— Думаю, еще ее муж, отец Винсента, разглядел в своем сыне что-то такое, что заставило его передать все дела жене. Ему повезло, что он не дожил до того, как его внука обвинили в убийстве.

— Чего ты так сразу-то? — неуверенно пробормотал Танака.

— Как хочешь. Платить все равно придется.

— От Винсента Вестерфилда потребовали доказать невиновность Роба — и тут же появляется свидетель, видевший, как Пол Штройбел заходил в гараж. Неужели старая миссис Вестерфилд на это купится?

— Ну и сука ты!

— Элли, все, что ей необходимо — это другие присяжные, которые пересмотрят дело и вынесут нужный ей вердикт.

Я сняла плащ, аккуратно сложила. На груди еще не высохли дождевые капли. Послюнив палец, я потерла мокрое пятнышко.

— И Винсент Вестерфилд за этим проследит?

— Может, тогда разденешься здесь, сестренка? Стриптиз мне покажешь?

— Давай я расскажу тебе о Винсенте Вестерфилде. Долгие годы он был одержим идеей раз и навсегда уничтожить дух старого Гудзона. Он скупал землю в жилых районах под бизнес-центры. Винсент бы и посреди реки с удовольствием воткнул универмаг, если бы знал, как. Ты думаешь, ему есть дело до судьбы какого-то там Пола Штройбела?

Танака дернул через голову растянутую футболку и стал стаскивать рабочие брюки. Какие же свиньи! — подумала я, глядя на вялый член в венчике седых лобковых волос. Слава богу, маленький! Не люблю здоровых мужиков. После них внутри все болит.

Принесли меню. Я остановилась на фирменном блюде из ягненка. Маркус заказал лосося.

— Нет, так не пойдет, — ответила я мягко, чтобы дальше не обострять ситуацию. — Трахнемся, и все.

За едой я принялась рассказывать ему о своих планах:

Я быстро разделась и легла на дефективный матрас. При виде голой женщины Танака принялся теребить свое хозяйство, надеясь привести его в возбужденное состояние. Двадцать минут прошло. Я взглянула на часы, которые положила рядом. Еще час десять. Впрочем, я надеялась как-нибудь вывернуться и уложиться в пятьдесят минут.

— Когда я увидела по телевизору интервью с Уиллом Небелзом, я сначала хотела опубликовать хотя бы пару статей с моим собственным расследованием. В результате я заключила контракт на целую книгу, в которой я опровергну все, что сейчас пишет Джейк Берн.

— А ну раздвинь-ка… Хочу посмотреть.

— У них в запасе не только Джейк Берн. В распоряжении Вестерфилдов — целая система пропаганды и рекламы, готовая в любую минуту воспользоваться любыми средствами массовой информации. То, что ты видела по телевизору, — только начало, — предупредил меня Лонго. — Не удивлюсь, если скоро они выпустят фотографию Роба в форме скаута-орла.[9]

Я слегка расставила ноги. Все-таки он тихий, можно его чуть-чуть уважить. Не надо перегибать палку, к чему дразнить человека. Так и напроситься можно. И потом, я же его совсем не знаю. Зачем хамить. Как-то в Икэбукуро девушка по вызову убила клиента. Странный случай, но всякое бывает. Клиент ее связал и стал снимать на видео. Потом достал нож и грозился убить. Представляю, как она испугалась. Со мной такого, слава богу, пока не случалось, но кто даст гарантию, что когда-нибудь не попадется такой извращенец? Это страшно, хотя я, может, и хотела бы такой встречи — лишь бы живой остаться. Ночная жизнь учит: страх, пронизывающий до мозга костей, обостряет жизненные ощущения.

Танака все-таки возбудился и стал торопливо натягивать дрожащими пальцами презерватив. Конечно, можно бы и помочь, но раз нет ванной — хрен тебе! Он неожиданно обхватил меня руками и стал грубо и неумело тискать мою грудь.

— Я помню, отец говорил мне, что Роб — негодяй до мозга костей. Но что это за история с ограблением дома его бабушки?

— Ты что! Больно же!

Маркус работал полицейским и обладал отличной памятью на преступления.

Бормоча извинения, Танака тыкался в меня членом. Не дай бог, у него запал кончится, что тогда с ним делать? — с раздражением думала я. Пришлось навести его на цель. Возился он минут десять. Терпеть не могу иметь дело со стариками, копаются еле-еле. Танака с заданием все-таки справился, перевернулся на бок и робко погладил меня по волосам.

— Давно у меня этого не было.

— Бабушка Роба переехала на лето в свой дом в Олдхэме. Однажды посреди ночи она проснулась от какого-то странного шума. С ней постоянно жила служанка, но ее комната в другом крыле. Миссис Вестерфилд открыла дверь и получила выстрел в упор. Нападавшего она не разглядела, но несколько дней спустя его задержали. Он заявил, что его нанял Роб. Сказал, тот пообещал ему десять тысяч долларов, если он прикончит старуху. Ясное дело, никаких доказательств причастности Роба к этому так и не нашли. А что могли значить слова какого-то двадцатилетнего парня, вылетевшего в старших классах из школы и вот с таким вот списком подростковых правонарушений, против Вестерфилда?

— Ну и как? Ничего?

— Потрахаться — это кайф!

— А что толкнуло на это Роба?

А я занимаюсь этим каждый вечер. Желания обмениваться любезностями с Танакой у меня не было, поэтому я быстро встала, оставив на полу разочарованного клиента.

— Деньги. Бабушка завещала непосредственно ему сто тысяч долларов. Миссис Вестерфилд считала, шестнадцать лет — вполне достаточно, чтобы начать разумно распоряжаться деньгами. Она не знала, что Роб сидел на наркотиках.

— А поговорить? Так положено. В старину проститутки всегда так делали.

— И она поверила, что Роб непричастен к ограблению?

— Ишь чего вспомнил! Это когда было? — рассмеялась я, обтираясь бумажной салфеткой и надевая трусики. — Сколько тогда тебе лет, старичок?

— Да. Тем не менее завещание она изменила и вычеркнула оттуда эту сумму.

— Шестьдесят два только что стукнуло.

— Значит, некоторые сомнения зародились у нее уже тогда?

В шестьдесят два — так жить? Я еще раз оглядела его «апартаменты». Жалкая десятиметровая комнатушка. Ванной нет. Общий туалет в коридоре. Не хотела бы я так доживать свой век. Хотя отцу, будь он жив, было бы сейчас примерно столько же. Я вгляделась в лицо Танаки. Тронутые сединой волосы, одрябшее тело. В школе мне казалось, что у меня отцовский комплекс, но это было давным-давно.

Лонго кивнул:

Танака вдруг разозлился:

— И они, вместе с подозрениями, возникшими после убийства твоей сестры, дали свои результаты. Фактически миссис Вестерфилд-старшая попросила своих сына и внука либо спасти честь семьи, либо заткнуться.

— А мать Роба?

— Нечего надо мной смеяться! — крикнул он.

— Еще одна очень милая женщина. Все свое время проводит во Флориде. Занимается дизайном интерьера в Палм-Бич. Хочу заметить, под девичьей фамилией. Причем весьма успешно. Можешь почитать о ней в Интернете.

— Да разве я смеюсь? С чего ты взял?

— Конечно смеешься. Смотришь как на дурака. А я, между прочим, ваш клиент. А ты шлюха. Причем третьесортная. Разделась — смотреть не на что. Кожа да кости. У меня на таких не стоит. Ты меня достала!

— Я сделала себе сайт, — выдала я. Лонго удивленно поднял брови. — Это самый быстрый способ распространения информации. Начиная с завтрашнего дня я каждый божий день буду писать по статье об убийстве Андреа и виновности Роба Вестерфилда и выкладывать их в сети. Я соберу о нем все самые грязные слухи и попытаюсь найти подтверждение каждому из них. Я возьму интервью у преподавателей и одноклассников из его первых двух частных средних школ и колледжа Виллоу, в котором он проучился год. Из школ так просто не выгоняют. И пусть даже на это потребуется уйма времени, но я приложу все возможные усилия, чтобы отыскать медальон, который Роб подарил Андреа.

— Ты хорошо его помнишь?

— Извини. Я и не думала смеяться над тобой.

— Сейчас, конечно, уже не очень. Но я достаточно точно описала его на суде. Копия протокола у меня есть, так что я знаю, что именно я тогда говорила: золотой, в форме сердечка, с тремя синими камушками посередине и выгравированными буквами «Р» и «А» сзади.

Я быстро оделась. Вон как распсиховался! От него чего угодно можно ожидать. Он у себя дома. Сейчас, не дай бог, схватится за нож. Как бы его успокоить? Еще же деньги надо получить.

— Я присутствовал в зале суда, когда ты это рассказывала. Я помню, по твоим словам выходило, что медальон дорогой. Но мне показалось, скорее всего, это одна из тех безделушек, которую можно купить за двадцать пять баксов на любой распродаже в универмаге. А еще за пару зеленых тебе на ней сделают гравировку.

— Сваливаешь уже? Пошла к черту!

— Но вы так и не поверили ни в то, что я нащупала его, когда нашла тело Андреа в гараже, ни в то, что я слышала там чье-то дыханье, ни в то, что медальон исчез до приезда полиции.

— Может, еще позвонишь? У нас сейчас дела не очень. Уж я бы тебе услужила.

— Это как?

— Элли, ты находилась между шоком и истерикой. По твоим показаниям, ты склонилась над телом сестры, поскользнулась и упала на него. Не думаю, что в полной темноте, да еще вся на нервах, ты могла на ощупь опознать медальон. К тому же ты сама говорила, Андреа носила его под блузкой или свитером.

— Ну отсосала бы.

— Тем вечером она надела его. В этом я уверена на все сто. Тогда почему его не было на Андреа, когда приехала полиция?

Ворчливо бормоча что-то себе под нос, Танака запихивал ноги в перекрутившиеся штанины. Взглянул на часы. Оставалось еще двадцать минут с лишним, но мне хотелось поскорее вырваться на свободу.

— Логично предположить, что Роб снял медальон после того, как ее убил. Вся его защита строилась лишь на том, что Андреа — обыкновенная влюбленная в него по уши девчонка, которая его абсолютно не интересовала.

— С тебя двадцать семь тысяч.

— Ладно, хватит об этом на сегодня, — решила я. — Давайте, поговорим о чем-нибудь другом. Расскажите лучше о вашем новорожденном внуке. Думаю, он — это нечто особенное.

— Написано же: двадцать пять. — Уродливо сощурившись — видно, дальнозоркость у старика, — Танака заглянул во флаер нашей конторы.

— Так и есть. — Похоже, Лонго был рад сменить тему не меньше меня.

Подали обед, и детектив принялся рассказывать о своей семьей.

— Тебе разве не сказали? У нас наценка, когда без ванной.

— Марк твой ровесник. Он адвокат. Женился на девушке из Колорадо и сейчас работает там в одной фирме. Ему нравится. Я ушел в отставку два года назад, а прошлой зимой у меня случился сердечный приступ. Теперь самые холодные месяцы мы проводим во Флориде. Подумываем, не продать ли нам коттедж здесь и не прикупить ли домишко где-нибудь в Денвере, чтобы почаще видеть детей, но не сидеть у них на шее.

— Еще чего! Я же подмылся. Ты вроде не жаловалась.

— Мы с матерью прожили в Денвере около года.

Я только пожала плечами. Не объяснять же ему, что я только и мечтаю побыстрее отмыться от «удовольствия», которое с ним получила. Ну что за твари эти мужики! Только о себе.

— Ты довольно долго живешь в Атланте, Элли. Она стала для тебя домом?

— Дорого, — пожаловался Танака.

— Ну хорошо. Давай двадцать шесть.

— Атланта — большой город. У меня там много хороших друзей. Мне нравится моя работа. Правда, если нашу газету все-таки продадут — есть такие разговоры, — не факт, что я там останусь. Может, когда-нибудь мне наконец захочется пустить корни и остановиться на одном месте. Но пока что нет. Мне все время кажется, что у меня есть какое-то незаконченное дело. Вы когда-нибудь в детстве сбегали в кино, не доделав домашнюю работу?

— Ладно. Ой, погоди! Еще же время осталось.

— Бывало.

— Думаешь, за двадцать минут у тебя еще разок получится?

— А вы получали удовольствие от фильма?

Прищелкнув языком, он полез за кошельком и отсчитал тридцать тысяч. Я дала четыре тысячи сдачи, быстро сунула ноги в туфли, пока не передумал, и выскочила за дверь. Дождь не переставал. Всю дорогу в такси, рассекавшем потоки воды, я думала о том, как все погано. Ко мне относились как к вещи, неодушевленному предмету. И в то же время боль, которую мне это причиняло, могла быть и сладостной. Лучше, если я сама буду воспринимать себя как вещь. Но тогда мое положение в фирме станет помехой. Там я не какая-то вещь, а Кадзуэ Сато.

Я не стала доезжать до самой конторы и прошла оставшееся расстояние пешком, чтобы сэкономить. Получу за такси туда и обратно, как от двери до двери, по квитанциям от водителей, а сэкономленные двести иен — себе в карман.

— Давно это было, но, думаю, нет.

— Вот и мне нужно доделать домашнее задание, чтобы фильм мне понравился, — пояснила я.

В Маруяма-тё, у статуи Дзидзо, я увидела Леди Мальборо. Ее так называли из-за тонкого белого джемпера с логотипом «Мальборо», который она носила не снимая. В конторе ее хорошо знали; было ей лет шестьдесят. Похоже, она слегка чокнутая, потому что все время ошивалась у Дзидзо и заговаривала с проходившими мимо мужиками. Сквозь насквозь промокший джемпер просвечивал черный лифчик. Вокруг пусто, никого, но Леди Мальборо упорно маячила у статуи, как призрак. Меня тоже ждет такой финал? Выпрут из конторы — останется только самой ловить клиентов на улице. Гоня от себя эту ужасную мысль, я смотрела на Леди Мальборо.

Уезжая, я выключила свет, поэтому, когда мы вернулись к миссис Хилмер, здание гаража выглядело мрачным и покинутым. Несмотря на мои протесты, Маркус проводил меня до двери. Он подождал, пока я найду ключ, открою дверь и войду внутрь, а потом строго сказал мне:

В контору я вернулась без чего-то двенадцать. Вечер выдался неудачный, поэтому народ в основном уже разошелся по домам. Остались только Скандалистка и парень на телефоне. Я отдала ему десять тысяч, еще тысячу сдала в общак, из которого покупались «снэки» и напитки. Такое правило для всех, кто получил с клиента. С Танаки удалось сорвать лишнюю тысячу, она-то и пошла в общак. Так что с меня не убыло. Я тихонько рассмеялась. Дежурный поднял на меня глаза:

— Закрывай дверь на два оборота.

— Юри-сан! Звонил твой клиент. Ты взяла с него лишнюю тысячу? Злой как черт. Кричит, мы так не договаривались. Ты за ванную его так?

— Это так необходимо? — недоуменно спросила я.

— Элли, цитируя тебя же: «Берегитесь! Вы выпускаете убийцу».

— Прошу прощения.

— Верно.

Вот ведь гад! Внутри я закипела от злости, представив его трусливую дряблую рожу. Тут на меня напустилась Скандалистка:

— Тогда послушай хотя бы сама себя. Я не прошу тебя оставить Вестерфилда в покое, я лишь хочу, чтобы ты соблюдала осторожность.

— Это ты мой зонтик увела? Думаешь, мне больше делать нечего, как торчать здесь и ждать, пока вернешься? Хватаешь чужие вещи!

Я вернулась домой как раз к десятичасовому выпуску новостей. Одним из главных сообщений было то, что Роба Вестерфилда выпускают утром из тюрьмы и что днем он даст интервью журналистам в доме своей семьи в Оддхэме.

— Ой! Извини. Я только на время…

Ни за что на свете не пропущу это событие, подумала я.

— Что толку от твоих извинений! Это ты специально, я знаю! Отомстить решила?

Я униженно бормотала извинения, пока взъевшаяся на меня Скандалистка не выскочила на улицу, бросив с порога на прощание:

18

— Ну ладно, пока.

В ту ночь я долго не могла заснуть. Я дремала и снова просыпалась, зная, что с каждым щелчком часовой стрелки приближается миг, когда Роб Вестерфилд выйдет на свободу.

Я тоже быстро засобиралась, чтобы не опоздать на последнюю электричку.



Я не могла заставить себя не думать о нем и о том событии, из-за которого Роб на двадцать два года отправился за решетку. Чем ближе он был к свободе, тем живее вставали передо мной мать и Андреа. Если бы только… Если бы только… Если бы…

Хватит, кричала часть меня. Иди дальше, оставь все это в прошлом. Я знала, во что превращаю свою жизнь, знала и не хотела этого.

На Сибуя я села на электричку в 12.28 до станции Фудзимигаока, линия Инокасира. На Мэйдаймаэ пересела на линию Кэйо и сошла на Титосэ-Карасуяма. От станции до дома десять минут пешком. Из-за этого несчастного дождя настроение было хуже некуда. Я вдруг остановилась посреди дороги: зачем все это? Что я делаю? Целый вечер просидела в конторе, а заработала всего пятнадцать тысяч. Я запланировала откладывать по двести тысяч в неделю, но такими темпами ничего не выйдет. В месяц нужно восемьсот — девятьсот тысяч, за год — десять миллионов. К сорока годам должно накопиться сто миллионов. Мне доставляет удовольствие копить, видеть, как прирастают деньги. В каком-то смысле сейчас для меня это значит столько же, сколько раньше значила учеба.

Часа в два ночи я встала, заварила чашку какао и уселась его пить возле окна.

Лес, отделявший наш дом от поместья старой Вестерфилд, протянулся и мимо владений миссис Хилмер. Там он стоит и по сей день, служа надежной защитой ее спокойствия. Я подумала, что могла бы сейчас пробраться через лес, как тем вечером Андреа, и выйти на другую сторону, к гаражу-«убежищу».

2

[Месяц][день]

Теперь несколько акров земли вокруг дома Вестерфилдов отделял высокий забор, а на территории наверняка установили сигнализацию, извещавшую хозяйку о любом постороннем — пусть даже пятнадцатилетней девочке. Да и в девяносто два, как правило, люди много не спят. Любопытно, бодрствовала ли сейчас миссис Вестерфилд, с нетерпением ожидая, когда ее родная кровиночка выйдет на свободу, и вздрагивая в преддверии всей будущей шумихи? Бабушка Роба жаждала отбелить и спасти честь семьи, не меньше чем я стремилась не дать затоптать в грязь Пола Штройбела и доброе имя Андреа.

Сибуя: YY, 14 000 иен

Сибуя: WA, 15 000 иен

Андреа была невинной влюбленной девушкой, чья страсть к Робу Вестерфилду быстро обернулась страхом. Именно этот страх и вынудил ее сбежать тем вечером в «убежище». Она боялась не встретиться с Робом, когда он приказал ей прийти.



В школе высшей ступени я влюбилась в парня по фамилии Кидзима, сына преподавателя биологии в славном семействе учебных заведений Q. Он был на год младше. Крутой тип с ангельским личиком. Я писала ему письма, караулила на каждом углу. Зачем? Глядя с сегодняшней колокольни, я не могу найти ответа. Тратила столько усилий, лезла из кожи вон, чтобы хоть немного ему понравиться, а он все время проводил со своей одноклассницей, красоткой Юрико. Я училась с ее старшей сестрой, совершенно бесцветной личностью, не имевшей с младшей ни малейшего сходства. Подруги любили позлословить на ее счет:

Чем больше я думала в эти предрассветные часы, тем яснее понимала, что где-то в глубине подсознания я всегда знала, что сестра боится Роба, и, в свою очередь, опасалась за нее. Я снова увидела Андреа в тот самый вечер и вспомнила, как, скрывая слезы, она застегивала на шее медальон.

— Ишь ты, нос задирает — отец у нее, видите ли, иностранец. Лучше бы на себя посмотрела… Да, какая-то ненормальная. Еще бы! Сестра такая красавица, вот она и сдвинулась на этой почве.

В школе высшей ступени парни и девчонки учатся раздельно, и после уроков Кидзима обязательно дожидался Юрико. Они уходили из школы вдвоем. Мне было страшно обидно, и я решила учебой доказать им, что кое-что значу. Цену себе ты можешь повысить только сама, говорил отец. Чем больше положишь сил, тем больше отдача.

Она не хотела встречаться с ним, но ее приперли к стенке. В моем списке появилось еще одно «если бы только»: если бы только Андреа пошла к родителям и призналась им, что встречается с Робом. В этот момент мы поменялись ролями, и я почувствовала себя старшей сестрой.

Когда я поступила в университет Q. на экономический факультет, как и хотела, Кидзиму и Юрико исключили из школы. Так им и надо! На них настучала сестра Юрико, которая прямо-таки помешалась от ревности. Их обвинили в аморальном поведении. Юрико спала с мужчинами и брала с них деньги. Хороша школьница! И я думала, что мой отец прав. Кто настойчиво идет к своей цели, как я, непременно добьется большего, чем какая-нибудь пижонка, с которой носятся с самого рождения.

Однако, как ни странно, сейчас я иду тем же путем, который выбрала для себя Юрико. Днем в фирме, работаю, занимаюсь важными делами, а вечером делаю то же, что делала она. Днем была прилежной ученицей, ходила в спортивные секции, а по вечерам порхала с цветка на цветок. Интересно, как так получилось? Выходит, отец неправильно учил меня жить? Я посмотрела на его фотографию, стоявшую на крышке видавшего виды пианино. Эту же карточку мы выставили, когда он умер. В костюме с иголочки, он стоит в торжественной позе на фоне здания, где находилась его фирма. Отца я любила. Почему? Да потому что дороже меня у него никого не было. Он меня обожал; он, как никто другой, мог оценить мои способности и очень жалел, что я родилась не мальчиком.

Я снова легла в кровать и, то засыпая, то просыпаясь, провалялась до семи утра. К тому времени как по телевизору показали отъезд Роба из тюрьмы Синг-Синг на ожидавшем его у выхода лимузине, я уже сидела перед экраном. Репортер телеканала, который я смотрела, сделал акцент на том, что Вестерфилд всегда отрицал свою вину в этом преступлении.

— Ты самая умная в нашей семье.

В полдень я снова включила телевизор, чтобы не пропустить явление Робсона миру.

— А мама?

Он давал интервью в библиотеке родового поместья Вестерфилдов в Олдхэме.

— Мама, выйдя замуж, перестала учиться. Даже газет не читает, — прошептал мне на ухо отец, будто мы с ним заговорщики.

Диван, на котором сидел Роб, стоял перед стеллажом с книгами в кожаных переплетах, которые, как я понимала, должны подчеркнуть ум и образованность Вестерфилда-младшего. На нем был желтовато-коричневый кашемировый пиджак, рубашка-поло с открытым воротом, темные брюки и мягкие кожаные туфли. Роба и раньше считали симпатичным, а с годами его красота стала более зрелой. Ему достались аристократические черты отца, которые больше не портила презрительная усмешка, проскальзывавшая на всех ранних фотографиях — Роб научился ее скрывать. В корнях его темных волос кое-где уже проглядывала седина. Роб сидел, сложив руки перед собой и слегка наклонившись вперед. Его поза выражала расслабленное спокойствие и внимание.

Было воскресенье, мать возилась в саду с цветами. Тогда я готовилась к экзаменам в школу высшей ступени.

— Отличные декорации, — прокомментировала я вслух. — Не хватает только лежащей в ногах собаки.

Глядя на Роба, я ощутила прилив злости.

— Ну ты скажешь! Как же не читает, когда читает?

Интервью брала Коринн Сомерс, ведущая «Невыдуманных историй», популярной телепередачи, идущей сразу по нескольким телеканалам вечером в пятницу. Коринн начала с небольшого вступления:

— Только что вышедший на свободу после двадцати двух лет тюрьмы… который всегда заявлял о своей невиновности… будет пытаться отстоять свое доброе имя…

— Только последние страницы про всякую ерунду — да телепрограмму. Экономика и политика ее не интересуют, она в этом совершенно не разбирается. Кадзуэ, ты должна устроиться в хорошую фирму. Там, в окружении умных мужчин, у тебя будет стимул для развития. Замуж выходить не обязательно. Живи здесь. Ты — светлая голова, многим парням можешь дать фору.

Давай дальше, подумала я.

— Роб Вестерфилд, вопрос, конечно, банален, но каково чувствовать себя свободным человеком?

Я была уверена, что замужество и домашнее хозяйство делают женщину посмешищем, и не хотела, чтобы меня постигла такая участь. Уж если выходить, то за умного, такого, кто способен оценить мою голову. Но умные мужчины совсем не обязательно выбирают умных женщин. В то время я еще этого не понимала. Отношения у моих родителей были не очень, мне казалось, что вина здесь лежит на матери — она недостаточно умна и ничего не делает, чтобы подтянуться к отцовскому уровню. Мать относилась к отцу с уважением, показывала, что знает свое место, но в душе, на мой взгляд, ни во что его не ставила и считала деревенщиной.

На его губах играла теплая улыбка. Темные глаза под красиво очерченными бровями буквально светились от удовольствия и радости.

— Невероятно, чудесно. Я уже слишком взрослый, чтобы плакать, но я с трудом сдерживаю слезы. Хожу по дому и радуюсь. Это так здорово, когда ты можешь делать самые обыкновенные вещи. Например, пойти на кухню и налить вторую чашку кофе.

— До того как мы поженились, отец даже сыра никогда не видел. Я поставила на завтрак сыр, а он его понюхал с серьезным видом и спрашивает: «Это что такое?» Я чуть не упала.

— Как я понимаю, какое-то время вы поживете здесь?

— Без сомнения. Отец обустроил для меня роскошную квартиру неподалеку от своего дома. К тому же я хочу работать с нашими адвокатами, чтобы как можно скорее добиться пересмотра дела. — Роб посмотрел в камеру. Его глаза выражали честность и искренность. — Коринн, меня могли досрочно освободить еще два года назад, если бы я признался, что убил Андреа Кавано и сожалею об этом ужасном поступке.

Мать смеялась, рассказывая об этом случае, но смех ее мешался с презрением. Она выросла в Токио, в Ёёги, в ее семье все были государственными чиновниками или адвокатами, отец же приехал из какого-то захолустного городишка в Вакаяме. Представьте, каких трудов ему стоило выбиться в люди и поступить в Тодай? После университета он устроился в фирму, стал работать в финансовом отделе. Каждый гордился своим: отец — тем, какой он умный и ученый, мать — своей семьей.

— Вас не одолевало искушение так поступить?

— Ни на минуту, — отрезал он. — Я всегда настаивал на том, что невиновен, и теперь, благодаря Уиллу Небелзу, у меня наконец-то появился шанс это доказать.

А я? Окончила университет Q., получила работу в аналитическом отделе крупной компании. Стройная, модная, не обделенная мужским вниманием. У меня есть все! Днем работаю в уважаемой фирме, на хорошем счету, вечером — на сексуальном фронте. Другое лицо, никому не известное. Супервумен, да и только! — подумала я, усмехаясь про себя.

Слишком многое было поставлено на карту, но об этом ты им не скажешь, подумала я. Бабушка лишила бы тебя наследства.

— В вечер, когда убили Андреа Кавано, вы ездили в кино.

— Кадзуэ! Что ты делаешь? — услышала я сердитый окрик матери.

— Да, именно, и я сидел там до окончания фильма в девять тридцать. Моя машина стояла на парковке сервисной станции больше двух часов, а из центра города до дома моей бабушки — минут двенадцать езды. У Пола Штройбела был доступ к моей машине, а с Андреа он глаз не сводил. Даже ее сестра признала это на суде.

Задумавшись, я не заметила, что пролила на себя кофе. На моей синтетической юбке расплывалось коричневое пятно. Мать бросила мне кухонное полотенце, я принялась тереть пятно, но сделала только хуже. Отложив полотенце, развернула газету.

— Билетерша из кинотеатра помнит, как вы покупали билет.

— Не хочешь переодеться? — не глядя на меня, спросила мать и стала убирала со стола посуду после сестры. Она всегда готовит ей завтрак: тосты, яичницу и кофе. Сестра уже убежала — у нее смена на фабрике. У меня график гибкий, работа в основном с полдесятого до полпятого. Раньше половины девятого можно не выходить.

— Верно. В качестве доказательства у меня есть даже корешок.

— Не буду. На синем не видно.

— Тем не менее никто не видел, как вы выходили из кинотеатра после сеанса.

Послышался нарочито громкий вздох. Я подняла голову:

— Никто этого не помнит, — поправил Роб. — Так точнее.

— Что?

На секунду я заметила раздражение, промелькнувшее за его дружелюбной улыбкой. Я опустилась на стул.

— Мне кажется, тебе надо больше обращать на себя внимания. Все время ходишь в одном и том же.

Остаток передачи напоминал интервью с только что освобожденным заложником.

Я вспыхнула:

— Мы знаем, что вы хотите спасти свое доброе имя, а чем еще вы планируете заняться?

— Это мое дело. Оставь меня в покое.

Но мать не успокоилась и, помолчав немного, продолжала:

— Съездить в Нью-Йорк. Поужинать в ресторане, которого, скорее всего, двадцать два года назад не было и в помине. Конечно же, путешествовать. Найти работу. — Его лицо озарила теплая улыбка. — Встретить свою единственную. Жениться. Завести семью, детей.

— Я не хотела об этом говорить, но, видно, придется. В последнее время ты поздно приходишь домой. Что это такое? Никогда так не красилась, похудела, не ешь ничего.

Завести семью, детей. Всего этого у Андреа уже не будет.

— Ем.

— Что у вас сегодня на обед, и кто соберется за вашим столом?

— Только мы четверо — мать, отец, бабушка и я. Мы снова хотим ощутить себя одной семьей. По моей просьбе обед будет самым простым — салат из креветок, грудинка, жареный картофель, брокколи.

Я с хрустом разгрызла таблетку «джимнемы», запила кофе. «Джимнема» — средство для похудения. В последнее время его многие пьют. Говорят, растительные вещества, которые в него входят, расщепляют лишний жир. Я покупаю таблетки в ночном магазине, они у меня вместо завтрака.

А как же яблочный пирог, удивилась я.

— Это же лекарство! Как же без еды? Заболеешь.

— И яблочный пирог, — добавил Роб.

— А заболею — денег приносить не стану, да? — уколола ее я.

— И, наверное, шампанское.

В ответ мать снова тяжело вздохнула. Она все больше походила на старуху. От нее и пахло старухой. Редкие волосы, лицо с широко расставленными глазами, как у камбалы.

— Ты превратилась в чудовище. Мне жутко.

— Конечно.

Я продолжала читать газету, стараясь не обращать внимания на мать. Мне через десять минут на работу. Почему я должна слушать весь этот бред? Какой толк, какая польза? Я вдруг поняла, что мать мне не нужна. Я подняла на нее взгляд:

— Как я вижу, у вас много замечательных планов на будущее, Роб Вестерфилд. Мы все желаем вам удачи и надеемся, что на следующем слушании вы сможете доказать свою невиновность.

— Отчего тебе жутко?

И это журналистка? Я стукнула по кнопке на телевизионном пульте и пошла к кухонному столу, на котором меня ждал ноутбук. Я вышла в сеть на свой сайт и принялась писать:

Она вынула из газеты рекламный листок, разрезала ножницами пополам и положила рядом с телефоном — вдруг что-нибудь придется записать. Вот до чего доводит скупость. Столько лет экономила, экономила — и вот результат. Не стало отца, приносившего в дом деньги, — и мать, так гордившаяся раньше своим происхождением, сделалась ужасной скрягой.


«Роб Вестерфилд, признанный виновным в убийстве пятнадцатилетней Андреа Кавано, только что вышел на свободу, где его уже ждут жареное мясо и яблочный пирог. Процесс отбеливания репутации этого убийцы уже начался за счет доброго имени его юной жертвы и Пола Штройбела, тихого, работящего парня, на долю которого и так выпало немало трудностей и который не должен снова страдать».


Неплохо для начала, решила я.

— Чем это я чудовище?

— Чем ты занимаешься по вечерам? Я с ума схожу. Об этом даже думать не хочется. Откуда это? — Мать показала на синяки у меня на запястьях. — С тобой происходит что-то ужасное.

19

— Все! Я пошла.

Каждый день из исправительного учреждения Синг-Синг выпускают заключенных, закончивших отбывать свой срок или получивших досрочное освобождение. На выходе им выдают джинсы, ботинки, куртку и сорок долларов, и, если их не забирает кто-то из друзей или членов семьи, подвозят до автобусной остановки или вручают билет на поезд.

Я посмотрела на часы и поднялась со стула, хлопнув газетой по столу. Мать закрыла руками уши. Я вышла из себя:

Железнодорожная станция расположена в кварталах четырех от тюрьмы. Вышедший на свободу доходит до нее пешком и садится на поезд, едущий на север или на юг.

— Не нравится?! Ничего, потерпишь! На мои деньги живешь — никуда не денешься.

Конечный пункт в южном направлении — Манхэттен. В северном можно доехать до штата Нью-Йорк и Буффало.

— Как это — «никуда не денешься»?

Я подумала и решила, что любой заключенный, выпущенный в эти дни из Синг-Синг, наверняка знает что-то о Робе Вестерфилде. Поэтому с утра пораньше я оделась потеплее, припарковалась у железнодорожной станции и зашагала к тюрьме.

— А так! Я буду делать что хочу, а ты будешь молчать.

У ворот Синг-Синг царит постоянное оживление. Я заглядывала в статистику и знала — здесь содержатся около двадцати трех сотен человек. К сожалению, не только они носят джинсы, ботинки и куртки. Смогу ли я отличить работника тюрьмы, идущего домой после смены, от недавно освобожденного заключенного? Вряд ли.

Выплеснула злость на мать — и сразу полегчало. Когда меня приняли в ту же фирму, где работал отец, я очень гордилась, что могу содержать мать и сестру. Теперь же они для меня — обуза. С отцом случился удар, когда он был в ванной. Оказали бы ему вовремя помощь, может, и спасли бы. Почему мать этого не сделала? Она же была дома. Зачем так рано ушла спать? Это она виновата в смерти отца.

Предугадав эту проблему, я сделала табличку из картона и встала с ней у ворот. На табличке я написала: «Журналистка ищет любую информацию о только что вышедшем на свободу Робсоне Вестерфилде. Вознаграждение гарантировано». Затем мне пришло в голову, что человеку, выезжающему из тюрьмы на машине или такси, или просто не желающему, чтобы кто-то видел его со мной, будет проще связаться со мной по телефону. Поэтому в последнюю минуту я добавила к надписи большими крупными цифрами номер своего сотового — 918-555-1261.

Когда он умер, на меня будто свалился тяжелый камень — надо было кормить семью. Я набрала учеников и целыми днями бегала из одного дома в другой. А что же мать? Она не делала ничего. Только крутилась вокруг своих дурацких цветов. Старая бесполезная квочка! Я с пренебрежением посмотрела на нее.

Стояло холодное ветряное утро. Первое ноября. День Всех Святых. С тех пор как умерла моя мать, я ходила к мессе разве что по большим праздникам, вроде Рождества или Пасхи, когда даже нерадивые католики вроде меня, заслышав колокола, с неохотой плетутся в церковь.

— Смотри опоздаешь. — Мать произнесла эти слова, не глядя на меня, хотя лицо ее говорило другое: «Шла бы ты отсюда с глаз долой!»

Там я автоматически выполняю ритуал. Послушно опускаюсь на колени и стою среди остальных, но никогда не присоединяюсь к молитвам. Я люблю петь, и иногда, когда голоса прихожан сливаются с хором, у меня в горле сжимается болезненный комок. На Рождество звучат радостные гимны — «Слушайте, как поют ангелы» или «Далеко в яслях». На Пасху — победные песнопения — «Иисус Христос сегодня воскрес». Но мои губы всегда сжаты. Пусть другие славят Господа в экстазе!

Я накинула плащ, повесила на плечо сумку. Провожать меня мать не стала. Сколько ни работай, сколько ни приноси денег, все равно никто не оценит. Отца-то все время провожала. До самого порога. Сунув ноги в запыленные черные «шпильки», я вышла из дома. Хотелось спать, я вся была вялая и разбитая, ноги слушались плохо и с трудом донесли меня до станции. Я поглядела на запястья в синяках. Вчерашний клиент крепко связал мне запястья — он оказался любителем садо-мазо. Иногда попадаются такие типы. С них я беру больше: «За странные привычки платить надо. Десять тысяч — и пожалуйста».

Раньше я злилась на Бога. Теперь осталась одна усталость. Так или иначе, ты забрал их всех, Господь. Ну что, теперь ты доволен? Когда по телевизору показывают, как бомбардировки сметают с лица земли тысячи людей, как сотни семей погибают от голода в лагерях для беженцев, я знаю, что должна радоваться — ведь мне повезло больше, чем им, и у меня есть то, о чем они даже не мечтали. Я понимаю это разумом, но не сердцем. Господи, давай заключим сделку. Оставим друг друга в покое.

На работе меня совсем разморило. Я пошла в конференц-зал и прилегла на стол. Все же лучше, чем на полу. Кто-то сунулся в комнату, но, увидев меня на столе, тут же закрыл дверь. Потом обязательно пойдут разговоры, но мне было наплевать.

Я простояла с табличкой часа два. Большинство входящих и выходящих через ворота провожали ее любопытным взглядом, но лишь пара человек подошли ко мне поговорить. Один из них — большой неуклюжий мужчина лет сорока в кепке с опущенными для тепла ушами — раздраженно бросил:

Поспав часок, я вернулась на место. Увидев меня, Камэи быстро прикрыла рукой какие-то листки. Понятно! Междусобойчик собирается. Я на их мероприятия не хожу, они это знают и меня не зовут. Но мне захотелось поиздеваться над Камэи, и я спросила:

— Это что у тебя?

— Леди, вам что, больше делать нечего, как расследовать дело этого подонка? Время девать некуда?

Ответ у нее был готов — она показала мне листок:

— Сато-сан, какие у вас планы? На следующей неделе у нас мероприятие…

Из него удалось выудить только то, что он работал в тюрьме. Сообщить мне свое имя он отказался.

— Когда?

Тем не менее я заметила, что некоторые прохожие, в том числе и, судя по виду, персонал, внимательно изучают мою табличку, как будто пытаясь запомнить номер телефона.

— В пятницу.

В десять часов, продрогнув до костей, я наконец сдалась и побрела обратно на стоянку к железнодорожной станции. Я уже стояла у передней дверцы своего автомобиля, когда ко мне подошел какой-то мужчина — на вид лет тридцати, костлявый, с узкими губами и нездоровым взглядом.

Я кожей почувствовала, как застыл воздух в офисе. Все, затаив дыхание, ждали, что я отвечу. Я кинула взгляд на завлаба. Тот уткнулся в компьютер, делая вид, будто печатает.

— Что ты пристала к Вестерфилду? — выпалил он. — Что он тебе сделал?

— Боюсь, не смогу.

На мужчине были джинсы, куртка и ботинки. Неужели его только что выпустили из тюрьмы, и он пошел за мной?

Воздух возобновил циркуляцию. Камэи с запинкой ответила:

— Вы его друг? — спросила я наконец.

— Ой как жалко!

Камэи любила пошиковать. Сегодня пришла в брючном костюме из блестящей ткани и белоснежной блузке, открывающей шею, на которой болталась золотая цепочка. В нашей фирме на общем скромном фоне она, конечно, выделялась, да и на улице, наверное, могла кому-то показаться «успешной». Я сравнивала ее с собой, со своей ночной жизнью, и прямо-таки раздувалась от сознания собственного превосходства.

— А тебе что?

— Э-э, Сато-сан, вы ведь ни на одном нашем мероприятии не были?

Камэи вдруг решилась на контратаку, но ответа не получила. Я спряталась от нее за кипами бумаг, а она, видно, поняла, что сказала лишнего, — затыкая уши берушами, я услышала:

У любого нормального человека, когда к нему подходят слишком близко — буквально «нос к носу» — срабатывает защитная реакция, и он инстинктивно отступает. Я уперлась спиной в машину, и этот парень навис надо мной. Краем глаза я с облегчением заметила въезжающий на парковку фургон. В голове промелькнуло, случись что, мне хотя бы есть к кому бежать за помощью.

— Извините.

Вообще-то однажды я все-таки была на корпоративном мероприятии. Когда меня приняли в фирму. Собралось, по-моему, человек сорок. Место сбора — кабак по соседству с офисом. Я пошла, потому что думала, что это вроде как продолжение работы. Новичков в компанию пришло с десяток, из них университет окончили только я и еще одна девчонка.

— Я хочу сесть в свой автомобиль, а вы мне мешаете, — попыталась образумить его я.

Женщин с университетским образованием в фирме было совсем мало. Из ста семидесяти новых сотрудников — всего семеро. Специальных должностей или отдела для таких личностей в фирме не предусматривалось, и я полагала, что нас посадят на такую же работу, какой занимаются окончившие университеты сотрудники-мужчины. Но получилось так, что меня и еще одну девчонку — она, как и Камэи, имела диплом Тодая — определили в аналитический отдел, и я поняла: нас приняли за ценных кадров. Девчонку, по-моему, звали Ямамото, хотя точно не помню. Она проработала неполных пять лет и уволилась. А я решила для себя, что всю жизнь буду работать в одной компании и заменю в ней отца. Думала, мои знания и воспитание найдут здесь наилучшее применение.

И что я увидела на междусобойчике? Все — и те, кто со стажем, и новички — напились, распоясались. Особенно меня шокировало, как мужики поглядывали на девчонок, только пришедших в компанию. Оценивали, как на рынке. Особой популярностью пользовались ассистенточки, у которых за спиной один колледж. Мы сидели с выпускницей Тодая, оглушенные шумом и пьяными выкриками. Другие девчонки заливались вместе со всей компанией визгливым смехом — видно, уже привыкли к таким сборищам. Скоро начались выборы «мисс», в которых участвовала вся мужская половина.

— Роб Вестерфилд был образцовым заключенным. Мы все равнялись на него. Ну, и сколько ты мне заплатишь за эту информацию?

— Ну, так кто же поедет с нами на море?

Функции организатора взял на себя один тип, работавший в фирме уже пять лет. Все, как по команде, включая присутствовавших завов, стали тянуть руки, голосуя за своих кандидаток. В конце концов выбрали ассистентку из планового отдела. Потом стали выбирать других: кого взять на концерт, кого в парк на прогулку и так далее. Под конец дошло до выборов жены.

— Пусть он вам платит. — Я развернулась и, отодвинув парня плечом, быстро нажала на брелок, открыла замок и рванула за ручку.

— Кого бы вы взяли в жены? — заорал ведущий. Единогласно сошлись на тихой и застенчивой ассистентке.

— Нет, вы только посмотрите! — обернулась ко мне выпускница Тодая, ожидая поддержки.

Мужчина даже не попытался меня остановить, но, прежде чем я захлопнула дверь, бросил:

Я не ответила. Меня словно вдавило в подушку, на которой я сидела как оглушенная. Мечты, иллюзии рассыпались. Люди, которые на работе выглядели хорошими специалистами, тупо напивались и несли полную чепуху.

— Разреши я дам тебе бесплатный совет. Сожги свою табличку.

— Ого! У нас еще резерв есть! — Один парень, которого приняли вместе с нами, ткнул пальцем в нашу сторону. — Как насчет Ямамото-сан?

Члены «избирательной комиссии» нелепо замахали руками в показном испуге:

— Нет, Ямамото-сан очень умная. Куда нам до нее!

И покатились со смеху. Ямамото относилась к типу красивых женщин, к которым не знаешь как подступиться. Обведя компанию холодным взглядом, она лишь пожала плечами.

— А Сато-сан? — предложил один новичок, обращаясь к побагровевшему от выпитого мужику из исследовательского отдела.

20

— Ты с Сато-сан поосторожней. Она не просто так к нам попала. У нее блат, связи.

Я считала, что меня взяли на работу из-за личных качеств — способностей, усидчивости. Но другие, как выяснилось, думали иначе. Так я впервые в жизни поняла, что рассчитывать на признание не приходится.

Вернувшись в гостевой домик миссис Хилмер, я с головой зарылась в старые газеты матери. Для моего расследования жизни Роба Вестерфилда они оказались просто бесценным кладезем информации. В нескольких статьях я откопала упоминание двух частных средних школ, в которых учился Роб. Первая, Арбинджер Припэратори, Массачусетс, — одно из самых элитных учебных заведений страны. Любопытно, что в ней Роб задержался всего полтора года, а потом его перевели в Кэррингтон, Род-Айленд.

Так как я ничего не знала о Кэррингтоне, я залезла в Интернет. Судя по их сайту, академия Кэррингтон являлась частным загородным школой-пансионом, настоящим раем, благодаря гармоничному симбиозу занятий, спортивных мероприятий и дружественной атмосферы. Но за привлекательными описаниями всех прелестей этого заведения, проглядывала грустная правда жизни: это школа для «учеников, которые пока еще не раскрыли свой академический и социальный потенциал», для «тех, у кого возникают некоторые трудности с адаптацией к дисциплине и учебе». Другими словами, для трудных подростков.

Прежде чем разместить на своем сайте запрос, что я ищу одноклассников или бывших сотрудников Кэррингтона, которые могут предоставить информацию о школьных днях Роба, я решила лично заехать в оба заведения. Я позвонила в школы и объяснила, что я журналистка, которая пишет книгу об их бывшем ученике, Робсоне Вестерфилде. И там, и там я попала в кабинет директора. В Арбинджере меня тут же перевели в отдел по связи со СМИ и соединили с Крейгом Паршеллом.

Мистер Паршелл сразу сообщил, что не в их правилах обсуждать бывших или нынешних учащихся с прессой.

Я пошла напролом:

3

— Но ведь вы дали интервью о Робсоне Вестерфилде Джейку Берну?

Я хочу победить. Хочу победить. Хочу победить.

Повисла долгая пауза, и я убедилась, что права.

Я хочу быть первой. Хочу, чтобы меня уважали.