стаканчику коки? Ребята тоже обещали зайти. Потолкуем о том, что затевают католики. Ты не забыл, что сегодня вечером в церкви большой сбор? Надо быть готовыми, когда встанет вопрос, что делать дальше. Я подкинул идейку Дону Хемфиллу, и он со мной согласился. Тоже считает, что мы должны быть заодно. - Он посмотрел на Лестера таким взглядом, как будто ожидал, что тот немедленно, в знак одобрения, погладит его по голове.
- Сегодня не могу, Стив. Как-нибудь в другой раз.
- Ты что, Лес, не понял? Другого раза может не быть! Католики уже не в игрушки играют.
- Я не могу пойти, - сказал Лестер вслух, а на лице его при этом было написано: \"Отвяжись ты от меня, ради Бога!\".
- Но... почему?
\"Да потому, что мне теперь гораздо важнее выяснить, какая вожжа попала под хвост моей девушке, - подумал Лестер. - И я выясню, если мне даже придется это признание из нее вытрясти\". Но вслух он сказал:
- У меня неотложные дела, Стив. Очень важные, поверь.
- Если это касается Сэлли...
Глаза Лестера угрожающе вспыхнули.
- Заткнись.
Стив, парень, который мухи в своей жизни не обидел, но был всецело захвачен проблемами Казино Найт, не горел желанием переступать черту, так четко нарисованную Лестером Праттом, но и сдаваться пока не собирался. Без Лестера собрание Лиги молодых баптистов будет похожим на игру в куклы, вне зависимости от того, сколько ее членов явится. Серьезным тоном он спросил:
- Тебе известно, какую записку получил Вилли?
- Да, - сказал Лестер. Преподобный Роуз нашел ее на полу у парадной двери прихода. Он пустил ее по рукам во время мужского собрания Лиги, объяснив, что невозможно понять суть, не увидев собственными глазами. Трудно представить, заявил он, на какую глубину греха готовы пасть католики, чтобы обезвредить оппозицию в преддверии открытия своего сатанинского мероприятия. Может быть, увидев это средоточие подлости и низости, \"порядочные молодые люди\" окончательно поймут, какая цель перед ними стоит.
- Разве не говорим мы \"поднявший меч от меча и погибнет\"?! патетически закончил свою речь преподобный Роуз. Затем он взял в руки письмо (оно было вложено в полиэтиленовый пакет, как будто одно прикосновение к нему могло оказаться заразным) и пустил по кругу.
Прочитав это послание, Лестер был готов немедленно свернуть пару католических голов, но теперь это все казалось ему далеким и даже несерьезным. Кому, в конце концов, какое дело до католиков, которые хотят заработать несколько монет игрой в азартные игры и сбыть с рук пару кухонных комбайнов и автомобильных колес? Когда дело дошло до выбора между католиками и Сэлли Рэтклифф, Лестер не сомневался, что ему важнее.
- На собрании мы выработаем весь дальнейший план действий, продолжал тем временем Стив. Он уже начинал горячиться. - Мы должны перехватить инициативу, Лес... должны! Преподобный Вилли считает, что эти так называемые Правоверные католики переходят от слов к делу. Следующим их шагом может быть...
- Послушай, Стив, делай что хочешь, только отстань от меня.
Стив замолчал на полуслове, глядя на Лестера в упор и ожидая, что тот, обычно самый выдержанный из всех, поспешит принести извинения. Но, поняв, что извинений не последует, он стал отступать к зданию колледжа, как будто не в силах больше находиться рядом с таким человеком, как Лестер.
- Ну и ну, кажется, ты не с той ноги встал, - сказал, он.
- Это точно, - пробурчал сквозь зубы Лестер и, сжав руки в кулаки, многозначительно подбоченился.
Он не просто злился, он был оскорблен, обида пронизала все его существо, а в большей степени его сознание, разум, и теперь он чувствовал необходимость сорвать эту обиду на ком-нибудь. Но не на бедняге Стиве Эдвардсе; отвести душу на нем означало всего-навсего повернуть в голове определенный выключатель, замкнуть цепь, по которой ток потечет по всем извилинам, до этого времени пребывавшим во мраке и покое. Впервые с тех пор, как он влюбился в Сэлли, Лестер почувствовал, что злится на нее. Какое право она имеет посылать его к черту? Какое право имеет она называть его скотиной?
Она на что-то обиделась, так? Ладно, понятно. Может быть, он и вправду дал ей для этого повод. Он представления не имел, какой именно и когда, но можно просто предположить, что так оно и есть. Так неужели это дает право спускать на него всех собак, даже предварительно не попросив объяснения? Как она посмела провести ночь у Ирен Лютьенс (он всю ночь разыскивал ее повсюду), не отвечать на его звонки и подсылать Мону Полосе в качестве посредника?
\"Я найду ее, -пообещал себе Лестер, -найду во что бы то ни стало и- добьюсь объяснений. А когда все выяснится, мы помиримся. А как только помиримся, я прочту ей лекцию, какую читаю первокурсникам перед тренировкой по баскетболу - о том, как важно, чтобы команда всегда была единым целым\".
Он скинул с плеча рюкзак, закинул его на заднее сидение и сел в машину. И тут же заметил утолок, торчавший из-под пассажирского сидения. Уголок чего-то черного. Как будто бумажник.
Лестер схватил его, подумав прежде всего, что это бумажник Сэлли. Если она обронила его здесь во время выходных дней, то теперь наверняка ищет повеют. И волнуется. Он сможет успокоить ее, отдав бумажник, и тогда остальной разговор будет завести гораздо проще.
Но бумажник принадлежал не Сэлли; он понял это, как только нагнулся пониже и разглядел его. Этот черный, кожаный, а у Сэлли синий, замшевый и гораздо меньшего размера.
Удивившись, он раскрыл его. Первое, что он увидел, поразило словно ударом молнии. Бумажник принадлежал Джону Лапонту из Управления шерифа. Какого черта Джон Лапонт делал в его машине? Сэлли пользовалась машиной всю субботу и воскресенье, так что же ты задаешь себе такой идиотский вопрос?
- Нет, - произнес он вслух. - Нет, не может быть, чтобы Сэлли с ним встречалась. Не может этого быть!
И все-таки встречалась. Она и помощник шерифа Джон Лапонт встречались весь год, несмотря на разраставшуюся рознь между католиками и баптистами Касл Рок. Они расстались, правда, до того, как возникла проблема с Казино Найт, но...
Лестер вышел из машины и проверил все отделения бумажника. Удивление все возрастало. Вот водительские права Джона - он на фотографии с усами, которые носил в пору общения с Сэлли. Лестер знал, как называли за глаза такие усики - дамские щекоталки. Вот рыболовное удостоверение Джона. Вот фотография родителей Джона. Это охотничье удостоверение. А это... это...
Лестер уставился на фотографию. Джон и Сэлли. Фотография мужчины и его девушки. Любимой девушки. Они стоят у входа в тир на ярмарке. Смотрят друг на друга и смеются. Сэлли держит в руках большого плюшевого медведя. Вероятно, Лапонт выиграл его ей в подарок.
Лестер не мог оторвать от снимка глаз. На лбу у него вздулась вена и ритмично пульсировала. Как она его называла? Лживой скотиной?
- Чья бы корова мычала, - пробормотал Лестер. В душе рождалась ярость. И очень быстро. И когда кто-то тронул его за плечо, он выронил бумажник и обернулся, сжав кулаки. Чуть было не запустил ни в чем не повинного Заику Додда так далеко, откуда не видать.
- Т-Тренер П-Пратт? - с трудом выговорил Додд. Глаза у него округлились, но не от страха. Скорее от любопытства. - С-с в-вами в-все в п-поряд-дке?
- Нормально, - угрюмо буркнул Лестер. - Отправляйся домой, Слоупи. Нечего тебе тут кататься.
Он нагнулся, чтобы поднять с земли бумажник, но Слоупи оказался проворнее и опередил его. Прежде чем отдать бумажник Лестеру, он с любопытством посмотрел на водительское удостоверение Джона Лапонта.
- Д-да, - сказал он. - Этто тот с-самый д-дядя.
Он вскочил на свою роликовую доску и хотел отъехать; но Лестер успел схватить его за футболку. Доска выскользнула из-под ног Слоупи, отъехала и, наткнувшись на камень, перевернулась. Майка с надписью на спине ПРИВЕТ ПОКЛОННИКАМ РОКА порвалась у горла, но Слоупи, казалось, не обратил на это внимания. И не удивился такому поведению тренера, и уж нисколько не испугался. Но Лестер этого не замечал. Ему было не до физиогномики. Он был человеком, который под внешним спокойствием и невозмутимостью скрывал бешеный неуправляемый нрав. Дремлющий ураган. Некоторые люди могут всю жизнь прожить, так и не обнаружив в себе эпицентр этого урагана. Лестер же обнаружил его или, скорее, наоборот, тот его обнаружил, и теперь закрутился в вихре. Не выпуская рубашки Слоупи из кулака размером с консервную банку с ветчиной, он приблизил свое взмокшее от пота лицо к лицу заики. Вена на лбу пульсировала все быстрее.
- Что ты хочешь сказать словами \"Тот самый дядя\"?
- Это тот с-самый д-дядя, к-который вст-тречал мисс Рэ-рэт-клифф в п- пятницу п-после шко-олы.
- Встречал после уроков? - хриплым голосом переспросил Лестер. Он так встряхнул мальчишку, что у того зубы выбили дробь. - Ты уверен?
- Да, - подтвердил Слоупи. - Он-ни с-сели в в-вашу м-ма-шину. Д-дядя был з-за р-рулем.
- За рулем? Он сел за руль моей машины? Джон Лапонт вел мою машину, в которой сидела Сэлли?
- Н-ну вот эт-тот дя-дя. - Слоупи ткнул пальцем в фотографию на водительских правах. - Но перед т-тем, как сесть, он-ни поце-це-целовались.
- Неужели? - Лицо Лестера окаменело. - Ты не перепутал?
- Н-неее, - Слоупи кивнул. - Т-т-точно. - На лице его расплылась широкая и довольно похотливая улыбочка.
Вкрадчивым, вовсе не похожим на свой обычный доброжелательно-небрежный (эй-братва-пошли-погуляем), тоном Лестер спросил:
- Он ее поцеловал или она его? Как ты считаешь, Слоупи?
Мальчик с готовностью закивал:
- Она тоже, тренер Пратт. У нее б-было т-такое сла-адкое лицо.
- Сладкое лицо? - Лестер купался в своем новом нежном голосе.
- Ага.
- Сладкое лицо, говоришь?
- Т-точно.
Лестер отпустил Заикалку, как называли его некоторые ребята, и выпрямился. Вена на лбу так колотилась, как будто хотела вылететь наружу. Он улыбался. Улыбка была не из приятных и обнажала такое количество белых крепких зубов, которое казалось неестественным для нормального человека.
Голубые глаза превратились в узкие треугольники. Короткая стрижка встала дыбом..
- Т-тренер П-пратт? - спросил Слоупи, - Ч-то-т-то не т-так?
- Все так, - ответил Лестер, не стирая улыбки с лица. - Все именно так. - В воображении он уже сжимал руками шею лживого католика, самого ярого жополиза Папы Римского, победителя всех плюшевых медведей на свете, вонючего бабника, французского поедателя дерьмовых лягушек, Джона Лапонта. Дырка от задницы, принявшая человеческий облик. Дырка от задницы, которая научила любимую девушку Лестера, умевшую лишь слегка раскрывать губы, когда он целовал ее, делать сладкое лицо.
Да, сначала он разберется с Лапонтом. Тут проблем не возникнет. А как только с этим будет покончено, он поговорит с Сэлли. Или еще что-нибудь сделает.
- И буду прав, как никогда, - сказал он все тем же тихим, почти ласковым тоном и сел за руль \"мустанга\". Машина накренилась влево, когда ее придавили двести двадцать фунтов костей и мышц Лестера Пратта. Он повернул ключ в замке зажигания, заставил двигатель пару раз издать боевой тигриный рык и сорвался с места, взметнув тучи пыли и взвизгнув шинами. Заикалка, кашляя и театральным жестом отмахиваясь от облака пыли и дыма, побрел к своей роликовой доске.
Ворот его майки порвался окончательно, представив на обозрение ожерелье из грязи вокруг шеи. Слоупи улыбался. Он сделал так, как просил мистер Гонт, и все сработало, лучше не бывает. Тренер Пратт взбесился, как бык, которому показали красную тряпку.
Теперь он может пойти домой и полюбоваться своим оловянным чайником.
- Все хорошо, если бы еще т-только н-не з-з-заикаться, - сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. Заика Додд прыгнул на свою роликовую доску и укатил.
15
Шейла никак не могла дозвониться до Генри Пейтона, то линия занята, то связь прерывалась, и как только она преуспела на этом поприще, зазвонил персональный телефон Алана. Шейла отложила сигарету, которую только что вынула из пачки, и сняла трубку.
- Управление шерифа. Касл Рок. Линия связи шерифа Пэнгборна.
- Привет, Шейла, мне надо переговорить с Аланом.
- Полли? - Шейла нахмурилась. Она была уверена в том, что это именно Полли, но никогда не слышала от нее такого тона - холодного, официального, словно говорит секретарь какой-нибудь солидной компании. - Это ты? - Да. Мне нужно поговорить с Аланом. - Слушай, Полли, это сейчас никак невозможно. Он на связи с Генри Пейтоном.
- Поставь меня на очередь, я подожду.
Шейла слегка растерялась.
- Знаешь... тут такое дело... это очень сложно. Алан сейчас на дежурстве, мне пришлось его соединять с Генри.
- Если ты смогла соединить его с Генри, то сможешь соединить и со мной, - холодно настаивала Полли. - Так?
- Да, но... я не знаю, сколько они будут...
- Мне все равно, пусть разговаривают, пока хоть ад не обледенеет. Как только линия освободится, соедини меня сразу же. Я не просила бы тебя об этом, если бы не было срочной необходимости, понимаешь, Шейла?
Шейла это понимала. А еще она понимала, что с Полли что-то происходит, и испугалась за нее.
- Полли, с тобой все в порядке?
Последовала долгая пауза. Затем Полли ответила вопросом на вопрос:
- Шейла, скажи, ты печатала какое-нибудь письмо от Алана в Комитет социальной помощи детям в Сан-Франциско? Или, может быть, просто видела конверт с адресом этого заведения?
Перед глазами Шейлы запрыгали красные точки. Она всегда считала Алана Пэнгборна чуть ли не святым, а Полли, кажется, его обвиняет в чем-то страшном. Она не знала, в чем именно, но понимала, что это серьезно. Не сомневалась в этом.
- Такую информацию я не могу давать всем и каждому, - сказала она и ее собственный тон похолодел градусов на двадцать. - Думаю, тебе лучше спросить самого шерифа.
- Да, ты права. Пожалуйста, соедини меня с ним, как только сможешь.
- Полли, что случилось? Ты злишься на Алана? Ты ведь сама должна знать, он никогда не сделает ничего такого, что бы...
- Я уже ничего не знаю, - сказала Полли. - Прости, если я задала тебе неуместный вопрос. Прошу только, соедини меня с ним как можно быстрее, или мне придется самой отправляться на его розыски.
- Нет-нет, я свяжу, не сомневайся. - Шейла нервничала, понимая, что происходит нечто ужасное. Она, как и многие другие в Касл Рок, считала, что Полли и Алан влюблены, и, как всякая женщина, надеялась, что эта влюбленность завершится счастливо. В сказке... любовь ведь всегда побеждает злые силы. Но теперь она чувствовала, что Полли не просто злится, ей тяжело, больно, она страдает, и в голосе ее звучит еще кое-что. Шейла самой себе боялась признаться, что это кое-что похоже на ненависть.
- Не клади трубку, Полли. Разговор может скоро закончится, и я сразу тебя соединю.
- Хорошо. Спасибо, Шейла.
- Не за что. - Шейла нажала кнопку связи и отыскала свою сигарету. Прикурив, она глубоко затянулась и, задумчиво сдвинув брови, посмотрела на оранжевый огонек в конце сигареты.
16
- Алан? - позвал Генри Пейтон. - Алан, ты меня слышишь? - голос его звучал, как у диктора по испорченному радиоприемнику.
- Да, Генри, я тебя слышу.