И вскоре уже проступила из тёмного круговращенья повозка и окружающие её силуэты всадников. Ярослав что было сил закричал, даже и руками замахал (в результате чего едва не повалился), и как раз в это время был замечен Ярославом и Олей. 

* * * 

Алеша неистово барабанил к ямщику:

– Остановите, откройте немедленно!

– Остановите, и бегите, пока живые! – подхватил его крик Свист, и захохотал (однако ж, никому кроме него не было весело)

– Что такое, что за дело? – раздался сердитый голос ямщика.

– Остановите, там пёс мой! – возопил Алеша.

– Не велено останавливаться! – ответил ямщик. Эй! Эй! – засвистел кнут и кони кажется припустили еще быстрее

Алеша вновь забарабанил, но тут один из охранников отстранил его:

– Ведь не велено же! Сиди!.. Или хочешь, чтобы как Свиста тебя заковали?..

Ледяная игла пронзила Алёшино сердце, в глазах потемнело – его полный неожиданной ненависти взгляд метнулся по охранникам:

– А, может и верно Свист говорит, что вам эта повозка гробом станет! Ведь дрожите же, бледнеете, значит чувствуете что–то!

– Ещё как станет! – в злом восторге воскликнул Свист. – А ты дельный парень! Да–а… Хороший из тебя разбойник выйдет…

– Молчать! – сверкнул глазами охранник.

В это время Жар настиг последнего из всадников, и в несколько прыжков обогнал и его и следующего – и пса, и его наездника заметили, выхватили клинки, и вот уже сверкнули тёмными, смертоносными молниями – Жар умудрился увернуться по меньшей мере от полусотни ударов, и только один прошёлся по его боку, содрал шерсть…

Оля видела это и молила, чтобы остановили, чтобы прекратили это избиение – она повернулась к охранникам, и вдруг, протянув к ним лёгкие свои руки, зашептала:

– Пожалуйста, миленькие вы мои! Пожалуйста!.. – и такая искренняя, проникновенная боль в этих словах была, что воины совсем уж смутились, у одного слёзы по щекам покатились; у другого – на глазах выступили; однако ж ни тот ни другой даже и не заметили этого, один привстал и голову перед Ольгой склонил:

– Скажи, что можем для тебя сделать?

– Повозку остановите, пожалуйста… – едва слышно прошептала девушка, и тут же бросилась назад, к окошку, возле которого всё это время стоял Алёша – кулаки были сжаты…

Жар почти настиг повозку, и всё пытался сделать последний, сильнейший прыжок, чтобы Ярослав смог перескочить с его спины на заднюю подножку, однако охранники плотно окружили это место, и всё норовили зарубить их – Ярослав кричал им, чтобы не смели, что он не разбойник, но они слышали только обрывки слов, а если бы и слышали полностью – чтобы это дало? – ведь они почитали его, кто за разбойника, кто за колдуна, эту бурю им на погибель создавшего.

И тогда, не в силах уже дальше терпеть, мальчик приподнялся на шее бешено скачущего Жара, готовясь к прыжку, весь собрался, но в это самое время псу пришлось, спасаясь от очередного удара, резко метнуться в сторону, и в результате Ярослав не удержался, и был вывернут и сброшен, унесён вихревым потоком – вот он с невероятной скоростью закрутился, покатился, обо что–то сильно ударился, но всё ещё продолжал катиться, и, казалось ему, что он уже не Ярослав, но снежинка – закричал бешено:

– Оставь! Оставь! Выпусти!

….Спустя мгновенье он был уже на ногах; – покачиваясь в накатывающихся ударах ненастья, огляделся: едва можно было угадать, что – это самые окраины Дубграда: вокруг приземистых домишек уже наметены были громадные сугробы, и, казалось, пройдёт ещё немного времени и они уже полностью окажутся под снеговой толщей. Окна закрыты ставнями, повсюду мрак – вдруг горчайшее, никогда им прежде не испытанное отчаянье навалилось на мальчика, и едва не повалило его на колени. Были несколько таких тяжелейших мгновений, когда он уверился, что остался совсем, совсем один на белом (а теперь уже тёмном) свете, и задрожали его губы, лицо… вот по всему телу перекинулась судорога, и зашептал:

– Друзья… Вернитесь… А то совсем погиб…

И тут увидел маленькую, живительным теплом сияющую крапинку, бросился к ней – и вот уже видит, что это повозка, и что бегут к нему, в сопровождении охранников Алёша и Ольга:

– Ярослав, как ты – не слишком замёрз? – бережно поинтересовалась Оля.

Меж ними бросился, усиленно виляя хвостом, заливаясь радостным лаем, Жар. И, когда ребята встретились, когда с ясными, счастливыми улыбками обнялись, то все те горести, которые их до этого терзали, отступили, и чувствовали они себя уже вполне счастливыми…

Меж тем, стоявшие над ними охранники с тревогою оглядывались, переговаривались:

– Погода то дикая совершенно – колдовская. Ах, вот ведь не терпелось воеводе нашему именно сегодня нас отправить…

– Да – что за спешка – не понять! – подтвердил другой.

Третий насторожился:

– Слышите?.. Волки воют!..

– Да это ветер!

– Да говорю – волки. Ветер так не стонет…

– И право – жутко–то как!

– Эй, давайте–ка скорее в повозку!

– Жар, ко мне! – из всех сил выкрикнул Алёша.

Дело было в том, что пёс отбежал несколько в сторону, и там стоял насторожённый, вслушивался в дикие завыванья (и право, казалось, что надвигается на них громадный, метров этак тридцати волчище) – Жар готов был вступить в неравную схватку, защищать своих хозяев до последнего.

– Да ты что? – хором изумились стражники. – Мальчишку – ладно – возьмём, потому что не дело его оставлять в такую бурю – это всё равно, что на погибель. Ну а пса то ещё брать! Да такого здорового пса!..

– Без Жара мы никуда не поедем! – выкрикнул Алёша.

– Да кто вас спрашивать то будет…

Охранники уж намеревались силой вести их к повозке, но тут вмешалась Оля – девушка проговорила:

– Ведь он же учёный пёс…

– Ну вот – ещё и учёных псов нам не хватало! Ведь неизвестно, что он ещё учудит!

– Подождите, подождите, пожалуйста! Сейчас Жар вам своё мастерство покажет. Жар, послушаешься меня, ладно…

Пёс понял – согласно кивнул, тогда Оля попросила:

– На задние лапы! – и Жар действительно поднялся на задние лапы..

– Эка невидаль, – махнул рукой один из охранников.

– Жар, танцуй! – молвила Оля.

Жар послушно развел передние лапы и закружился на месте.

– Ишь ты! – усмехнулись охранники.

– Жар, сальто! – это уже Алеша скомандовал, и пёс, подпрыгнув вперед, перевернулся в воздухе и встал на четыре лапы.

– Ух ты! – охранники даже захлопали от удовольствия. – Ну пес, ну пес… Ты сам его что ль таким фокусам выучил? – спросил он у Алеши.

Юноша кивнул…

– Ладно берем его с собой, грех такую собаку на дороге оставлять. Полезай!

Однако пес оставался недвижим пока Алеша сам не позвал его в повозку.

И вновь повозка тронулась, вновь кричал ямщик и глухо стучали по снегу копыта лошадей, скрипели полозья да выла буря. В повозке Ольга с Алешей ласкали Жара, а пес радостно повизгивая тыкался своим большим мокрым носом им в лица….

А в повозке Оля неожиданно подошла к Свисту, пала перед ним на колени, и едва слышно проговорила:

– Пожалуйста, молю вас – не делайте никакого лиха…

– Да ты что! – разбойник отдёрнулся как от удара кнута – вжался спиною в дальнюю стенку, и так и просидел некоторое время, не находя никаких слов, избегая встречаться с девушкой взглядом. Потом проговорил. – Да что такое вообразила. Ничего дурного я не замышлял… Ну, что ты на коленях стоишь, что сердце мне разрываешь?! Сейчас ещё заплачешь, да?!..

Тут он метнул на Олю стремительный взгляд, и, обнаружив, что она действительно плачет, аж передёрнулся весь, и забормотал часто–часто:

– Ничего и не замышлял! Ну что ты?! Ну не плачь, не плачь!.. Ну что ты на коленях то… Что сердце то разрываешь?!..

– Простите, простите меня пожалуйста… – проговорила Оля…

Девушка действительно чувствовала раскаяние за то, что причинила ему боль, и вот медленно поднялась и отошла обратно, где сидели, во все глаза глядели на неё, Алеша и Ярослав. Жар был по прежнему встревожен – вслушивался в окружающие повозку, живыми тварями завывающие ветровые наскоки….

Минуты на две повозка погрузилась в молчание. Больше всех нервничал Свист – он вздрагивал от этого сильнейшего волнения; то глядел прямо перед собою, то метал по лицам окружающих взгляды в которых пылали самые разные чувства. Он всё силился что–то сказать, да не мог, и только лишь обрывки, заготовки слов вырывались из него; но вот неожиданно он обратился к охранникам:

– Хотите я вам про своё житьё расскажу, а?.. А то вам, наверно, шибко интересно, как это мог до такого состояния пасть человек. Вы то чай, хорошими себя почитаете, а меня мерзавцем?.. – он не получил никакого ответа, и продолжал. – Ну так и есть – за мерзавца… – ещё на полминуты воцарилось тягостное, воем бури скрученное безмолвие. Затем Свист продолжал. – А вот не стану вам ничего про себя рассказывать! Вы вперёд про себя расскажите…

– Сиди и молчи! – угрюмо прикрикнул на него охранник.

– А не стану я молчать! – взвился Свист. – Тягостно мне в молчании сидеть. И я вас прошу: слышите – это великое дело, чтоб Свист что–то у солдат просил. Я у вас прошу, чтобы рассказали…

– Молчи же!..

– А что – рот заткнёте?! Бить станете?! Хороши вы – скованного бить; а вот кабы в лесу повстречались…

– Молю! Молю! Не надо! – Оля с такой мукой взмолилась, что, казалось – сейчас падёт в обморок.

Охранники, чувствовали в её присутствии себя и грубыми и несведущими; хотелось хоть как–то загладить эту, невольно причиненную ей боль, и они действительно начали рассказывать о своей жизни. Оказывается – это было два брата; звали их Никита и Пахом… ну, и в общем – рассказали они самую обычную житейскую историю; как росли, как по лесу бегали, играли (с Дубградских окраин они были родом); какие у них хорошие, трудолюбивые были мать и отец. Рассказывая о своих родителях, братья расчувствовались… Они знали, что и дед их и прадед – все служили в дружинах, а потому, им казалось, что и их судьба предрешена, и были они рады этой предрешённости. Действительно: как исполнилось им двадцать лет, так, уже обученные владением клинком, копьём, а также кулачному бою на родимом дворе, они, сдав экзамены (на которых, помимо прочего, выявлялись и их умственные навыки) – братья получили новые красные кафтаны, и зажили той жизнью, которой жило в то время большая часть государевых воинов. Против ожиданий, жизнь эта не была насыщена какими–либо героическими свершениями, но напротив – текла размерено, хоть и не сказать, что скучно. Доводилось им и дозор на стенах нести, доводилось и именитых гостей иноземных по тракту сопровождать, от разбойников уберегать. Бывали они и в Белом граде, и самого нынешнего государя, Романа–темноокого видели…

До недавних пор и Никита и Пахом рвались в экспедицию, которую учинял один знатный и начитанный житель Белого града; корабельная эта экспедиция должна была сойти вниз по Ологе и дальше, через Тёплое море выплыть в Великий океан, искать острова, которые назывались Радужными, и которые ни раз уже наблюдали купцы, снесённые бурями далеко к востоку (однако же из–за окружающих эти острова сильных течений подплыть к ним так никто и не смог). Государь Роман одобрял эту экспедицию, и выделял к кораблю того горожанина ещё два лучших судна из военного флота; помимо моряков, на всякий случай собирали и воинов, но таких воинов, которые прошли бы весьма трудные экзамены – требовалось далеко не поверхностное знание многих наук, причём особое внимание уделялось географии. Никита и Пахом тщательно к этим испытаниям готовились, уже чувствовали в себе силы достаточные, но тут…

Когда дошли до этого места, голоса братьев притихли, а глаза залучились тёплым, даже и нежным светом – оказывается то чувство, о котором они словно бы и позабыли во всех этих своих военных восторгах, но которое столь естественно для каждого человека – полностью их захватило. Любовь!

Увлечённо, и часто перебивая друг друга, вот что поведали они об этом действительно достойном внимания знакомстве:

– …То было в весеннюю пору. Апрель так и дышал теплом и светом, и мы скакали по поручению в одну деревеньку, как раз по этому тракту… Так благодатно, птицы поют!.. Как вспомнишь, так даже и изумительно становится, что сейчас не весна, что буря так воет… Но вот слышим: кричат – девичьи голоса кричат, на помощь зовут… И, поверьте ли – сразу тут и почувствовали; что они – суженные наши… Тут и геройство нас захватило!.. Да–да – как вылетели из–за поворота, да как увидели, что целая дюжина разбойников у крестьянской телеги хозяйничает, так и понеслись на них…

– Как же, как же – помню! – недобро усмехнулся Свист. – Из той дюжины только трое и уцелели – примчались в наш лагерь, все взмыленные, окровавленные. Всех вы, нелюди, побили, а за что спрашивается? Мы бы у крестьян много взяли?.. Да молочка да маслица на блины потребовалось – а вы, герои – девятерых человек порешили…

– Может, ваши разбойники герои?! – вскинулся на него один из братьев. – Они то дедушку старого связали, в телеге оставили, а сестёр Володу да Тиславу уж в кусты волокли…

Конечно, замечание Свиста пришлось некстати. Ведь, начав рассказывать с таким светлым чувством, они и схватке намеревались рассказать как о подвиге любовью вдохновлённым…

На несколько мгновений вновь воцарилась тишина, а потом вскинул Свист голову, да и воскликнул громко:

– Ну а расскажите–ка что–нибудь такое, чтобы вас жалко стало, а?!..

Братья переглянулись, один спросил:

– На что тебе?..

– А сам не знаю!.. Больно мне, и всё тут!

– Так на что тебе? – ещё раз спросили братья.

– Да так…

Этот простой ответ Свиста прозвучал особенно зловеще, потому что в это самое мгновенье на повозку накатился особенно сильный вал бури, и повозка передёрнулась, затрещала, и, казалось – сейчас развалится, и унесёт их могучая стихия. Вот повозка резко дёрнулась, остановилась – охранники вскочили, кулаками забили к ямщику – едва прорвался его крик:

– Снежный завал на тракте, сейчас ваши конные расчищают…

Тревога не только не проходила, но возрастала с каждым мгновеньем. Братья–охранники почувствовали, что ни Свист в их власти, но они, хоть и с клинками наголо, хоть и закован разбойник – они в полной его власти – и страстно, ради того, чтобы выжить, захотелось им поведать, что–нибудь жалостливое, чтобы сердце его растрогать. И вот наперебой поведали сначала о том, как осенью подобрали голодного щенка, выходили, разным собачьим премудростям выучили; потом – о ястребёнке, которого прошлым летом на загородском поле нашли, крыло у него было сломано – тоже выходили, приручили. И эти звери с нетерпением, волнуясь (ведь такая то буря!), выжидали своих хозяев дома. Поведали ещё и о том, как высаживали у городских стен деревья – яблони, вишни – перешли было на следующую историю, но тут прервал их Свист:

– Зачем же сажали?

– Так вырастут – плоды принесут. Будут два сада: один яблоневый, другой – вишнёвый; там то наши дети порезвятся!.. Да и не только они – всем людям радость – разве ж плохо это?..

Свист задумался, а потом, проговорил вполголоса:

– Вот тут то и затронули вы моё сердце… Так и ужалили, ведь я тоже сад сажал; ведь тоже как и вы мечтал…

– А ещё расскажем…

– Нет, нет – ничего больше не надо мне рассказывать. Достаточно, достаточно уже… Н–да… Зачем же я расспрашивать вас стал?.. Вот дурак то, вот дурак… – он опустил голову, и вдруг резко вскинулся на Олю, прохрипел сквозь сжатые зубы. – Вот, быть может, ты мне поведаешь?.. – тут же оборвался, и с ещё большей мукою проскрежетал сквозь плотно сжатые зубы. – Так ведь не ведаешь ничего!.. Но помоги, помоги мне девушка!.. Как мне жить дальше – того не ведаю…

Разбойник опустил голову, зазвеневши цепями, поднял руки, ухватился за затылок, застонал – Оля – такая усталая, измученная Оля вскочила, и, бросилась было к нему, но он вновь вскинул голову, и глянул на неё таким жутким, мученическим взором, что девушка остановилась, а разбойник взвился уж в мольбе:

– Ты из–за меня не мучайся!.. Слышишь – не мучайся!.. Я дальше уж молчать буду – наедине с мыслями своими останусь…

– Ну а что ж – историю жизни твоей не доведётся нам услышать? – пытаясь скрыть дрожь в голосе, спросил один из братьев–охранников.

– А на что вам она? – горестно вскрикнул Свист. – Вы лучше о жизни своей подумайте. Да, да – ради чего жили подумайте! Хоть мысленно, а попросите прощенья у всех тех, кого волей иль неволей, случайно иль намеренно доводилось вам обижать, или убивать…

– Мы–то вот, что… – начал один из братьев, но не договорил – голос дрожал, голос был слабым.

В этом ставшим таким тесном помещении, которое окружала бездна леденистого мрака – мысль о неминуемой смерти и давила и сжимала…

Ярослав всё прислушивался к этому разговору, всё мрачнел, и наконец, обратился к Алёше:

– Раковину дай – по морю уж соскучился.

Алёша достал из кармана, протянул Ярославу раковину, и тут же из того же кармана выпал уже и позабытый, вышитый Олей платок, на котором было отображено родимое круглое озеро, березки белоствольные над ним склонившиеся – платок упал на пол, но Алёша тут же склонился над ним, подхватил, бережно расправил – и тут вновь скривился, зубами заскрежетал от таких разных, поразивших его сердце чувств. Медальон наполнял холодной злобой, и тут же такая жалость, такая жажда к этому, родимому проснулась, в сердце впилась…

– Оля, сейчас ухожу…

– Да… – она положила ему руку на лоб…

И вот Алеша разлегся на лавке. Он падал вниз и издали слышал Её голос:

– …Я не оставлю тебя… Я буду здесь, буду согревать тебя….

* * * 

«Что это? Как я сюда попал? Что это за стена?» – перед Алешей возвышалась стена метров в двадцать высотой, сложенная из черных каменных глыб. Глыбы эти были совершенно не обработаны и, казалось, просто навалены друг на друга… И все же был кто–то кто создал эту уродливую стену. Алеша оглядывался, силясь вспомнить, как он попал в это место.

Помнил он как бежал не в силах остановиться по склону, как потом споткнулся обо что–то и начал падать… куда падать? Алеша одно точно помнил – никакой такой стены он в прошлый раз не видел. Оглянувшись же назад он был удивлен еще больше: там вздымалась огромная, совершенно гладкая стена. Алеша задрал голову и обнаружил, что не видит теперь черного покрывала, которое висело над Мертвым миром – высоко над его головой просто сгущалась дымка… Взглянув же в сторону Алеша увидел вдали огромную черную гору устрашающей изогнутой формы, гора эта впрочем была так далека, что ее едва было видно за дымкой. Вновь Алеша смотрел на кривую стену: приглядевшись повнимательнее, он увидел черные башенки все кривые и перекошенные как и вся стена: оглядевшись Алеша обнаружил, что справа стена заваливается вовнутрь, слева же – перевесилась вперед и угрожающе нависла, готовая в любой миг рухнуть. Алеше даже показалось, что стена действительно падает… – но нет – все оставалось незыблемо, недвижимо, мертво…

Вот Алеша замер, весь обратившись в слух – услышал как откуда–то с другой стороны стены пришли слабые, едва слышные удары. Алеше показалось, что это били барабаны, много–много барабанов, потом ему еще почудился какой–то рев или просто шум, а потом появился Чунг.

Алеша сразу же набросился на него с расспросами, однако, Чунг был удивлен не меньше Алешиного – он тоже с недоумением поглядывал на перекошенную стену и не мог припомнить, как он оказался в этом месте.

Постояли они так некоторое время, а затем Чунг сказал:

– Что ж, теперь нам решать – либо идти вдоль стены, либо идти в ворота.

– Где ты видишь ворота? – удивился Алеша.

– Так вон же…

Чунг указал рукой и Алеша увидел черный провал в стене который мог быть и воротами – находился он как раз в том месте, где стена, прогнувшись, опасно нависала над землей.

Спустя несколько минут они уже стояли под нависшей стеной у темного провала, который Чунг издали принял за ворота. На самом же деле то, что увидели друзья больше походило на подкоп: рядом высились холмики разбитого кем–то черного камня, холмики эти, впрочем, были такими древними, что уже срослись с поверхностью…

– Кто–то потрудился на славу, – проговорил Чунг попытавшись поднять один из отбитых камней – это оказалось ему не под силу, хотя камень с виду был совсем невелик..

– Потрудился на славу тот кто соорудил эту стену, – задумчиво проговорил Алеша который поднял голову и смотрел на черные кривые глыбы таинственным образом скрепленные меж собой.

– Наверное мы скоро с ними познакомимся, – проговорил с Чунг когда шагнул в проем. Алеша поспешил за ним.

В проходе по которому они теперь шли было темно, ни единая капелька света не проникала туда, однако после тьмы на дне болота эта тьма казалась друзьям совсем не такой непроглядной. Их глаза уже привыкли к постоянным потемкам, а потому и во тьме этого, неизвестно кем и когда выбитого в стене прохода, они довольно быстро смогли различать и низкий потолок, и пол покрытый острыми обломками, и стены, которые то сужались так, что один едва мог протиснуться то расходились так что и трое могли бы пройти в ряд.

Друзья разговаривали – разговаривали без умолку, с тем что бы хоть как–нибудь разбить царящее вокруг гнетущее напряженье, что бы хоть как то заглушить страх и те таинственные, далекие удары – словно много–много барабанов били разом.

– Что ты помнишь последнее перед тем как оказался в этом месте? – спрашивал Алеша.

– Помню, бежали мы, и не мог я остановиться, потом споткнулся обо что–то и полетел вниз. Все.

– Выходит, мы вместе упали. Ну и разбудили нас значит с тобой в одно и тоже время пока мы падали?… Нет – что–то здесь не так… Чунг, расскажи – в том мире, кто помогает тебе?.. Ведь и твоё сердце разрывает медальон, да?..

– Конечно, конечно расскажу. – с готовностью подхватил Чунг, и даже, кажется удивился, что прежде Алёша его не спрашивал, а он не догадывался рассказать.

И вот Чунг начал рассказывать – рассказывал он так увлечённо, с таким сильным, светлым чувством, что окружающие мрачные стены, как бы отступили, были уже не властны остановить ребят. Как уже говорилось, Чунг отправился в дорогу вместе со своими родителями – три дня назад они оставили родное племя, родные вигвамы, и всё это время скакали на конях на север.

– Должно быть, уже далеко вперёд нашего ускакали! – с некоторой завистью прервал тут его Алёша.

– Да нет, не думаю… – рассудительно отвечал Чунг. – Мне кажется – мы изначально жили в землях гораздо более южных, нежели ваши…

И он продолжил рассказывать, как часами неслись они по бескрайним луговым раздольям, обгоняя стада буйволов и вольных лошадей; у западного горизонта высились горы, и то тут то там подымались среди трав то рощицы, то одинокие древа исполины; над всем этим степенно плыли величественные облака, а среди них – орлы, весь тот простор зрящие. И так ярко эти образы перед Алёшей пронеслись, что он полюбил родину Чунга, и решил, что когда–нибудь и взглянет на неё, пройдётся, тепло от неё исходящее почувствует. Ну а Чунг продолжал – оказывается, когда они останавливались на ночлег – отец его, доставал чудесный талисман, данным им в дорогу шаманом племени – талисман этот изображал трёхглавое божество – каждую из голов требовалось вымазать особой мазью, а затем – уложить его на угли; тогда над божеством подымалось, густело, полнилось причудливыми, многообразными фигурами некое облако; обвивало всех сидящих, но большей частью перекатывалось всё–таки на Чунга. То не были те злые, дурманящие духи, которые врывались в сознание курильщиков некоторых трав. Нет – то были добрейшие божества, которые витали над миром живым, и иногда приходили во сны младенцев, дабы усладить их, избавить от всяких горестей. Они не могли наполнить мир Чунга своими сладостными, светлыми виденьями – ведь такого мира больше не было; однако, в первый же день пути они подхватили его душу, и понесли выше наполненных серебристым сиянием звёзд облачков; подняли его так высоко, что в той великой чёрной пустоте, где нет ни воздуха, ни жизни, где веет что–то незримое, чуждое всем земным страстям, и где на фоне бессчётным звёздных россыпей, нисколько не оттеняя их златится могучее Солнце, где Луна предстаёт во всей своей печальной, одинокой высоте – поднявши его в эту высь те добрейшие божества спрашивали: не хочет ли он летать здесь с ними всю ночь – великое множество тайн обещали они ему открыть – дух Чунга отвечал, что – нет – не хочет, что чувствует, что должен идти и в Мёртвом мире, и не только потому, что иначе и дорога в этом мире окажется тщетной, но и потому, что там ждёт его друг. И всё же он благодарил этих божеств за то, что они были рядом, за их светлые голоса, за величественные виды космоса – они печально вздыхали, и отпускали его дух, и падал этот дух в бездонную, тёмную бездну, где встречался со своим другом…

– А моё добрейшее божество – это Оля. – мечтательно улыбнулся Алёша.

– Что же это за божество «Оля», как он выглядит?..

– Не он, а «она»… – улыбнулся Алёша. – …Как я могу рассказать тебе?.. Как я могу тебе рассказать достойно?.. Если бы я был лучшим поэтом–певцом и тогда не решился бы… Нет, Чунг – я не нахожу достойных слов… Может и нет вовсе таких слов…

Барабанная дробь постоянно прорывалась спереди, но была едва слышной, но вот хлестнула вдруг в полную силу, так что даже и стены вздрогнули; одновременно с этим донёсся и хор голосов – который размеренно, с удручающим однообразием, уныло всё повторял и повторял что–то – в несколько мгновений опротивело это однообразие, и ещё – стало жалко тех, кто пребывал в таком унылом существовании.

И Алёша и Чунг шаг за шагом продвигались всё вперёд и вперёд, и знали они, что там, впереди ждёт их какое–то мрачнейшее испытание, однако же старались не думать об этом – хоть ещё сколько то пробыть среди тех светлых образов, которые плели их воспоминания.

– Вот знаешь ли. – с пылом говорил Алёша. – Вот я сейчас здесь иду с тобою, говорю, а её рука на моём лбу – греет меня. Знаешь – я даже чувствую это тепло, и даже образ её пред собою вижу!.. Вот – сейчас склонилась надо мной…

Он чуть прикрыл глаза, и на губах его отразилась светлая, счастливая улыбка.

В это время откуда–то спереди прорезался жуткий, мученический вопль, однако ни Алёша, ни Чунг не обратили на этот вопль никакого внимания – они были заворожены этими волнующими мгновеньями, когда так переплетались два мира – Алёшин лик пылал – юноша был подобен и вдохновлённому божеству, и терзаемому адом демону. Он вытягивался куда–то в пустоту, но явно видел и чувствовал за этой пустоте дорогие ему образы.

– Оля, ведь всё будет хорошо!.. Не рви, не рви так моё сердце!.. Неужели же ты предчувствуешь что–то мрачное, что ты погибнешь, Оленька?!.. Ведь не может же быть такого – нет, нет!!!

И тут он резко замер и согнулся, потому что сейчас в мгновенья запредельного откровения, почувствовал тоже, что и Оля – что ей, в весенний ласковый день и на весне жизни своей суждено найти вечный приют в земле родной и под белою берёзой.

Проход тем временем повел вниз и сделался совсем узким. Барабанная дробь и беспорядочные вопли ещё возросли, и вмещали в себя столько однообразного, должно быть уже давным–давно тянущегося унынья, что он и не умещался в этом проходе, и прямо–таки распирал его стены, и должно быть от того они покрыты были трещинами из которых нестерпимыми, оглушающими волнами накатывался смрад. С каждым шагом усиливалась какая–то невнятная, но полнящая воздух жуть, которая вступала в схватку с чувствами друзей.

Чунг вынул длинный охотничий кинжал и несколько раз извилисто и стремительно рассёк им воздух.

– Я поползу первым. – проговорил Алёша, и выхватил из рук друга кинжал. – …Это потому, что я сейчас с Ольгой пообщался, потому что силы великие в себе чувствую… Ну всё – не время на разговоры – мне так кажется, скоро меня уж возвратят. Там у нас такое… Да, впрочем – не время рассказывать; пошли скорее…

И вот они пошли – впереди Алёша, позади – Чунг. Вначале друзья ещё держались за руки, однако ж потом проход стал ещё и сужаться, и пришлось разжать эти объятия, ползти друг за другом на карачках. Проход продолжал сужаться, и как ни клонился Алёша к полу, всё же неровный потолок бил его и по затылку, и спину расцарапывал, каждое новое движенье вперёд приносило новый удар, и уже трещала, гудела голова.

– Говорил же тебе… – хрипел Алёша. – …Тут весь расшибёшься… И кто это прорубал… Как можно было прорубить и пролезть в такой узкий проход… Карлики что ли какие–то… Эй, Чунг! Чунг, ты там ещё?!..

Быть может – и был какой–то ответ, однако же за теми заунывными стенаниями, которые прорывались спереди, совсем не слышал Алёша этого ответа. Тут как шилом голову пронзило: «Чунга уже нет! Поглотила его одна из тех многочисленных трещин, мимо которой проползали!» – и тут же, наполняя паникой, вместе со встречным током тяжкого, смрадного воздуха, понеслись один за другим кошмарные образы грядущего: проползёт он ещё немного, и там проход сузиться настолько, что он застрянет, да так и будет лежать среди этих, давящих отчаяньем стен; одинокий, среди мрачнейших образов он будет постепенно сходить с ума, и в конце концов – станет грызть эти камни, хохотать безумно, а потом и к хору заунывному присоединиться, и будет скрежетать, надрываться вместе с этим хором века, века – всё это в одно мгновенье пронеслось в стонущем его сознании, и вот Алёша попытался вывернуть голову, назад взглянуть – слишком узок был проход, ничего он не увидел, и только очень сильно ударился об очередной каменный выступ. удар был настолько силён, что в первое мгновенье ему даже показалось, что расколот череп – ещё сильнее хлестнуло отчаянье – страстно жаждалось жить, бороться, любить – он чувствовал, что по голове течёт кровь; вот липкая струйка и по лицу побежала, в глаза попала, ещё больше затемнила мир; хотел дотронуться до раны руками, но не мог их так выгнуть, и вообще – всё тело затекло, отдавало болью; почти уже не слушалось его:

– Надо прорываться вперёд, вперёд, вперёд… – несколько раз, словно заклятье повторил он. – …Если бы Чунг полз сзади, так уже давно дотронулся бы до моей ноги – но, может его разбудили… Да – наверняка его разбудили… Что ж оставаться здесь, ждать?! Нет – тело ведь заледенеет; он поймёт – как вернётся, поползёт следом… Что же с головой – почему так гудит?.. Трещит… Эти круги перед глазами?! Всё темнеет, темнеет – неужто пробит череп?!.. Нет же, нет!.. Вперёд! Вперёд! Жить – бороться!..

Он сделал ещё несколько рывков вперёд, и это были судорожные, нерасчётливые рывки, от которых он получил ещё несколько сильнейших ударов. Голова трещала, перед глазами в бездну закручивались ревущие воронки; обильно стекающая по лицу кровь казалось прожигающей лавой. Но вот Алёша разом остановился – ещё раз ударился, но даже и не заметил этого: перед ним темнел скелет – кровоточащие, раскалённые молоты, набаты, тараны забились в голове: «Вот и с тобою тоже самое станется! Это ж твой предшественник, тоже здесь полз, к тем вратам великим прорывался… Вот и ты – ещё несколько движений, и точно также здесь застрянешь!.. А сколько он пролежал здесь, продёргался, проорал, прежде чем обратиться в этот скелет?!..» – и тут же, вторя этому отчаянью, нахлынул ледяной ветер, сжал, до костей проморозил – Алёша знал, что – это Снежная колдунья, и чувствовал себя таким ничтожным, измождённым, она бурей в его голове носилась: «Сдавайся!.. Поворачивай пока не поздно!.. Неужели ты не понял – борьбы тщетна, ты обречён!» – тут одновременно вспомнился купец с Дубградского базара, тот самый, который точно Кощей чах над своими пирогами, вспомнился и рассказ о сыне Дубрава – представилось, что и он станет таким же подлецом, и он вскрикнул:

– Нет – никогда!.. Я расту, слышишь ты?! Расту!.. И я встану вровень с теми воротами, и я распахну их! Я сильнее тебя! Слышишь – я безмерно сильнее тебя, жалкая ты колдунья! Мне известно чувство Любви! Я Человек!..

После этого, Алёша сделал ещё несколько сильнейших рывков вперёд – опять ударился головой, опять треск, звон. кровь заливающая лицо – всё это уже было не значимо; главное вперёд – расти, расти! И вот Алёша врезался в скелет – скелет оказался таким древним, таким хрупким, что сразу же обратился в прах – он уже совсем ничего не видел, перед глазами перемешивалась круговерть из обрывков мрака…

Неожиданно он почувствовал, что головой прорвался в какое–то обширное помещение. Только головой и прорвался – плечи же намертво застряли среди стенок. Где–то совсем близко запищали тоненькие–тоненькие, но всё равно заунывные голоса. Алёша, ещё ничего не видя, и кашляя от набившегося костного праха, смог пробормотать:

– Так и знал – карлики этот проход прорубили.

Тут на его щёку плеснулось что–то, и то зловоние к которому он было привык, усилилось настолько, что он стал изгибаться, но не смог проползти ни вперёд, ни назад – застрял намертво, и тяжесть ледяных каменных сводов тисками сдавливала плечи.

Тут на другую щёку ему плеснулось – и зловоние, но уже совершенно иное зловоние ударило Алёшу; ещё раз – теперь прямо в ноздри, Алёша стал отчаянно чихать, и на некоторое время потерял способность что–либо слышать – когда же приступ прошёл – вновь стали проступать тоненькие, унылые голоса, и по интонациям Алёша понял, что обращаются к нему:

– О славный, славный господин!.. Не угодно ли откушать…

И как только к Алёше вернулось зрение, он увидел перед собою блюдо, кое я не стану описывать, дабы не смущать отвратительностью его читателя – скажу только, что Алёшу чуть не вывернуло на изнанку. Шевелящееся это блюдо едва не касалось его лица, и он, стараясь как можно скорее закрывать рот, выкрикнул:

– Нет, нет – я совсем, совсем не голоден!..

Тогда блюдо отодвинулось в сторону, и перед ним предстали несколько человечков, каждый – не больше Алёшиного мизинца. Человечки были в каком–то рванье, личики у всех настолько однообразные – словно восковые слепки, они подобострастно кланялись, и вскрикивали:

– Чем мы удостоились такой чести?! Ведь уже шестьсот битв к нам не сходил такой Большой, как вы…

Алёша не знал, что ответить, а человечки продолжали суетится, вскрикивали:

– Очень жаль, что вы отказались от такого изысканного блюда – ведь на него ушло пять тысяч ничтожнейших!..

– Как же вы мне это блюдо приготовили? Ведь я же только появился? – на самом то деле это Алёшу совершенно не интересовало, и он спросил так – лишь бы только что–то спросить, лишь бы справиться со звоном в голове.

И тут же запищали, складываясь в один, тоненькие эти голосочки:

– Так ведь уже заранее всё предчувствовали… Да, да – заранее! Слышали ваши голоса величественные! Вы же многими голосами можете говорить…

Алёша понял, что имеется в виду Чунг, но ничего не ответил. Наконец он смог вытереть глаза и хорошенько оглядеться: да – действительно его голова прорвалась в довольно обширную пещеру; пол этой пещеры дыбился уродливыми сооружениями – жилищами карликов; в домишках этих не было труб, и из кривых окошек и перекошенных дверок медленно и тяжело выползал густой, смрад. Домишки были рассеяны столь хаотично, и в тоже время – столь плотно друг к другу, что и не понятно было, как карлики не запутываются в этом лабиринте. Видно пришествие Алёше на некоторое время прервало деятельность этого общества, но вот она уже вновь возобновилась – деятельность заключалась в том, что карлики лупцевали друг друга каменными дубинами, или же просто кулаками, били из всех сил – и когда кто–нибудь погибал, то тело его рассыпалось на множество мельчайших, тончайшим писком надрывающихся фигурок, которые тут же сгребали в мешки, и несли сбрасывали в яму, где копошилось огромное множество подобной мелкоты – ямы кипели этой живой, пищащей массой, и иногда оттуда точно волна вырывалась – облепляла какого–нибудь карлика, и иногда побеждала – тогда появлялась новая, вновь собранная фигура. Сквозь это царствие боли метнулся Алёшин взгляд, и вот приметил он, что возле дальней стены – довольно обширное освобождённое от построек место: и видел он, что там сходились в бешеной, беспорядочной рубке две армии, состоящая каждая – по меньшей мере из пяти сотен фигурок. Причём фигуры были более мускулистые чем на улицах, все покрытые шрамами, и Алёша понял, что туда допускаются только такие, которые перебили какое–то определённое число своих сородичей. Многие–многие там разбивались, рассыпались в визжащих былинок, которых тут же сгребали в мешки, волокли к ямам – заворожённый яростью той бойни Алёша всё глядел–глядел, всё не мог оторваться, всё не мог осознать, что – это живые существа так друг друга терзают (ведь никогда прежде Алёше не доводилось видеть убийства). Мелькающие перед лицом мизинчатые фигурки с настойчивой почтительностью продолжали что–то выкрикивать – но Алёша всё глядел – всё погружался в ту ненависть, и уже забыл те строки, которыми его Оля согревало, и леденело, леденело его сердце… И это продолжалось до тех пор пока не раздался гораздо более басистый чем у карликов, но всё равно – очень тонкий для людей голос:

– Довольно! Сражение ВСД семьсот миллиардов триста девяносто семь миллионов четыреста пять тысяч двести семьдесят два закончено!..

Выкрикивал эти устрашающие цифры карлик, который должен был казаться мизинчатым карликам великаном, ибо он был ростом до колена взрослого человека. Карлик этот оказывается всё время сидел на лестнице, что поднималась у стены, возле которой кипело сражение. Всё время карлик сидел недвижимым, и потому Алёша вначале принял его за каменное изваяние. Однако теперь карлик вскочил во весь свой полуметровый рост и стремительно замахал ручонками – откуда–то сверху на карлика грянул луч мутного света и Алёша смог разглядеть его лицо – более явное нежели у мизинчатых, оно было отвратительно – словно бы восковую фигурку подержали над огнём – черты оплыли, но проступало что–то невнятное. Одет этот карлик был в запачканное кровью рваньё, а лоб его пересекала изодранная тёмная полоска.

– Довольно, довольно! – повторил он, хотя и ещё и при самом первом «довольно» сражение остановилось. – Все выжившие удостаиваются чести перейти на второй уровень!..

Что тут началось – как визжали те мизинчатые, которые ещё оставались на поле, как подпрыгивали, как вертелись, визжали. И тут карлик принялся стремительно нагибаться и выхватывать мизинчатых. как только ставил на лестницу – они становились одного с ним роста, хватали сваленные там же чёрные, изодранные повязки и с теми же восторженными воплями уносились вверх. Карлик утомился нагибаться, а потому, чтобы скорее закончить, хватал оставшихся горстями, и когда кидал на лестницу – некоторые не удерживались там, падали обратно, давили стоящих внизу – те разбивались на мельчайшие фигурки – их тащили в мешках к ямам… Наконец поле опустело, остался один только карлик второго уровня, он через всю пещеру, через весь мир суетящихся мизинчатых подобострастно раскланивался Алёшиной голове, и пропищал:

– Не угодно ли вам пройти к нам?! Оставить этих ничтожеств?! Удостоить своим посещением второй уровень?!..

Однако ответить Алёша ничего не успел, потому что уже чувствовал на своём плече лёгкую, теплом объемлющую ручку Оли – она несла его обратно, в повозку… 

* * * 

Ещё не рассеялись образы Мёртвого мира, ещё кланялся перед Алёшей уродливый карлик, а он уже перехватил эту тонкую, теплом веющую ручку и истово принялся её целовать:

– Оля, помоги!..

– Я здесь, Алёша – здесь…

– Оля – ты только скажи – ты ведь так надо мною и сидела, и ладонь у меня на лбу держала? Так ведь было, да?..

– Да… – я всё почувствовала. Почувствовала, бедненький ты мой, что плохо там тебе – вот и попыталась помочь, извини меня…

И тут закричал ямщик (голос его по прежнему еле–еле прорывался через грохот бури):

– Быстрее! Быстрее! Уйдем от них! Но–но!

– Что случилось то? – Алеша вскочил и подбежал к заднему оконцу.

– Кажется на нас напали, – отвечала Оля.

Алеша замер, вглядываясь: позади стремительно закручивались темнейшие вихри, визжали, складывались в распахнутые, силящиеся поглотить повозку, чудовищные глотки; помимо этого ещё можно было разглядеть отскакивающие назад стволы деревьев, однако ж они были настолько размыты снежной круговертью, что представлялись скорее стенами некой мрачнейшей галереи, где разворачивалось тёмное, непонятное ещё действо.

Алёша видел и фигуры охранников, которые на конях своих, буквально облепили повозку, и не понятно было только, как это в эдакой тесноте умудрялись не сталкиваться с нею.

И вот – Алёша увидел! – позади охранников, на самом пределе клубящейся, беспрерывно меняющейся видимости из мрака вылетели, и медленно стали приближаться чёрные фигуры – вначале юноше показалось, что – это чудовищные порожденья ночи, но фигуры медленно настигали – и уже можно было различить, что всадники – люди. То были здоровые мужики, и каждый сжимал в одной руке пронзительно трепещущий, выгибающийся факел, в другой – массивный клинок. Ветер подхватывал их крики, и, словно иглами ледяными пронзал повозку:

– Стой!!! Все равно не уйдешь!

– Разбойники! – Алеша отпрянул от окна, и тут же его место занял Ярослав – начал возбуждённо комментировать:

– Настигают нас! Да, не уйти нашим лошадям от разбойников, разбойничьи то лошади налегке скачут, а наши еще повозку тащат…

Слышны были удары кнута которые сыпал ямщик на спины лошадок, теперь он не кричал ничего…

Братья–охранники испуганно переглядывались, а потом один из вскочил, и –оттолкнув Ярослава, занял место мальчика у окошка:

– И правда ведь – настигают!.. Эх, сколько же их… Эх, много–много! Вон ещё один появился!.. Ещё двое!.. Да их словно этот мрак один за другим порождает, нет им счёта!.. Ну же, хлопцы, задайте им… Отгоните…

И охранник срывающимся от волнения голосом принялся выкрикивать о том, что происходило. Из его беспорядочных выкриков можно было понять, что столкновение произошло, и что разбойники проявляют необычайную ловкость, что наваливаются сразу с двух сторон, и пока воин отбивается от одного – второй уже наносит смертельный удар. И он с такой мукой, будто из него вырывали части тела, выкрикивал, кого теперь зарубили, кто пал с коня, и тут же был поглощён мраком. Вот со страдальческим ликом резко развернулся, вскрикнул:

– Андрея–стрельца зарубили!

– Да быть того не может! – вскрикнул второй брат, и вскочил с лавки, тоже бросился к окну.

А Свист ещё до того как был разбужен Алёша – издал свой коронный, оглушающий свист, от которого у всех кто был в повозке зазвенело в ушах, и именно то после этого свиста и началось преследование разбойниками. За свою выходку Свист получил удар – у него была разбита губа, и, если бы не мольба Оли – он получил бы ещё не один удар за свою выходу. Однако, после этого свиста он замер – сидел словно статуя, и не только не сплёвывал накапливающуюся во рту кровь, но, казалось – совсем не дышал. С этими стремительно завихрившимися событиями про него забыли – и что, право – сидит и сидит, ведь скованный же – какая от него может быть опасность…

События внутри повозки вдруг понеслись с ужасающей быстротой: братья теснились у окна, всё переживали за Андрея–стрельца за иных гибнущих своих друзей, а тут Свист вдруг вскочил, и оказалось, что кандалы и на руках и на ногах уже раскрыты! – он беззвучной, но массивной тенью метнулся на них сзади – растопырил свои ручищи, хотел столкнуть их головами; однако из под скамьи метнулся Жар и на лету вцепился ему в ногу. Тут же брызнула кровь, затрещала кость – раздался мучительный стон, но стонал не Свист – Оля стонала; прижалась к Алёше, зарыдала, и слышалось:

– Прости! Прости – слабая я! Не могу выдерживать!..

Ну а Свист не издал ни единого стона, только лицо его сразу стало мертвенно–бледным; Жар своей тяжестью рванул его к полу, однако ж Свист успел–таки перехватить одного из братьев за плечи, с бешеной силищей рванул его, умудрился упасть сверху – стал наносить страшные удары кулаками – бил без разбора – охранник закричал, стал вырываться. Второй развернулся, хотел было ударить Свиста клинком, но слишком тесно было, да и боялся он в своего брата попасть. Жар, которому впервые доводилось драть человека – всё глубже вгрызался в ногу разбойника – вот отчаянно хрустнула кость – Оля вскрикнула – Свист заскрежетал зубами, и тут же отчаянным усилием вырвал у поваленного им клинок – одновременно второй решился таки – ударил Свиста в голову, но задел стену – удар выдался недостаточно сильным, и только содрал кожу; Свист бешено дёрнулся, и снизу вверх, буквально пригвоздив охранника к потолку, поразил его. В это время первый, уже теряющий сознание от полученных ударов, смог выхватить нож, и нанёс один, но страшный удар в разбойничью шею – клинок вошёл до рукояти, кровь забила фонтаном, Свист дико захрипел, отдёрнулся – истекая, брызжа кровью рухнул к дальней стенке (только тут Жар отскочил от его истерзанной ноги). Рана была смертельна – страшная синева наполняла лик разбойника, глаза темнели… Но не так легко было вырвать жизнь из его могучего тела – нет – он ещё боролся – и вот, шатаясь, поднялся на ноги, двинулся на поразившего его – тот тоже пытался подняться, но тщетно… Вот повозка дёрнулась, что–то ударило по крыше – Свиста качнуло, но он ухватился за выпирающую из стены скобу – кое–как удержался, но колени уже дрожали, подгибались – он всё силился что–то сказать, да не мог – только хрип вырывался, наконец прорвались слова:

– …Прощаю тебя… И ты меня за брата прости… Все меня простите… И я всех прощаю… прощаю…

Тут он повалился на залитый кровью пол – но был ещё жив – уже совсем тёмным, невидящий взгляд устремил на Олю, и она была последней, кому ему довелось видеть в этой жизни; девушка, едва не теряя сознание, бросилась к нему – ведь чувствовала, что он ей что–то пытается сообщить, и, припав ухом к его леденеющим, шипящим губам, расслышала:

– …Пусть… Соловей… выпустит… его… То последняя моя… воля… И пусть… про меня расскажет… Быть может… простите… Прости меня… молю… Любовь…

– Я прощаю, прощаю вас! – рыдала над ним Оля. – Я никогда на вас зла и не держала. Что вы! Бедненький! Бедненький!.. Столько боли!..

– Ты – Любовь. – то были последние слова Свиста…

И вновь по крыше повозки пришёлся сильнейший удар.

Первый из преследователей поравнялся с повозкой, и Ярослав, который смотрел в окно, хорош разглядел его: это был крепкий удалец одетый несмотря на вьюгу в одну рубаху – длинные волосы его придерживала веревочка. Вот он привстал на стременах своего скакуна, сжался и, распрямившись, стрелой пронесся на крышу повозки. Раздался глухой удар по крыше, за окном промелькнула нога и тут же пропала.

Ярослав закричала:

– Дядя ямщик, дядя ямщик, он на крыше, слышите, на крыше за вашей спиной!

Раздались проклятья ямщика и сразу же следом за ними несколько ударов, потом хриплый крик быстро перешедший в предсмертный стон. Оля вскрикнула, Жар ощетинился и завыл.

Вновь раздался свист кнута и новый голос: очень высокий и сильный, такой сильный, что даже в ушах заложило закричал:

– Ну теперь стойте! Разворачивай! – прозвенел в воздухе кнут, потом еще и еще раз, – В лес давай, в лес!

Ярослав, едва сдерживая слёзы, посмотрел в окошечко: во тьме мелькали какие–то контуры, слышалось гиканье, свисты и крики. Сани сворачивали с дороге в темный лес.

– Теперь мы во власти разбойников, – проговорил Ярослав и сел на лавку рядом с безмолвно рыдающей Олей.

Глава 7. Звезды на платочке

Из двадцати воинов посланных Ильей в охрану повозки уцелело лишь двое – они прорвались среди разбойников (и показалось им в тёмном, хаотичном движении бури, что этих разбойников великое множество, многие сотни, целая армия, что, конечно же не соответствовало истине). Итак, эти двое вырвались и их не преследовали…

Спустя минуту или две буря столь же стремительно как и началась, подошла к своему завершению – словно бы и была послана для того только, чтобы скрыть в своей плоти тёмное деяние разбойников. И после ужасающего грохота нахлынула звенящая тишь – утомлённая ветром, занесённая громадными сугробами природа тут же словно в забытьё погрузилась: ничто не двигалось, ничто не светило – небо было завешено низким, недвижимым куполом туч.

Когда всадники, кони которых уже хрипели от усталости, ворвались в город, то не было видно ни одного огонька – все ставни закрыты; и, казалось, что Дубград вымер…

Но вот ворота тюрьмы – не спешиваясь, оба что было сил забили кулаками и рукоятями клинков в закрытые створки – никакого ответа. Вдруг – сбоку какое–то движенье; тогда всадники, нервы которых итак были напряжены до предела, вскинули клинки, замахнулись – и тут же вырвалось счастливое:

– Дубрав!

Да – это был Старец, и они знали его потому что были выходцами из деревни, и в детстве он вылечил их от какой–то болезни. И он сразу же спросил:

– Алёша и Ольга, а ещё – Ярослав…

Он даже не успел закончить вопрос, как они наперебой, стремительно заговорил, что да, мол – конечно знают, рассказали о поручении Ильи–воеводы, о том, как мчались сквозь бурю, как напали на них разбойники, как одного за другим перебили всех их товарищей – как завернули повозку к лес, и это было последнее, что они могли рассказать об Алёше и Ольге – разве что ещё: показалось им, будто из повозки раздавались вопли раненных – хотя этого они и не могли утверждать в точности, так как ветерило тогда итак израненным чудищем надрывался. Конечно, подобные вести не могли успокоить Дубраву, и, когда наконец были разгребены наметённые к воротам сугробы, то он как мог спешно, но всё же покачиваясь от усталости, устремился в это здание – разыскивать должностных лиц, настаивать на том, чтобы немедленно была собрана дружина для похода к разбойничьему городку. 

* * * 

Вой бури смолкал, а повозка подпрыгивала на лесных корягах, несколько раз ветви деревьев шурша терлись о ее бока. Но вот она резко остановилась и уже знакомый, необычайной силы голос скомандовал:

– Лошадей распрягать и в стойло!

– Затем в двери заскрежетал ключ… Видно, в замочную скважину набилось снега – потому не могли открыть – слышался гул грубых, встревоженных голосов.

Алёша стремительно оглянулся на какое–то движение, и увидел, что Ярослав, который всё это время пытался вырвать из судорожно сжатых пальцев Свиста кинжал, наконец смог завладеть этим густо залепленным горячей ещё кровью орудием – он попытался скрыть страх, отвращение; даже и улыбнулся, пробормотал:

– Не бойтесь – я вас в обиду не дам.

Алёша бросился к нему, вырвал кинжал, и отбросил его к дальней стенке – кинжал лезвием погрузился в дубовую обшивку, задрожал. Ярослав глядел на Алёшу с изумлением, а тот напирал на него странным голосом, в котором причудливо перемешались и шёпот и крик:

– Не смей геройствовать! Слышишь ты?!.. Я тебе приказываю!.. Не смей!.. Один на всю армию разбойников – да?!

– Ах, так? – глаза Ярослава презрительно сощурились. – Трусишь значит, да?!.. Трусишь?!.. Эх ты!

Мальчик попытался прорваться за кинжалом, но Алёша смог его сдержать (хоть это и стоило ему не малых трудов). Ярослав чуть не плакал и от обиды, и от злобы:

– Вот ты какой!.. А я тебе ещё раковину подарил, тайной свой поделился!.. Трус ты, трус!.. Трус! Трус!..

Тут наконец разобрались с замком – дверь резко распахнулась и вместе со снежинками ворвался разбойник. В руке он сжимал длинный загнутый кинжал. Острый взгляд его больших черных глаз промчался по всей повозке, по ребятам промелькнул – и буквально впился в посиневшее, тёмно–кровавым морем окружённое тело Свиста. Какой же невыносимой, пронзительной, тоскующей болью полыхнули тогда эти чёрные глаза – какая мука великая, какое сильное, буре подобное чувство!.. Изумились ребята – почему это буря смолкла, не надрывается больше, вместе с этими очами….

За открытой дверью толпились разбойники, врывался суетливо мечущийся свет факелов, тревожный гул голосов волнами шумел, но вот, вместе с последним вскриком голоса все смолкли, и наступила мертвенная тишь. Вот показалась голова какого–то древнего, седобородого деда, худющего, похожего скорее на козла, а не на разбойника:

– Ну что, Соловушко – порешили, стало быть Свиста нашего, ась?

У Ярослава аж глаза округлились! Мальчик позабыл и о гневе своём и о жажде куда–либо бежать. Вот уж чудо так чудо – видеть перед собой легендарного разбойника, про которого уж столь сказов сложили, что разве что государь Иван – Кощея победитель, мог бы его в этом перегнать (правда, в отличии от Ивана, про Соловья рассказывали исключительно дурные истории). Старик проговорил свой вопрос, и после этого прошло с полминуты (и это были тяжелейшие мгновенья), пока Соловей сидел и дрожал, словно бы сдавливаемый под тяжестью этого вопроса, а потом резко обернулся – и в его чернейших, люто пылающих очах не было и следа слёз – грянул его голос, и был он настолько силён, что ребятам подумалось, что его должны были бы слышать и в Дубграде и в родной Берёзовке, и вообще – на всём белом свете не могло бы остаться такого уголка, куда бы ни проник этот голос:

– Кто это сделал?.. Кто убил?..

Как раз в это время застонал избитый Свистом охранник, и взгляд Соловья впился в него, затем в Алёшу:

– Ведь он, он – да?.. Он?!.. – и, не дожидаясь ответа, волчьим гласом проревел. – Лютой смерти придам!.. Лютой!.. За друга…

– Послушайте! – подал голос Алёша. – Последней волей Свиста было, чтобы отпустили вы его…

– Врёшь! – подобно грому вскрикнул Соловей – и тут вновь сильнейшее чувство жалости болью выступило на лике знаменитого разбойника. Он повернулся к Свисту, и тихо прошептал. – Ведь не мог ты простить своего убийцу, тем более, что он был солдат…

Оля, которая до этого сидела с опущенной головой на лавке, теперь собралась силами, поднялась, и проговорила спокойным своим ясным голосом:

– Это правда – в конце он раскаялся о злых деяниях своих. Он просил прощения у всех, и всех прощал. Последним его словом было: «Любовь». Он умер в Свет… Он простил этого юношу, он просил у него прощения за нанесённые раны. Возможно, толчком к этому, хотя бы отчасти послужил рассказ, что эти два брата, один из которых теперь мёртв, высаживали возле Дубградских стен сады: вишнёвый и яблочный. Должно быть, какое–то воспоминание, я не знаю… – девушка на несколько мгновений смущённо замолчала, потопила взор, потом вновь одарила им – могучим в нежности своей, светлым. – …Про нас он ничего не говорил, быть может – просто не успел. Что скрывать – мы действительно хотели бы получить освобождение. Нам надо идти на север. Алёшино сердце медальон ледяной терзает…

– Оля, что ты!

– Ничего–ничего, Алёшенька… – она провела ладонью по его голове. – Знайте – у нас была своя дорога, мы оказались здесь случайно…

– Ничего случайно не бывает… – уже совсем иным – тихим, задумчивым голосом промолвил Соловей. – Встречи наши… Да – они могут показаться случайностью, как снежинки в метели – встречаются, сталкиваются, разлетаются… Но… мне кажется – не так всё просто в жизни, и за всеми этими, казалось бы случайными встречами есть некое высшая, неведомая нам цель… Да – я поверю вам…

Тут Соловей склонился над стонущим охранником и осмотрел раны нанесённые кулаками Свиста, проговорил:

– Ну ничего – жить будет; дня три полежит–поболеет, а потом со связанными глазами отвезём его к тракту, там и отпустим…

Помолчал ещё немного, взглянул в ясные, нежные глаза Оли, промолвил:

– Ну вы уж поняли, Соловьём меня величать, а вас?..

Ребята представились.

– А теперь – давайте со псом меня познакомьте, – Соловей указал на Жара, который приготовился вцепиться в разбойника.

– Это Жар. – тихо промолвила Оля, и положила свою тёплую ладонь псу на лоб.

– Ну так скажи ему, что я друг. Скажи, что Соловей друг. Я, ведь, не желаю вам зла. Пойдемте в дом, там согреетесь, покушаете, расскажите о себе и не бойтесь ничего: разбойники то мы разбойники, а все ж, притом, люди…

Оля гладила ощетинившегося Жара, шептала ему, что Соловей друг. Жар вильнул хвостом, однако по прежнему остался напряженным, готовым в любой миг вступится за своих хозяев.

Вслед за Соловьём ребята вышли из повозки, и прежде всего с наслаждением вдохнули свежего, морозного воздуха, который, после тяжёлого кровяного духа показался благодатью. А потом они огляделись и обнаружили, что стоят в центре большой поляны вокруг которой возносились в темное небо огромные ели. Поляна была обжита и застроена: деревянные домишки стояли тут и там, в окнах горел свет. Разбойники, помимо нескольких, которые вынимали из повозки тела, уже расходились по каким–то своим делам – некоторые с факелами, некоторые без – словом ребята попали в разбойничий городок.

Соловей, вскинул лицо к небу – чувствовалось, что жаждал там звёзды увидеть, но небо было закрыто облачной вуалью – он медленно опустил голову, тяжкий стон вырвался с его губ:

– Свист был лучшим другом – он был тем немногим, что осталось у меня ещё в этой жизни. Что привязывало… Говорят – плохо, когда слишком к чему–либо привязываешься; а когда нет привязанности – легче на душе… А мне вот тяжко – очень тяжко… Пусто мне…

Оля почувствовала, что он хочет рассказать больше, и участливо прошептала:

– Расскажите нам про него, пожалуйста…

Соловей кивнул, и каким–то образом весть о том, что их предводитель хочет поведать историю Свиста стала известна многим – и вокруг собралось по меньшей мере три десятка фигур, среди которых были и женщины и дети; принесли дрова, и ещё через несколько минут уж взвились жадные и трескучие, искрами сыплющие языки пламени… 

* * * 

«Наши гости могли подумать, что мы со Свистом кровные братья; нет – мы братья судьбами, и страдания свои мы приняли, ещё не ведая друг о друге, и уж потом встретились. О моей судьбе я, быть может вам потом поведаю (он имел в виду гостей, так как разбойники то хорошо его историю знали), но о Свисте сейчас самое время. Быть может, он ещё слышит нас, быть может – нет – об этом не мне судить.

Многие называли Свиста злодеем; но, если бы встретили его, когда ему было лет двадцать, то похвалили бы статного и доброго и учёного юношу, который к тому же был мастером на все руки. От отца своего, многим премудростям он научился: умел и читать и писать, умел и на гуслях играть, и даже сам песни слагал, тем более, что голос то у него был дивный. Многие девушки от него без ума были, но он одну любил – одну, недоступную, которая в Дубраве вам знакомом в купеческих палатах жила. Была то дочь человека, которой разбогател на сердце своём ледяном, а потом разбит был…

(Здесь Соловей вкратце и с некоторыми неточности поведал историю сына Дубрава – Мирослава – и немало подивились ребята на такое совпадение)

Дочь, красавица из красавиц – такой по всему белому свету искать, не сыскать. Глядишь на красу эту, и даже подумать немыслимо, чтоб в ней какое–то зло было; а зло то было – страшное зло. Бывают ведь красавицы, которые, может и долго ищут себе избранника, но иным никаких надежд не дают – не разбивают их сердца, потому что понимают, какая эта мука, для некоторых – всю жизнь разбивающая – расстаться с ясной, чистой любовью. Она понимала это и она завлекала. Избирала какого–нибудь чистого юношу, воздыхателя, одаривала его некой надеждой, и делала это столь искусно, что юноша уже пламенел, сиял – дни и ночи были полны мечтаниями о Красавице. А потом она смеялась им в лицо, говорила, что ничего и не было, да ещё оскорбляла их называла и глупыми, и бездарными и безденежными (у самой то сундуки ломились от нажитых папашей деньжат, и хоть раз бы с бедным людом поделилась!) – ей доставляло удовольствие наблюдать за муками отверженных, она холодно ухмылялась, глядя вслед им – разбитым, одиноким.

Свист влюбился в неё всеми силами сердца, и хоть слышал уже нелестные о ней истории, глядя на её красу, о всяких сомнениях забывал, и восклицал своим громким, клятвенным голосом:

– Воистину – никто прежде не был достоин твоей красы, потому что она Божественна! Но я заслужу твою Любовь! Повели мне свершить то, что и сильнейший из героев государевых свершить не может!

Она ухмыльнулась, и стала ещё более обворожительной: