Самому Юлиусу это тоже лишь добавило бы проблем, не важно, поймет ли он хоть когда-нибудь истинную сущность ребенка или нет. Пойти и убить его?
Тоже не выход, ни к чему брать на себя лишнюю ответственность. Могут признать невменяемым, но тоже неизвестно, что из этого потом выйдет.
Насчет Лейлы-то Юлиус даже бы не раздумывал: чем обожрался, тем и обожрался, вот и делай выводы, а что уж она там на самом деле себе воображала и чувствовала, это ее проблемы. Да и была ли это Лейла? Сквозь нее перед ним все время просвечивала Ребекка, ее комната. На ней прозрачная блуза, и резинки трусиков отчетливо выделялись под брюками цвета мальвы.
Лейла или Ребекка? Что нашла в нем Ребекка? Ту же Лейлу? Иного вывода он сделать не мог.
Мне надоело думать о том, что с нами было бы, если бы между нами не было того, что было.
Но так ведь чего не было, того и не было. Неопределенность ситуации — кто его знает, что еще будет, а чего не надо — не позволяла надеяться, что дальше не выйдет еще больнее.
Он не косил взгляд, проверяя, как вынужденный лгун, верят ли ему опять или нет. Ему просто казалось немножко лишним, что вот теперь он должен улыбаться кому-то, кто вдруг захотел понравиться ему, когда он сам до сих пор безуспешно пытался понравиться ей все время. Ей, значит, Лейле.
На ее лице не было макияжа, но из-за порозовевших щек и набрякших губ оно казалось намазанным. Радость била через край. Сжатые кулачки дрожали от невыплеснутой силы. Ладони терлись одна о другую так быстро, как будто этот жест мог тут же повлечь за собой результат.
Ребекка медлила. Она не доверяла Лейле. Лейла не пыталась выглядеть преувеличенно-женственной, как женщины, скрывающие какой-нибудь изъян, но и не собиралась раскрывать себя целиком перед другой женщиной. Мужчины никогда не верили, что у нее могут быть лесбийские наклонности. Думали, что она прикидывается, просто чтобы завлечь мужчин. Будь Ребекка лесбиянкой, она бы вела себя точно так же.
Она, наверное, тоже могла бы влюбиться в такую женщину. Испорченную общением с мужчинами, пытающуюся обратить ее в свою веру — безуспешно. Догадываясь, что она не настоящая лесби и никогда ею не станет. Нашла бы с ней удовлетворение и взаимопонимание, а потом, отдохнувшая, вернулась бы к очередному использующему ее мужчине. Она играла с ней, как если бы она была одним из этих идиотов-мужчин, вынужденных только отдавать. Лесбиянка, наказанная за свою измену мужчинам.
Было время, когда благополучные и благородные мужчины, постаревшие импотенты или голубые, охотно женились на лесбиянках. Перестав быть запретным, лесбиянство обрело черты неподражаемой светскости: избавившись от оков содержавших их мужей и отцов, женщины так и не были приняты всерьез со своей сексуальностью, поэтому им позволялось многое. Теперь лесбиянки были пионерками в брюках, таких просторных, что держаться на талии они не могли и перехватывались широкими поясами с массивными пряжками.
Спокойные и расслабленные, всегда начеку, ожидали они новых атак со стороны извечного противника, превосходящего их числом и возможностями. Чтобы узнать своих, им хватало нескольких простых правил. И нескольких простых слов, чтобы понять друг друга.
Разобщенные, они проходили посвящение товариществом. Принимали на себя мужскую роль, трезвость формы которой выделяла их из толпы настолько, что им уже не хотелось ни сбрасывать, ни видоизменять ее, ни опять разобщаться.
Были и пионерки, одиночки или небольшие группы, изменявшие пионерскому делу. В этом камуфляже они привлекали даже тех, кто никогда не хотел стать лесбиянкой. У них не было ни своей ниши, ни своей моды, которая все же, как и у геев, как-то сама собой сложилась, дав им, изгоям, повод считать, что любой, кто хоть отчасти претендует на хороший вкус, является одним из них или по меньшей мере не чужд гомосексуальной культуре.
Лесбиянки стали авангардом женской эмансипации. Это было эффективнее, чем дожидаться, пока мужчины сами уступят женщинам свои полномочия. С введением равноправия они постепенно утратили передовые позиции, а когда однополым парам разрешили усыновлять детей, то и лозунг «не жертвуй карьерой ради материнства» перестал быть актуальным.
Лейла и Ребекка были такой парой, которая вполне могла заиметь ребенка — с помощью спермы Юлиуса.
Ребекка дрочила старательно, пока та не появилась. Сбросила далеко в сторону, соблюдая безопасность. Хотя в последний момент, когда Юлиус не способен был ничего предпринять, могла удержать ее в руке и устроить себе искусственное зачатие.
Юлиус ничего не видел. Это было началом непредсказуемых последствий.
Измучился, выдохся. Юлиус знал, что расплатой за миг удовлетворения для него всегда будет риск. Если удовлетворение затягивалось, риск уходил, но наступало раскаяние.
Ребекка внезапно осознала свою физическую силу. Прижалась к нему, но желание отсутствовало. Им понадобилось много времени, чтобы узнать друг друга — и перестать при этом узнавать самого себя.
Она наклонила голову, чтобы не целоваться. Прикрыла руками грудь, но не отодвинулась. Не реагировала на нежные прикосновения и негромкие слова, призванные напомнить, как ему с ней было хорошо’.
Тревожный сигнал раздался, и кто-то высунул голову — посмотреть, откуда грозит опасность. Но сигнал был ясен и сам по себе: коридор сужался. Голова стукнулась о стенку.
С чем ей было связать это? С тем, что она правильно сделала, вовремя втянув голову, вместо того чтобы высунуться и посмотреть, в чем дело. Что никто не может знать всего. Или просто ее возмутила вся эта история, а не чье-то конкретное поведение. История, которая не кончилась ничем, и Ребекке тоже не дала ничего. Может быть, и так. Все может быть.
Они сошлись вновь без просьб, без борьбы. Обернулось все это, как и любой другой затянувшийся акт, усталостью и разочарованием. Юлиус скучал. Встать и уйти он сейчас был не в силах, даже если бы Ребекка этого захотела.
Так они и скучали бы еще много дней и ночей, что бы ни происходило с ними в жизни. Дрожали бы от скуки, как другие дрожат от страсти.
Потом они целовали друг друга в шею, за ушком. Все предваряющие жесты давно казались им лишними.
С ненасытной сдержанностью спали в той же постели, мыли и ласкали друг друга. Их не тянуло ни к хорошей еде, ни к хорошему сексу. Вернуться к наслаждениям? Увольте. Лучше сберечь то, что было, осторожно храня его.
Казалось, будто они говорят строго по очереди, успевая забыть слова другого прежде, чем начал говорить сам: «Я так хочу… Не отталкивай меня!»
Они знали о той неописуемой покинутости, которая поглотит их, если кто-то из них уйдет. Захлопнет за собой дверь или заболеет. Да даже если они вместе уйдут или вместе заболеют. Хуже всего то, что кто-то останется один. Вот они вместе решают покончить с собой, один выживает, и его потом всю жизнь мучает чувство вины, одиночества и полной безысходности от того, что он не способен больше с кем-то начать все сначала.
Они не могли ничего обещать. Заботливость другого не гарантировала ничего, зато давала волю надеждам, сдерживать которые тоже не было никакой возможности.
— Может, тебе напиться? Напьешься — и будешь любить меня, даже не зная об этом.
Что это было? Ощущение, что только безумство может положить конец их союзу?
Потом другой просыпался еще пьяным. Но его кайф длился недолго.
— Скажи, а у меня во сне тоже такие же свинячьи глазки, как у тебя?
И вздох облегчения в смысле: мое-то свинство никогда не станет таким ужасным. По крайней мере так быстро.
— Мне жаль тебя видеть.
— Разве ты не находишь в этом наслаждение? Если так, то мне тебя тоже жаль.
Насмешки сохраняли их близость. Не спасая от пропасти, а просто не давая подходить к ее краю.
— Моя любовь не ушла, и если ты скажешь, что она, мол, даже и не приходила, то это будет слишком просто. Но и я не могу сказать, что у нас с тобой ничего не изменилось.
— У нас не получилось сделать так, чтобы кто-то один взял и ушел незаметно. В отчаянии, в гневе или от нервов или не имея смелости предупредить о своем решении. Уйдя первым, он заставил бы другого думать, что унизил его намеренно. Во всяком случае, другой воспринял бы это именно так. И чувствовал бы себя гораздо хуже, чем ожидал, когда раньше представлял себе такую ситуацию.
— Мои слезы трогают только меня.
— Да, и то только тогда, когда тебе никто не мешает.
— В те моменты, когда я не думаю о тебе, я просто нахожусь в ожидании. Время разбрасывать прошло, настало время собирать. И я начинаю видеть вещи с удивительной четкостью, от которой мне хорошо. Ты даже не представляешь себе, как интересно заглядывать в чужие дома и ощущать чужие чувства.
— Для этого надо сначала разрушить собственный дом.
— Поэтому ты всегда думаешь, что я скоро вернусь?
— Ты не вернулся бы, если бы хоть раз пошел за мной.
— И ты сообщаешь мне это только сейчас?
— Но я же не предлагаю.
— Ловлю тебя на слове: ты слишком нерешительна, вот я за тобой и не хожу.
На тротуаре
Идти было непривычно. Юлиус ходил уже целый день. Даже минуту постоять было трудно: и ноги, и руки хотели движения.
С ним была Лейла. Он таскал ее с собой, как плащ.
— Я знала, что увижу тебя здесь.
Это значило: тебе не удалось застать меня врасплох. Или: мне некуда скрыться от тебя. Или: я пришла и ждала тебя. И даже, может быть: я знала, что ты будешь ждать меня здесь. А иначе зачем ты сюда пришел? Да и я тоже?
Они не смотрели друг на друга, говорили обрывками и только самое необходимое. Почти односложно.
Конечно, им следовало обменяться хотя бы еще парой фраз. Но эта встреча была у Юлиуса и Лейлы далеко не первой. И все, что они могли сказать сейчас, немедленно обрело бы слишком глубокий смысл. Все напоминало о первом чувстве. Скажи один из них что-то новое, это немедленно вызвало бы глубочайшую ревность.
Им так хотелось, чтобы хоть что-то изменилось, что они даже не замечали друг друга. Пытались забыть все — два комплекса, которым остался шаг, чтобы с болью слиться друг с другом.
«Ты откуда?» — Где ты родилась? В каком районе живешь? Откуда пришла сейчас?
«Ты давно здесь?» — Когда приехала? Надолго ли? И зачем?
Вопросы были настолько же ненужные, насколько и нескромные, так что не было смысла переспрашивать или уточнять подробности. Каждый осторожно оставлял другому право отвечать или не отвечать. Каждый по очереди делал ход.
Они не были уверены друг в друге. Оттого им и было так легко вместе. Но затягивать молчание все равно было опасно.
Оба с готовностью попробовали просто поболтать — и были рады, что чувствуют заранее, когда предмет болтовни готов иссякнуть. Случай, сведший их прямо посреди безумного количества людей, никак не располагал к любопытству.
Они говорили с каждым понемногу, с каждым примерно об одном и том же, как будто не делая разницы, с кем им действительно хотелось поговорить, а с кем нет. Как если бы они пришли в большую деревню с намерением пообщаться со всеми.
Жили там, где могли позволить себе платить максимум за квартиру. Потому что заработать на нечто лучшее было трудно или вообще невозможно. Но и переезжать туда, где квартплата была дешевле, тоже не хотели, потому что привыкли к району. Сколько времени они тратили, чтобы расплачиваться за этот свой максимум, и как он всегда подгонял их!
Те, кому некуда было уезжать, жили в нескольких запущенных кварталах, годами не меняя ни вещей, ни взглядов. Неумелая татуировка, как будто ее рисовал ребенок шариковой ручкой. Юлиус подошел ближе и убедился: действительно шариковая ручка. В карманах бренчали тяжелые, ничего не стоящие монеты. Шуршали засаленные купюры, здесь еще ходившие. Девушка с чистым лицом — как губка, которой отирались мужчины. Другая, в танкетках, с красно-коричневой помадой на губах и бледной, еще и набеленной кожей, выгуливала бойцового пса.
Насилие тоже было близостью. Заплывшие глаза, ничего не слышащие уши.
Кто-то к ним обратился:
— Вам позвонить не надо?
Денег не предложил. Это не был рекламщик телефонной компании. Для этого он был слишком плохо одет. Может, он имел в виду, что позвонить отсюда стоит сущие копейки? Или нашел на улице мобильник и хотел как-то окупить находку, но самому звонить было некому? Или хотел застать их in flagranti
[2]?
Ему наверняка пришлось бы лгать, чтобы убедить их принять его подарок.
Они оставили его позади, и тут Лейлу охватил приступ великодушия, за который Юлиусу стало стыдно.
На него уставились умоляющие взгляды. Хотели, чтобы он бросил Лейлу или резко оборвал ее? Он отвернулся и тут же ощутил одиночество. Плюнуть на принципы и отдать богатому нищему последние деньги. Уйти с головой в работу и забыть обо всем. Но от этой жизни, состоящей из мелких ограничений и расчетов, от прогорклого запаха невкусной еды его тошнило. Ему не хотелось здесь задерживаться. Отдать деньги, и все… И тут он вспомнил, что денег у него кот наплакал, и начался позор.
Ища, куда бы уйти, Юлиус наткнулся на пронзительно-острый взгляд.
— Не похоже, чтобы вы сознавали, в каком очутились положении.
— Напротив, я очень Хорошо сознаю свое положение.
— Не верю.
— И что же мне, по-вашему, делать?
— Это вы сами должны знать.
— Вы ведь знаете, что я заплачу.
— Думаете, этого достаточно?
Глупо было сюда приходить. Неужели он не догадывался, что его унизят? Зачем он вообще здесь?
Или он думал, что поможет им — одним своим появлением, словом, прикосновением? Он, который мог только вредить и убивать?
— Давай еще деньги! — крикнул нищий. И тут же: — Убей меня!
Если считать, что Юлиус благоденствует, значит, они бедствуют. Если Юлиус бедствует, значит, им вообще хана. Что бы ни происходило в его жизни, их это могло только взбесить.
Они могли убить его просто из мести — и получить от этого удовлетворение. Их прикрывала прохладная тень справедливости. Человека убили бы запросто, хотя животных жалели.
Считали, что их беспредельная агрессия — реакция вполне объяснимая и оправданная. Давно отмежевались от всего и вся.
Мир был зол, но прекрасен. Они ждали, чтобы Юлиус ласково погладил их, как зверушек.
Он не отказывался возложить руку на их раны, даже если бы они потом подло отрубили ее. Приблизить лицо к вонявшей перегаром отвратительной плоти и вонзить в нее свои нечистые зубы. Ни на минуту не веря, что на него могут напасть. Избить его хотя бы из самозащиты.
Нужно ли кусать персик, подносимый тебе прямо ко рту? Или с вежливой благодарностью отказаться? Нет, Юлиус не принял бы ничего. Никакого подарка, которого нельзя съесть в ту же минуту.
— Ладно, чего уж, — буркнул он, как человек, сознающий, что его не поняли, и быстро удалился.
* * *
Куда же я, собственно, иду, спросил он себя. Хотя у него не было ни дома, ни друзей, вопрос был не праздный.
Забыли ли уже о нем или крались следом, чтобы напасть?
Какой-то человек шел за ним на некотором расстоянии. Он торопился, почти бежал, но приближался очень медленно.
С Юлиусом заговаривали проститутки, и его это успокоило. Он отодвигал их настолько вежливо, что многие наверняка сразу принимали его за голубого.
Когда он возвращался, они, судя по их реакции, узнавали его: одни молча игнорировали, другие, наоборот, приставали еще сильнее.
Он чувствовал, что его восприняли как некую данность, и это возвращало ему свободу. Решили, как и он, что денег можно дать совсем немного. Им было все равно, кто он. Они как бы демонстрировали: мы привыкли, и ты привыкнешь. А помощи мы у тебя не просим.
Вот и все, на что они решались, по крайней мере с ним. От него не требовалось ни нападать на них, ни сдерживать или договариваться с ними.
— Вы можете представить себе такое?
— Я могу представить себе все.
В скупом свете экспонаты оживали. Догадки вспыхивали фейерверком — до тех пор, пока он не начинал развивать их. Машины, как фантазии, проплывали мимо или вдруг останавливались и гудели. Белый шум. Улица между домами состояла почти целиком из воздуха, и никакие движения не могли преодолеть этот ветер. За стенами — грязь и мусор, дома-коробки, хотя и разные, но, как их ни переставляй, получилось бы все то же самое, не хуже и не лучше. Бесконечные ряды. Вот если бы они были нагими! Но у них были фасады, и они сбивались в пестрые группы. Дома выглядели так, будто были готовы тут же поменяться местами или фасадами, предложи им самую скромную плату.
За обзор фасадов, придуманных и построенных неизвестно кем, и за прогулку мимо них Юлиусу, слава богу, платить не надо было.
Он зашел в магазин и съел что-то, чего ему-то уж точно есть не надо было, запив чем-то, отчего жажда только усилилась. Преодолел искушение купить что-нибудь, чтобы вознаградить — или наказать? — себя за потерянное там время.
В двух-трех минутах ходьбы от супермаркета аренда помещений под лавку уже обходилась раз в десять дешевле. В помещениях, не приглянувшихся лавочникам, размещались местные клубы по интересам — приюты для самых юных и самых старых. Тусовки для одиноких. Кабачки для меньшинств и коллекционеров. Красноречивое молчание. Протест, выражавшийся в совместных акциях. Ты среди своих, тебе хорошо только тут. Подсобки, забитые скелетами в шкафу и роялями в кустах. На аренду и продукты деньги собирались со всех, но ночевать там запрещалось. В клуб принимали только тех, у кого есть хоть какое-нибудь свое жилье. Если чужой тусовке негде было собраться, их тоже пускали, даже без оплаты, просто за то, что они тоже организовывали местным приют и досуг и делились информацией об освобождающихся квартирах.
Эти лавки-тусовки составляли густую сеть, миновать которую никак нельзя было. Понять, в каких они между собой отношениях — сотрудничают ли, враждуют или вообще принадлежат какому-то одному умнику, — было трудно. Некоторым принадлежали целые дома, кому-то, наверное, даже кварталы, но никому было не по силам или незачем изучать и формировать клиентуру, как это делается в огороженных высокими заборами фешенебельных пригородах.
Тут не устраивали демонстраций. Не били стекол. Не стремились привлечь внимание, чтобы прославиться в вечерних новостях, а действовали из необнаруженных углов или выставляли что-нибудь неожиданное в витринах. То, что раздражало, выражалось в подборе предметов за стеклом или в ссылке на какой-нибудь нейтральный сайт. Документов, вычерненных местами, как было принято когда-то, не выставляли.
На улицу выходили в полной боеготовности или по меньшей мере в готовности дать немедленный отпор. Взять и просто нахамить считалось непростительной слабостью. Но переться куда-то, чтобы выступить за или против, — кому это надо и зачем? Обдумать это можно и дома, на кухне, где никто не возражает и никто не подзуживает.
Если я вам скажу, что все то, что вы считаете реальностью, на самом деле иллюзия, вам это сильно поможет? Скорее вы просто бросите слушать или вообще забудете обо мне.
Нет, они тоже считали, что окружающий мир требует перемен. Но тот, кто начинал думать, «как хорошо было бы, чтобы все были, как я», погибал безвозвратно.
На башне
В высотах было не разобраться. Краски разбегались, так что Юлиусу не удавалось свести их в единую картину. Стены выплывали из-за поворотов, как паруса. То углублениями, то выступами вытертого, уже пористого бетона. Еще не старого, но камень, украшенный лишь ржавыми потеками от давно не ремонтированной водосточной трубы, выглядел мертвым. Когда район строили, это был географический центр города, никому не нужный — как тогда, так и сейчас.
Башня, построенная когда-то, как временная угроза нижним соседям, так и застыла последним бастионом обороны от все теснее окружавших ее высоток. Смотровую площадку окружали стальные перила, как будто она все еще надеялась послужить театральной сценой для зрителей там, внизу — или уже наверху? Исторические отверстия в ней давно были забраны стеклом, толстым, как ледяные кирпичи, защищая внутренность башни от городского шума и от дождя.
Купив билет, можно было торчать на ней часами. Наверх вез лифт, потом еще поворот коридора — и ты уже видишь все далеко-далеко, предельно ясно, только дотронуться нельзя. Юлиус сам себе показался ничтожным, взглянув вот так прямо в глаза этим далям и замедленному времени. Муравьи и те движутся живее.
Люди скользили друг мимо друга, иногда толкаясь слегка и тут же забывая об этом. Не происходило ничего. Отвернешься, и уже все иначе.
Там, наверху, он познал истинную меру вещей. Внизу была то ли материя, то ли вязкая несущая каша, просевшая под непосильной ношей. Уместиться наверху могли лишь немногие, но способных подняться было еще меньше.
Жалеть бедняг, копошащихся там, внизу, было все-таки лучше, чем не делать совсем ничего. Отсюда хоть можно было послать им какой-нибудь ничего не значащий привет.
Думать о том, что надо бы побольше работать и побольше зарабатывать, не нравилось никому. Но вытеснить эти мысли было нечем, находились лишь отговорки. А не думать об этом не получалось.
Революция дает человеку возможность сделаться богом. Но человек глуп настолько, что, поднявшись до божественных высот, непременно спускается обратно, чтобы домастырить что-то из оставленного там, на земле, и его путь к свету тут же обрывается или затягивается на неопределенный срок.
Суперконцерн не покупал маленьких бедных стран, чтобы править там по своему разумению. Он покупал правительство или его аппарат — не целиком, а по отдельности, подкупая тех, кто нужен для принятия решений.
Магнат, повелевающий сотнями тысяч могучих машин, не может построить с их помощью ни одной даже небольшой горы.
Важно одно: окупится или не окупится. Будет ли покупатель доволен или разочарован — не важно. Главное, чтобы он продолжал финансировать новые проекты продавца.
Страна нищала, хотя зерна в ней не убавилось ни на колосок и экономить на телефонных звонках тоже никто не начал. Стоимость какого-нибудь предприятия могла вырасти в разы, даже если прибыли от него нельзя было ожидать раньше, чем через много лет, а в той форме, которую оно имело сейчас или могло принять потом в результате реконструкций, то и вообще никогда, но зато само оно могло послужить отправной точкой для реализации проектов куда более мощных.
Сколько бы денег человек ни зарабатывал, все равно их стоимость была меньше, чем стоимость сколь угодно малой части этих денег, если бы она со временем возрастала, а не уменьшалась.
Любое даже самое незначительное изменение этих стоимостей вызывало страшный переполох. Едва начав развивать свою догадку, Юлиус замечал это беспокойство уже везде. В массе своей оно было незаметно, но тот, кто, подобно ему, не ленился вникать в детали, видел его очень хорошо. Словно повинуясь какой-то сложной программе, он присматривался то к самым уникальным, то к самым обыденным явлениям мира, все время меняя ракурс.
Дешевле и быстрее всего была информация. Каждый мог получить задаром любую информацию в любом объеме.
Каждый мог сообщить о себе каждому, кто был готов слушать. Раньше, разломив пирожок, можно было найти в нем какой-нибудь секрет, теперь же, взломав нужный код, можно было раскрыть все секреты мира. И видя это, менялись и люди.
Можно было изобрести что угодно и оповестить всех. Хотя бы для того, чтобы прославиться своей назойливостью. Сотворить что-то, что никому не нужно. Единственным утешением жертве такого силком навязанного контакта служило то, что при желании она могла отплатить изобретателю тем же, правда, ценой значительно больших усилий. Или, став осторожнее, научиться не соваться и не трогать чего не надо.
Любая незакрытая информация могла служить основой для статистических выкладок или для слежки за отдельными лицами. Теперь и не определишь, было ли когда-нибудь такое время, чтобы информацией не торговали. Кем себя чувствует человек, убедившись, что в его компьютере что-то изменилось без его ведома? Хотя теперь даже этого не нужно. Если кому-то надо проследить за человеком в его четырех стенах, не надо даже в дом проникать, чтобы установить «жучок». Вибрации можно улавливать и снаружи. Каменная стена любой толщины защищала не лучше, чем брезент палатки.
Юлиус старался не вдумываться во все это. Точно так же, как отворачивался, когда кто-то появлялся нагишом, — смущенно, а не рассерженно. Здесь же перед ним все раскрывалось во всей своей наготе: вещи под своей оболочкой, дома за фасадами, люди внутри своей кожи.
Пусть уж лучше картина останется нерезкой, без деталей. Не надо напрягать воображение и выискивать что-то иное, интересное. Может, удастся слепить из того, что есть, какую-нибудь композицию погаже. Но он уже видел, что многое не стыкуется. И когда картина в целом была сколочена и готова, огромный кусок почти на самом краю остался чистым и пустым.
Один-единственный волосок прохожего, для Юлиуса невидимый, как ген, мог рассказать все об организме и о том, чем он питался в течение последних дней и даже месяцев. Что же ему теперь, бежать от себя и, вопреки наследственной предрасположенности, отказаться от шлакообразующей пищи? Тот же порок, только в негативе. Только жизнь зря тратишь. Совет-то прост, да вот соваться с ним к кому-то — только врагов наживать.
Верхушка башни была пещерой, и там была своя ночь. Красные звезды на низком небе. Тонкий, просвечивающий свитер до подбородка, волосы светлой копной. Он стоял рядом с двумя другими, разговаривая и жестикулируя, они молча слушали. Тут он обернулся — Аксель! — и заметил, что Юлиус наблюдает за ним. Подошел, оставив своих спутников, и те скоро исчезли во мраке.
— Выглядишь ты хреново.
В словах Акселя не было ни озабоченности, ни сочувствия: как хочешь, мол, так и выгляди, имеешь право, я ни во что не вмешиваюсь и не хочу тебя задеть.
— Ты отговорился от них тем, что должен помочь мне?
Это значило, что помочь Юлиусу — плохая отговорка. Он покачал головой, но все же взял Акселя за предплечье, выдавая тем самым свое желание сосредоточиться, страх неудачи и бурную радость удачи.
Аксель пальцами той же руки взял за предплечье Юлиуса, который не выказал намерения освободиться. Аксель держал его крепко, даже слишком крепко.
Немного боли и возбуждения — вот все, что он мог дать другим. Ему хотелось изменить это, но ничего лучшего в голову не приходило. Улыбка у Акселя вышла мягкой и слабой, как после долгого выздоровления.
Затянувшееся молчание могло означать близость. Юлиус ничем не выказал, что осознает и признает ее.
Поспешив воспользоваться этой предполагаемой доверительностью их отношений, Аксель тут же дал Юлиусу повод обидеться:
— Почему ты все время делал вид, что не замечаешь меня?
— Я? Делал вид?
— Ты отлично это знаешь.
— Будешь приставать, я ведь могу и отреагировать. И не говори, что это ты от волнения… Мне это не помешает.
Не помешает чему? Ударить или уйти?
— Да брось ты!
— Говорю тебе, не помешает. Проверить на деле — или на словах?
— Неужели тебе надо объяснять, что я буду этим очень огорчен?
— А мне-то что?
— Тут какое-то недоразумение.
— Никакого недоразумения нет.
— Но я хочу знать, в чем дело.
— Еще раз говорю, не приставай.
— Не волнуйся, милый…
— «…Будет ночь светла»? — О, ночей у нас с тобой впереди еще много.
— Таких, как эта? — Юлиус указал туда, где исчезли спутники Акселя.
— Вижу, ты осведомлен лучше, чем я.
— Раз видишь, значит, тебе и впрямь виднее.
— Ну, что еще тебе объяснить?
— Тебе непонятно, как это так: вроде бы я заинтересован — и ничего не знаю?
— Но ведь ты всегда можешь узнать. Свободной рукой Аксель обнял Юлиуса за шею, нагнул его голову и поцеловал, а потом внезапно отпустил. И остался стоять, пока тот уходил.
Через несколько шагов Юлиус очутился там, куда ушли те трое. Там были ступени, ведущие неизвестно куда. То ли карабкаясь вверх, то ли спускаясь все ниже, он постепенно возвращался на землю.
Собрание
Он не узнал их. Они сидели на табуретах, которых в зале было еще несколько штук, точно все еще продолжая собрание, число участников которого сократилось до них двоих. Юлиус видел их темные силуэты на фоне огромного окна. Матовое стекло скрывало мощную подсветку или же невдалеке за окном находилось необычайно ярко освещенное здание. Достойная роскошь, дарившая тень всему, чего здесь можно только пожелать.
Юлиус уселся так, чтобы они его заметили. Один из них приложил ладони к лицу и привычным жестом тут же отвел их. В свои сорок с небольшим он носил рубашку в голубой и фиолетовый ромбик, закатав рукава высоко над локтями, и легкие замшевые ботинки.
— Ты все-таки пришел? Меня зовут Бруно. А это — Буркхард.
Он произнес это вполне дружелюбно, чуть-чуть склонив голову набок, так что воображаемая прямая, проведенная через нос и подбородок, оказалась бы нацеленной точно на башмаки Буркхарда, почти такие же, как у него, только тот выглядел старше лет на десять и был одет во все черное.
Юлиус был для них мальчиком, снятым на несколько часов. Он даже не услышал, а увидел, как отвечает им: «Я всегда держу свое слово». На нем были только дырявые, а может, по моде нарочно продырявленные джинсы и длинный шарф, свободно свисавший с плеч подобно пастырскому омофору, лишь одним концом небрежно переброшенный через согнутую в локте левую руку.
Он был путаной-гастролершей, ни с кем и ни с чем не связанной, и демонстрировал это. Возраст неумолим, но они успели найти и закрепить свой имидж: физическая убыль, пусть вежливо, но тем не менее неумолимо съедающая клетку за клеткой, — это достоинство. Таков закон, и деньги — пророк его.
Впрочем, у них с имиджем никогда проблем не было. Патентованные средства от облысения давно уже продаются на каждом углу. Жирок — лишь свидетельство нежелания тратить время на фитнес. Для секса и для ощущения власти над партнером — то, чего им хотелось — это не имело значения. Они могли позволить себе покупать и покупали то, что им нужно. Даже если кто-то из покупаемых испытывал отвращение, на цену это практически не влияло. Да и не настолько еще они были отвратительны, чтобы задумываться и страдать от этого.
Время, пока возраст не доконает их, у них еще было. Многие умирали моложе. Они были богаче многих, а те, кто еще богаче, были по большей части моложе Бруно и Буркхарда.
— Настоящие деньги могут все. У нас нет настоящих денег. Это всего лишь карманный вариант.
— Отвратительными бывают только люди, деньги — никогда. Деньги — они на самом деле не то, чем кажутся. О людях этого сказать нельзя.
— Всем хочется искорежить людей по-своему, причем так, как никому бы и в голову не пришло корежить что бы то ни было, если бы под руку не попались люди.
— Какая жалость, что тебя вовремя не хватил кондратий. Никаким способом, никакой нейрохирургией нельзя приучить людей ни жить в нищете, ни жить так, как им хочется.
— Да и зачем, если все равно всем кажется, что кругом одни иллюзии?
Юлиус усмехнулся. Они были ему неинтересны. Его пристальный взгляд давал понять, что пора заканчивать ненужный треп.
Он чувствовал себя в своей роли, лишь когда заставлял других поверить, что им удалось вывести его из равновесия. Когда они начинали браниться и обороняться, он отмечал лишь, сколько миров отделяет их мир от его.
— Что бы я ни делал, это всегда урок другим: посмотрите-ка на себя, ребята, и на свои собственные заморочки.
Это сказал Бруно, оставаясь искаженным или, может быть, недорисованным силуэтом.
— А он не ценит своего таланта, — заметил Буркхард без всякой иронии, но и не стараясь избежать ее. Для него самого все тоже еще только начиналось. Как будто годы его вообще не коснулись. Молодые, сталкиваясь с чем-то впервые, просто открывают для себя больше истории. Ему-то открывать уже нечего.
Ни совесть, ни иные сомнения не доставляли Бруно никакого беспокойства. Ну и что ж, что он не умеет вписываться в ситуацию, — это еще не повод избегать неожиданных ситуаций. Что было, то было, а чего не было, того уж точно никогда больше не будет. Нет, внешне он реагировал на новую ситуацию, но внутренне это была реакция на то, что в данный момент происходило с ним самим.
Короче, он ничего не знает и знать не хочет. Юлиус продолжал молчать, Бруно же был достаточно сильным человеком, чтобы счесть это вызовом.
Юлиус держал слово, Бруно был достаточно предсказуем. С каждой минутой Юлиус чувствовал себя все более уверенно. Пусть Бруно воображает себе, что хочет, так только спокойнее.
Сейчас я для него — женщина. Не такое же существо, как он, а совсем другое, женское, уселось ему на колени в своих дырявых джинсах. Бруно положил руку на ее маленький животик и, медленно скользя вниз, дошел до лобка и сжал то, что было под ним.
Грудь, голова и гениталии Бруно росли и росли, приобретая невероятные размеры. Каждое прикосновение вызывало удар грома, тут же возвращавшийся к его владельцу. Каждая волна возбуждения превращалась в чудо, сопровождавшееся радостными «о!» и «ах, это потрясающе!» Бруно двигался, входил и выходил, сначала здесь, потом там, все глубже погружаясь в свои ощущения.
Он не навязывал своей воли. Позволял ей самой выбирать позы и быть немножко жестокой. Не затем, чтобы постепенно завладеть ею, а чтобы она добровольно раскрыла ему свои тайны. Призывающе похлопал ее по заднице: «Мы с тобой шикарно потрахаемся». И: «Я пьян, но так даже лучше…» Ожидая, что она скажет «дай» и возьмет в рот.
Он говорил и говорил, как будто это добавляло остроты его ощущениям, пытаясь преодолеть то ли печаль, то ли разочарование. А она отвечала мягко, тихо, с улыбкой: «Войди в меня». Я так счастлива — тире — я так несчастна.
Она сидела, немного откинувшись назад, с закрытыми глазами, как будто ее мутило. Он, конечно, мог заметить, что ее щеки ничуть не порозовели. Она не расслабилась, и ее дыхание оставалось спокойным.
Когда все кончилось, она так же спокойно открыла глаза, закрытые отнюдь не от сонливости или страсти. Но к началу не возвратилась. Ее неподвижность заставила Бруно прийти в себя. Тот не испугался, а лишь снова набросился на Юлиуса.
— Что такое жестокость? — спросил Буркхард. — Я имею в виду для тебя?
— Пытка, — коротко ответил Юлиус.
— Тебе приходилось быть жестоким? Он кивнул.
— Тебя кто-то научил?
— Я сам научился.
— А быть в роли жертвы?
— Я был.
— Значит, легко отделался…
Буркхард проговорил это, потому что не собирался облегчать ему работу. Юлиус должен был позволить ему изнасиловать себя. Покориться, подчиниться и признать его верховную власть.
У Буркхарда не было ни сценария, ни желания расставлять ловушки. Он не хотел ни объяснять, ни даже обдумывать, что будет делать, одно его присутствие заставляло человека двигаться за ним в неизвестность. Возможно было все, даже невозможное.
Человек должен преодолевать свои комплексы. Тому, кто занимался этим достаточно долго, больше не надо оправдываться. Он уже заплатил за все своим неимоверным трудом.
Злился, оттого что обычно избегал прикасаться к тем, кто не умел или не хотел причинять боль. И сам не хотел, по возможности предоставляя это другим. Все взрослые мужчины, перекладывавшие это на других, всегда, независимо от прочих качеств, говорили одним и тем же голосом.
Они пытали себя не вместе и не в унисон, а каждый в одиночку.
Многие стыдились, что перекладывают на других свою работу, а те отмечают их промахи и мучительные усилия. Лишь из-за стекла или на видео эти мучения доставляли удовольствие.
Может, как раз от этого стало меньше секса и меньше детей? Да и порнушки, даже из незапретных, стали такими паршивыми, что их любят лишь те, кого не любит никто — за ту же паршивость.
Зато насилие увлекало: за эту иллюзию платили охотно. И будут платить, пока мир не очистится от насилия настолько, чтобы забыть о его отвратительной красоте. Тогда-то, наверное, насиловать будет легко, потому что люди забудут о разнице между насилием и ненасилием.
Буркхард считал, что все это устроили богачи — им-то уж точно есть что терять, — специально наняв для этого красавцев и красоток. Не как олигархия, цель которой — подрыв системы, а каждый сам по себе. Сам Буркхард не причислял себя к ним, хотя и не отрицал своего соучастия. Позволял другим безнаказанно тратить его деньги.
Бруно был его парадной маской, к которой подмешивалась блеклость смерти. Эта маска не прятала, а лишь сопровождала Буркхарда. Зло не давало себе труда прятаться. Оно манило гибелью, прославляя ее как высшее наслаждение. Что там, за порогом, не знал никто, но ведь и узнать это можно, лишь переступив порог.
Большое богатство — от дьявола. Этот постулат был у среднего класса самым любимым. Смысла залезать на самый верх нет. Слишком больно падать.
Кто богат, тот первым готов и поделиться. Но тех, кому так и не удалось поймать подарок судьбы, было слишком много, и им терять было нечего.
На улицах и в кварталах, отгороженных высокими заборами, было что взять и что уничтожить. Сплотившись, они заранее считали врагами всех, кто вне забора, кто беднее. Готовились к правильной войне: наши — тут, враги — там.
Бедным тоже пришлось сбиться в кучу, потому что по отдельности им нечем было брать эти крепости. Улицу за улицей подчиняли себе местные отряды, иногда враждовавшие, иногда вяло сотрудничавшие. Оружия и бойцов, чтобы занять хотя бы микрорайон, не хватало ни у кого. А меньше чем за улицы войну не ведут. Банды, контролирующие всего пару этажей, не могут позволить себе постоянно вести открытые бои.
Отряды тащили все, что плохо лежит, облагали данью оставшихся жителей, трясли и грабили прохожих. И в конце концов остались защитниками лишь горстки облупленных, расшатанных зданий, походивших на голые скалы. Улицы превращались в ущелья, занесенные песком и илом, и ни в одном окне не отражался солнечный луч.
Пороху не хватало долго. Но однажды башня наконец рухнула, будто по собственной воле.
Они трое сидели уже в рухнувшей башне. Знали, что это произойдет, и сделали выбор. Предпочли ценности завтрашнего дня. Шли впереди толпы, оглядываясь, чтобы предугадывать ее шаги и указывать путь.
Они занимали позицию, которая, будучи однажды достигнутой, становилась частью цепи или системы укреплений, ни уступить, ни миновать которые было невозможно. Трудно сказать, смогли бы они добиться всего без этого. Дистанция, отделявшая их от тех, о ком они беспокоились, была достаточно велика, чтобы презирать их.
— Ты удивлен тем, что я беру их под защиту? Неясно было лишь, говорил ли Буркхард о людях вообще или только о тех, кто занимал Юлиуса.
— Тем, что ты защищаешь их от меня.
У Юлиуса это вызвало раздражение, хотя его словам можно было и не верить. А если это правда? И Буркхард в самом деле действовал по принципу: живи сам и давай жить одним, и хорошо жить, за счет других, в том числе и за счет него, Юлиуса?
Убить всех людей заведомо невозможно. Кто-то обязательно выживет. Буркхард спрашивал, хочет ли он быть одним из тех, кому предстоит умереть. Потому что сам причислял себя к избранным, к тем, кто выживет?
Буркхард желал уничтожения не затем, чтобы убить и себя тоже. Жизнь он вел слишком незначительную. Его смерть тоже не стала бы событием, с которого бы все началось или которым закончилось. Случай, конечно, особый, но ничуть не впечатляющий. Лелея свой замысел, себя он из него исключал.
Задумав такое, человек уже не мыслил себя без насилия. Тогда все просто и легко. И можно не говорить, в чем замысел. Не подталкивать человека к правде, поверить в которую ему будет тяжело. Ведь любое признание может быть ложью.
— Другим ты тоже все так хорошо объяснил? Пожалуйста, сделай это. Они будут очень рады.
Это означало: объясни им так же мало, как и мне.
— Ты их знаешь?
— Относительно.
— Тогда пошли.
Это не было ни приглашением, ни вопросом. Они ушли.
В баре
Зеркальный потолок, обманывая зрение, лишь сужал и без того низкий зал. Единственным светом, проникавшим сюда сквозь узкие, до самого потолка, щели, были уличные фонари. От него по матово-серым стенам скользили слабые тени. Снаружи почти ничего не было видно, лишь изредка мелькал слепящий луч фонарика или лазера.
Мягкие низкие диваны почти естественно превращали для сидящих любой разговор в доверительный. Однако музыка в шестнадцать тактов, хоть и умеренно громкая, размалывала все сказанное в вязкую кашу. Чтобы услышать друг друга, приходилось кричать во весь голос.
Сидели те, кто постарше. Молодежь быстро уступила места Бруно и Буркхарду, Юлиус уселся на спинку. Одна женщина его возраста, одетая в зеленое пончо и юбку-брюки, коротко представилась: «Крис», — и осталась сидеть.
Богема — это такая сфера, где по традиции человеку требовалось много времени, чтобы помимо славы заработать еще деньги и влияние. Все гордились собой, но никто не умел вовремя взять патент или пакет акций. Красота богемы манила, но плохо окупалась.
На диванах разместились те немногие, чьи деньги или положение вселяли в остальных надежду получить у них протекцию. Отдав своему бизнесу много времени и сил, они, возможно, в конце концов и сочли себя неудачниками, но здесь их средств вполне хватило бы, чтобы устроить что-то необыкновенное, только они не знали, что именно и как. Для этого были другие, твердо уверенные, что при таком количестве народу в баре и в городе кто-либо обязательно заглотит наживку. Почти все они были одеты во что-нибудь вызывающе-блестящее. Ромбики Бруно тут, конечно, смотрелись лучше, да и его небрежная поза превращала их в замысловатые узоры.
Молодежь живописно расселась на полу, демонстрируя гибкость тела. Ожидая приглашения или рекламируя себя неожиданными выкриками, хлопками и резкими движениями. Старики тоже следили за ситуацией, стараясь говорить поменьше, чтобы не наскучить другим и не сказать лишнего.
В то же время ничье выступление не оставалось незамеченным и неодобренным. Следующий старался перещеголять предыдущего. Каждая фраза звучала как непреложная истина.
— Ты ничего не умеешь, я ничего не умею. Что ты можешь мне дать? — спросил Бруно. Его рука лежала на спинке дивана, и пальцы, вытянутые настолько, что ими было уже трудно шевелить, небрежно-замедленно касались волос и шеи Крис. Другая рука свисала между широко раздвинутых ног, то кончиками, то целыми фалангами пальцев слегка дотрагиваясь до мошонки.
— Я могу раздеться. — Крис еще не выбрала между кокетством и иронией. Ей хотелось и веселья, и секса. Хотя, впрочем, повеселиться она может над ним, а позаниматься сексом — с кем-нибудь еще.
— Отлично. Это правильное направление. Очень правильное.
Взгляд Бруно лишь скользнул по ее силуэту и перешел дальше, к расплывавшемуся в полутьме образу Юлиуса. Он не стал лезть ей под юбку, а лишь опустил руку к своей ноге, чтобы помассировать икру.
— Могу надеть вот эту удавку, — она сложила колечком большой и указательный пальцы, — на шейку и на головку.
Выказывать свой интерес к противоположному полу было не принято. Стоило с кем-то побыть рядом подольше, и это тут же воспринималось как аванс.
Принято было лишь болтать, потому что никто не рассчитывал встретиться с другим когда-либо, да и не хотел этого. Что же могла обещать эта провокация?
— Ты говоришь ужасные вещи.
— И ты считаешь, что теперь можешь выбрать для меня любую месть?
— Что в этом плохого?
— Тогда прогони меня. Ты меня слишком возбуждаешь. Ты даже не знаешь, что со мной делаешь. — Смех Крис прозвучал как подтверждение ее слов.
Разве Бруно не имел права ожидать этого? С другими он давно бы уже перешел от болтовни к делу. Но, удовлетворясь этим, он может показать, что не хочет, чтобы она увлеклась им. Потому что сам на это не способен. Пусть Буркхард, почти невидимый, сидя против света и наверняка с удовольствием наблюдая за ними, увидит, какой он честный импотент.
Крис обратилась к Юлиусу:
— Потанцуем?
Не этого ли и дожидались от нее оба наблюдателя?
С достоинством кивнув, он встал. Тут уже она выказала себя удивленной, опешив от такой готовности. Как будто ожидала, что он откажется и тем самым даст ей удобный предлог протянуть время.
Потом удивилась, что он все еще стоит, но и не отпускала его. До тех пор пока он выразительным взглядом не заставил ее подняться и следовать за собой.
Некоторые уже танцевали на небольших круглых столах, точно пустив корни в их блестящее бледно-оранжевое покрытие. Стоявшие всего в нескольких сантиметрах бокалы стояли нетронутыми. Возвышаясь над толпой и почти задевая потолок, танцоры двигались с необычайной точностью, чтобы не упасть со стола. Нижние, на полу, толкались, растаптывая в пыль осколки стекла, так что бар только ходуном ходил. Почти у всех были «мерцалки», которые они, гипнотизируя себя и других, держали в руках перед глазами или под тонкой тканью между грудей, на лобке. Расстегивали рубашки до самой верхней пуговицы, обнажая поблескивавшие от пота и мерцалок животы. Лезли под стол, чтобы вдруг посветить кому-нибудь под юбку или в штанину. Или на стол, направляя свет на потолок, чтобы проверить, в какой укромный уголок удастся заглянуть. Свет постепенно заполнил весь зал, мелькая на лицах тех, кто не мог или не хотел танцевать.
Выйдя, Крис как-то расчистила себе место и принялась танцевать одна — ей было все равно подо что. Юлиусу ничего не оставалось, как встать в пару с первым попавшимся. Танцевать, так с панком, а трахаться, так с танком.
Он старался не повторять одних и тех же движений и не слишком часто менять партнеров. Никого не обижать, никого не выделять.
Танец — это всегда доверие. Он же стеснялся, отчего пару раз повел себя бесстыдно, почувствовав себя от этого еще хуже в окружении таких же, как он, стеснительных и бесстыдных. На людях он любил только напиваться, постепенно превращаясь в болвана, как и все пившие. Но и не любил торчать в квартире, хоть один, хоть с друзьями. К черту такой вечер, лучше пойти и просидеть его хоть в этом вонючем баре.
На языке его друзей «потанцуем» означало лишь: мне надо выйти. Крис сначала тоже не пошла танцевать, а сразу повела его вниз, к туалету.
Кокаин мешал алкоголю замутить голову, а алкоголь позволял держаться на ногах вопреки кокаину. Любой глюк, даже самый безумный, длится максимум минут пятнадцать, любая самая глупая болтовня — тоже, до следующего приема.
— Еще минут восемь. — Вернувшись, оба первым делом взглянули на часы.
В клозете можно было и даже стоило задержаться, хотя бы чтоб посидеть спокойно и посмеяться над вопиющим его безобразием. Однако слишком долго запертая дверь могла вызвать подозрение. Ради чего еще запираться там вместе с кем-то, если не ради секса?
Вместо равноценного общения была паническая эйфория. Кто не изображал ее, чувствовал себя не в своей тарелке, того не принимали. Никакая радость была не в радость, если не поделиться с другими. Чем больше отдаешь, тем больше получаешь, но и полученным тоже надо было делиться со всеми.
В самом баре ничего конкретного не происходило, да и на улице тоже. Все дела решались келейно, в неизбежной тишине квартир, где каждый понимал, кто и что с этого будет иметь. Сколько выиграет и сколько потеряет. Кому это не нравилось, того тихо выпирали или просто делали так, что он оказывался перед свершившимся фактом, а все остальное — его проблемы.
Выходили из бара, только чтобы глотнуть кислорода. Быстро ловили секс, чтобы освежить цвет лица. Даже если в машине окна не были ни затемнены, ни зазеркалены, при хорошей скорости все равно никто не мог ничего разглядеть.
Приглашали и встретиться где-нибудь вне бара. И никогда не приходили. Потом было слишком обидно спрашивать, почему не пришел, или он говорил, что никогда тебя никуда не приглашал, но если хочешь, то давай встретимся.
Пригласить пару человек на вечеринку с самыми дорогущими наркотиками выходило много дешевле, чем устроить прием на всех или подарить одной шикарное платье. Но и это выходило слишком дорого морально, потому что любой такой жест неизбежно вызывал потом зависть и ненависть.
В группе сидящих, с самого начала вечера расположившейся за выступом стены, отделявшей спуск к туалету, были главным образом жлобы — в данный момент, видимо, при больших деньгах. Они общались исключительно друг с другом, чем и отличались от официантов, каждый из которых так и норовил заговорить с кем-нибудь из гостей. Официанты знали, что у этих жлобов есть деньги, и знали, на что их потратят, когда эти деньги наконец перейдут к ним. В отличие от проституток официанты не были вынуждены доказывать клиентам свое превосходство келейно.
Сидевшая за столом группа была подчеркнуто одета только в самое модное. Кругленький животик, туго обтянутый ярко-красной майкой, волосы скручены в торчащие в разные стороны «колбаски». Рубашка в бело-голубой ромбик с оборванными от плеч рукавами.
Давно привыкшие видеться постоянно, сегодня они вели себя так, будто только что познакомились: выходило взаимопонимание наоборот.
— Вот уж чего никогда не любил… Это ж одуреть можно.