Бентли Литтл — Глория

+18

Бентли Литтл

ГЛОРИЯ



Any similarity to real persons, living or dead, is coincidental and not intended by the author

          Иллюстраторы издания — Глен Чадборн (Glenn Chadbourne) и Винсент Чонг (Vincent Chong).

          Copyright © 2021 by Bentley Little, Gloria

          © Хотимченко. К.А, перевод на русский, 2022





Перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и без извлечения экономической выгоды. Все права на произведение принадлежат владельцам авторских прав и их представителям. 



Глава первая

Глория Джеймс более не надеялась снова увидеть свою мать, но сразу же после похорон в доме появилась она – ее покойная мама. По какой-то причине она выглядела не так, как в момент смерти, а так, как в восьмидесятые годы, когда Глория была еще ребенком. Она была одета в один из тех цветных жакетов с большими плечами: ярко-синюю штуковину поверх белой блузки в крупный черный горошек. Ее макияж тоже был кричащим: густая красная помада, ярко-фиолетовые тени для век, а ее волосы были светлее, чем Глория когда-либо помнила. Настолько начесанные и налаченные, что голова под ними выглядела какой-то слишком уж маленькой.

Глория не помнила, чтобы мода восьмидесятых была такой ужасной и вульгарной, хотя это была странная и немного неуместная мысль, когда ее умершая мать стояла в дверях и ждала, когда ее впустят. Она оглянулась на гостей (или скорбящих, как их следовало бы называть), которые толпились в гостиной, столовой и кухне. Дом, как она поняла, выглядел почти так же, как и в восьмидесятые. Диван и кресло в гостиной с тех пор меняли несколько раз, хотя заменяющие их предметы всегда имели ту же грубую тканевую фактуру и ту же белоснежную цветовую гамму, но остальная мебель, столы, лампы, книжный шкаф — и даже книгив книжном шкафу — были теми же самыми, на которых она выросла. Единственной частью дома, которая существенно отличалась от той, что была в ее детстве, была ее собственная спальня, которую ее мать превратила в \"кабинет\", как только Глория переехала.

В гостиной ее муж и сыновья неловко стояли у камина, вынужденные разговаривать с едва знакомыми людьми и делать вид что слушают что-то увлекательное. Это не их сильная сторона. Ее тетя Рут и кузина Кейт занимались едой, разносили напитки из кухни и следили за блюдами на столе в столовой. Никто из них не смотрел в ее сторону.

— Я могу войти? — спросила ее мать.

Ошеломленная, Глория не знала что ответить. Она находилась в легком шоке и ступоре, и поэтому просто нерешительно кивнула. Ей пришло в голову, что вампиры должны спросить, чтобы войти в дом в первый раз. Если верить кинематографу. Это могло бы объяснить, почему она оказалась здесь, хотя ее только что похоронили. Но ее мать не задала этот вопрос угрожающим тоном, как это сделал бы кровожадный монстр; она сделала это в раздраженной саркастической манере, которую принимала всякий раз, когда ее дочь не делала то, что она хотела, чтобы она исполнила. Тем не менее, Глория подождала немного, и когда мать не укусила ее за шею и не начала нападать на гостей (скорбящих!), Глория закрыла дверь.

На фоне всего черного и мрачного серого цветастый гардероб ее матери казался грубым, вульгарным и совершенно неуместным. Однако никто не прокомментировал это. Не тот случай, и не то место. Бенджамин и мальчики поприветствовали ее, несколько человек кивнули в знак приветствия, а Кейт вручила ей бумажную тарелку и подвела к столу с едой.

Никто не узнал ее.



Как такое возможно? недоумевала Глория. Максин с другой стороны улицы, лучшая подруга ее матери еще до рождения Глории, была здесь, как и старые друзья с работы и из церкви, не говоря уже о тете Рут и кузине Кейт. Все они знали ее мать в том возрасте в котором она предстала сейчас (а тетя Рут была ее родной сестрой!). Как они могли не узнать ее? Могла ли эта версия ее матери быть настолько вытеснена в сознании каждого из них старомодной пожилой женщиной более поздних лет, что это сделало ее прежнюю личность не опознаваемой?

— Мама! — сказала Глория, подходя.

Ее мать повернулась к ней. Как и все остальные. Она видела выражения их лиц: шок, печаль, жалость. Бенджамин поспешил к ней. Как и все остальные, он решил, что горе помутило ее разум, что стресс взял свое, и она как-то растерялась, забыв, что ее мать умерла. Он обнял ее, и она уже собиралась сказать ему правду, когда увидела, что мама смотрит прямо на нее и медленно качает головой.

Впервые Глория почувствовала эмоцию, которую она должна была чувствовать с самого начала: страх. Она отвернулась, вглядываясь в обеспокоенное лицо Бенджамина, затем снова посмотрела в сторону странной гостьи. Ее мать зачерпывала ложкой запеканку из тунца в свою тарелку.

— Все в порядке, — произнес Бенджамин. — Все в порядке.

Она взглянула через его плечо на мальчиков. И Брэдли, и Лукас выглядели испуганными. Все остальные нарочито отвернулись, смущаясь за нее.

— Ох, извините, — сказала она. — Привычка. Я просто... — она запнулась, не зная, как выкрутиться из этой, несомненно неловкой ситуации дальше.

— Почему бы тебе не пойти и не прилечь? — предложил Бенджамин. — Отдохни немного. Мы позаботимся обо всем здесь.

Может быть, она бы так и сделала. У нее болела голова, и она устала вежливо кивать и принимать соболезнования. Ей хотелось, чтобы все это закончилось, и, может быть, если она пойдет в спальню и вздремнет, к тому времени, когда она проснется, все уйдут, и она сможет избежать долгих прощаний, которые, она так не любила.

И, надеюсь, ее мать уйдет.

— Думаю, я так и сделаю, — ответила она Бенджамину. — Разбуди меня, когда люди начнут уходить.

— Обязательно, — заверил он, но по его тону она поняла, что у него нет намерения делать что-либо подобное, и за это она была ему благодарна.

Глория удалилась в комнату для гостей — она не хотела спать в постели матери — и закрыла за собой дверь, прежде чем растянуться на двухспальной кровати в углу.

Однако она не могла уснуть. Самым горячим ее желанием в этот момент было задремать на полчаса, а проснувшись, обнаружить, что этой подростковой версии ее матери больше нет. Возможно, она никогда не узнает, почему и как появилась ее мама, но это не самое страшное. Лишь бы ее здесь не было, Глория была бы довольна. Пусть все будет нормально. Конечно, в свою меру.

Но разумно ли было этого ожидать? Если посмотреть на это с практической точки зрения, то куда должна была пойти ее мать? Это же был ее дом. Неужели она просто покинет помещение, выйдя вместе с остальной толпой, чтобы... что? Бродить по улицам? Казалось гораздо более вероятным, что Глория проснется и обнаружит, что ее мать вернулась в свою спальню, лежит на своей кровати или даже убирает дом после ухода гостей (скорбящих!). Вероятность того, что она уйдет так же, как и пришла, была, по мнению Глории, очень и очень мала.

Она проснулась в затемненной комнате, не заметив как вообще заснула. Она не помнила момента когда задремала и сколько уже прошло времени. Последнее воспоминание было о том, как она мысленно перечисляла возможные варианты возвращения матери, что, вероятно, означало, что сон одолел ее мгновенно, как человека, которому ввели анестезию перед операцией. При том стрессе, который она пережила, такая реакция была вполне естественной и ожидаемой, но все же она смущала, и Глория приподнялась в постели, гадая, все ли ушли.

Мама! Где сейчас ее мать?!

Вот в чем был главный вопрос. Она надеялась, что весь этот инцидент был следствием ее переутомленного, измученного, перегруженного мозга, и что его никогда не было, но через частично открытый дверной проем спальни она услышала отчетливый и безошибочный голос своей матери, разговаривающей с Бенджамином и мальчиками. Это был голос из прошлого, более молодая версия, которую она забыла, но которая с ревом вернулась из каких-то далеких уголков ее памяти. Внезапно Глория перестала быть уверенной, что помнит голос своей матери, с которым она жила последние десять лет, голос, который она слышала всего пять дней назад в больнице.

На мгновение она замерла, подслушивая. Ее семья общалась, как ни в чем не бывало. Они вчетвером обсуждали... ужин! Глория была уверена, что еды осталось много, но Брэдли жаловался, что хочет \"Тако Белл\", а Лукас ответил, что хочет \"Дель Тако\".

Ее мать рассмеялась, неожиданно громким и неуместно буйным смехом, который она помнила с детства, и впервые после возвращения матери Глория почувствовала приступ грусти и тоски.

— Домашние тако лучше любого фастфуда, — сказала ее мать. — И к тому же полезнее! Я приготовлю тебе свои знаменитые тако из индейки с пико де галло!

— Спасибо, Нора, — сказал Бенджамин. — Мы очень ценим это.

Глория задавалась вопросом, раскрыла ли ее мать свою личность, или Бенджамин сам догадался, кто она такая? Ведь теперь Бенджамин не только знал ее имя, но и, похоже, вписал ее в семью так, как не смог бы сделать ни один незнакомец за столь короткий промежуток времени.

Глория встала с кровати. Разве ее семья не должна была испугаться воскресших родственников? Свекровь ее мужа, умершая бабушка детей, вернулась к жизни в виде более молодой версии самой себя. Разве это не заслуживает большей реакции, чем пассивное принятие? Встряхнув головой, словно прогоняя навязчивый сон, она вышла на кухню. Все четверо стояли в центре комнаты, перед раковиной: муж и сыновья — слева, напротив матери — справа.

Бенджамин заметил ее, как только она переступила порог кухни.

— Милая, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Чувствуешь? Я чувствую себя хорошо. Очень хорошо.

— Я просто имел в виду, что после твоего приступа...

— Приступа? — переспросила она, раздраженная, как всегда, его снисходительностью. — У меня не было приступа. Я просто...

Ее мать повернулась, чтобы посмотреть на нее, и, как и прежде, встретила взгляд Глории своими сильно накрашенными глазами, покачивая своей слишком причесанной головой.



Бенджамин и мальчики не знали, кто она такая. Это стало очевидным.

Был ли это рефлекс, естественная покорная реакция ребенка на указание родителя, или что-то другое заставило Глорию прерваться на полуслове? В любом случае, она оставила свою оборонительную позу, и Бенджамин решил не продолжать разговор в таком ключе.

— Нора любезно вызвалась приготовить нам ужин, — сказал он, сменив тему. — Я не был уверен, когда ты проснешься, и знал, что ты не будешь в настроении готовить, когда проснешься поэтому когда она предложила остаться и приготовить нам тако, я согласился. Я знаю, что у нас еще много остатков с вечеринки, — быстро добавил он, — но Нора уже завернула их и убрала, а кроме того, ты знаешь, что мальчики не любят запеканки. Я подумал, что ближайшие несколько дней мы сможем сами есть их на обед и дать детям что-нибудь другое. Более... более детское.

Глория кивнула в знак согласия, хотя на самом деле ее не волновала еда. Ее беспокоил тот факт, что Бенджамин не узнал свою свекровь (мальчиков она могла понять). Глория была не единственной, кто мог ее видеть, но, видимо, она была единственной, кто знал, кто она на самом деле такая. Что это означало? Мысль о том, что ее семья с такой готовностью пригласила в свою жизнь незнакомца — причудливо выглядящего в стиле ретро — тоже смущала. Они не были такими людьми, не в обычных условиях, и это заставило ее задуматься о том, могла ли ее мать оказывать какое-то влияние на Бенджамина и мальчиков. Может гипноз или внушение? Есть над чем подумать.

Что будет делать ее мать после ужина? — задалась она вопросом. У женщины не было дома. Это ее дом. Вернее, был. Планировала ли она переехать обратно? Было ли это ее намерением? Или она собиралась жить дальше после того, как приготовит еду? Глория сомневалась, что у ее матери были деньги, и у нее точно не было кредитных карт, потому что Бенджамин благоразумно аннулировал их после ее смерти. Неужели ей придется скитаться по улицам бездомной? Или она попытается устроиться на работу и найти себе жилье в мотеле с длительным проживанием? Хотя, если рассуждать реалистично, ее мать не может устроиться на работу, потому что у нее не было ни номера социального страхования, ни действительного удостоверения личности.

Головная боль вернулась к Глории. Она смотрела, как ее мать подошла и открыла дверцу холодильника, и что-то в этом визуальном ракурсе подтолкнуло ее в путешествие по волнам памяти. Она вдруг вспомнила, что уже видела свою мать в точно таком же наряде, с такими же вздыбленными волосами. Это было в супермаркете JCPenney\'s, и Глория была в отделе игрушек, пытаясь найти подарок для своей подруги Селии на день рождения. Ее мама стояла рядом, делая предложения, которые Глория игнорировала. Она искала последнюю фигурку Джем, потому что ей нравилась реклама и песня, в которой говорилось, что Джем — \"Воистину возмутительна\". Ее мать, несомненно, надевала тот же самый наряд множество раз, но по какой-то причине этот момент застрял в памяти Глории, и это придало женщине перед ней более конкретное и осязаемое присутствие. Это действительно была ее мать. Она знала это умом, но сейчас она это чувствовала, и больше всего на свете ей хотелось, чтобы у них была возможность поговорить.

Она вспомнила взгляд, которым дважды одаривала ее мать, едва заметное покачивание головы, и поняла, что если у них и будет настоящий разговор, то только вне поля зрения остальных членов семьи.

Бенджамин выпроваживал мальчиков и ее из кухни. Стол в столовой был очищен от еды, пока она спала, а использованные бумажные тарелки и пластиковые стаканчики были выброшены в открытый черный мешок для мусора, стоявший рядом с забором.

— Это был хороший траурный прием, — сказал он ей. — Все так и сказали. Они все хотели, чтобы я передал тебе, как сильно нам будет не хватать твоей мамы. Она была необычным и открытым человеком со светлой душой.

Глория почти улыбнулась. Она снова заглянула на кухню, где ее мать что-то доставала из одного из шкафов. Фасоль, подумала она. Ее мама всегда клала слой жареной фасоли под фарш индейки в тако. Она повернулась к Бенджамину.

— Не мог бы ты отвести детей в гостиную комнату, достать из шкафа какую-нибудь игру и поиграть с ними некоторое время? Я бы хотела поговорить с... Норой... наедине.

— Конечно, — сказал он и улыбнулся.



Кем он считал эту женщину?

Глория понятия не имела, и в данный момент ей было все равно. Ей просто хотелось побыть одной и поговорить с матерью. Брэдли и Лукаса завели в гостиную комнату:

— \"Коннект 4!\" — вскрикнул Брэдли.

— \"Монополия!\" — Лукас возразил, и Глория взяла себя в руки, прежде чем вернуться на кухню.

— Мама? — сказала она.

— Да? — Яркие губы лучезарно улыбались. Глория ожидала, что в них будет что-то выдающее, возможно, мертвые глаза, но все лицо было живым и участливым и выглядело точно так же, как черты лица ее матери, когда Глория была маленькой девочкой.

— Это... это действительно ты?

Снова громкий смех ее матери.

— Конечно, это я!

— Но как?

На лице матери промелькнуло выражение озадаченности, и Глории показалось, что все эти усилия были сделаны специально, театрально, ради ее блага. Но так ли это было на самом деле? Или она просто видела то, что хотела увидеть? Потому что ощущение неискренности длилось всего несколько секунд, прежде чем мать показалась ей искренне озадаченной.

— Я действительно не знаю, — сказала она.

— Но ты же знаешь что ты умерла. В прошлый понедельник у тебя случился сердечный приступ здесь, дома, а через несколько дней, в больнице, у тебя была какая-то эмболия или что-то в этом роде, и ты... ты умерла! Мы только сегодня тебя похоронили.

Ее мать нахмурилась.

— Кажется, что я это знаю? Я этого не помню. Извини.

— А что последнее ты помнишь? Потому что почему-то ты выглядишь так же, как в юности. На тебе даже та же одежда, что была в те года.

— Я не знаю. — Глория услышала малейший след разочарования в голосе матери. — Я понимаю, что я моложе, чем должна быть. Но я все еще знаю все о Бенджамине, Брэдли и Лукасе. Я это все еще я!

— Ты? Уверена?

— Да! Просто... чего—то не хватает.

— Эм—м, например?

— Да я не знаю! Я только знаю, что чувствую себя по-другому. Все очень необычно.

Это был их старый разговорный ритм, и они влились в него естественным образом. Она скучала по матери, поняла Глория. У нее особо и времени не было скучать по ней, но, по сути они не разговаривали даже меньше недели, Глория чувствовала себя удивительно обделенной, чего не замечала до этого момента. Их обмен мнениями заставил ее задуматься о том, насколько она зависела от своей мамы, как она искала ее совета или одобрения во всем, начиная от серьезных жизненных решений и заканчивая простыми бытовыми вопросами, несмотря на то, что у нее теперь была своя семья. Она никогда не переставала быть ребенком своей матери, и ей было интересно, так ли это у всех. Мама Бенджамина умерла, когда он был подростком, поэтому связь с матерью оборвалась рано, но в ее случае этот разрыв произошел только сейчас.

И вдруг все вернулось. Не это ли чудо? Возможность досказать все что не успела, еще раз послушать голос любимого человека.

Ей было приятно снова поговорить с матерью, но в то же время она сдерживалась, потому что разум твердил... ее мать умерла. Этот человек, эта юношеская версия ее мамы, могла быть тем, за кого она себя выдает, а могла и не быть, и Глория тратила слишком много сил, пытаясь расшифровать подсознательные сигналы и заметить тонкие несоответствия, чтобы понять, что именно. Она сделала глубокий вдох и сказала то, о чем думала.

— Ты моя мать!? Ты? Не другая ты или какая-то твоя версия, а ты?

— Конечно, милая.

Глория вздохнула.

— Так что нам делать с этим дальше? Ты планируешь жить здесь? Я имею в виду, это твой дом. Но как мы объясним это людям? Что мы будем говорить семье? А как насчет наших отношений? Мы просто вернемся к тому, на чем остановились? Я имею в виду, что последние несколько лет я была больше сиделкой, чем кем-то еще; ты была такой старой, и у тебя было так много проблем. Твое здоровье подкосилось, красоты увяла, руки плохо слушались. Теперь ты так же молода, как и я. У тебя впереди целая жизнь! Что мы будем делать?

Ее мать улыбнулась. Она взяла руку Глории и похлопала по ней, как делала всегда.

— Давай просто начнем игру, а там будь что будет.

Глава вторая

Месяц спустя Глория удивлялась тому, как легко и органично ее мать вписалась в их жизнь. Она действительно осталась в доме, и хотя Бенджамин изначально хотел продать его после ее смерти (\"Зачем нам два дома в одном городе?\"), он, похоже, забыл об этой идее. Он также, похоже, забыл о своем запасном плане сдачи дома в аренду, потому что ее мать каким-то образом жила там, не платя ни цента.

Но она определенно зарабатывала на жизнь. Теперь, когда она была молода и достаточно здорова для этого, она нянчила внуков после школы, что снимало большую нагрузку с Глории и Бенджамина, у которых уже несколько лет не было настоящего отпуска, потому что их отпускные часы были урезаны до предела: то один, то другой уходил с работы раньше или задерживался допоздна, чтобы позаботиться о нуждах маленьких членов семьи. Неизменно, приходя посидеть с детьми, ее мать приводила в порядок и дом, за что Глория была ей благодарна. Она также приносила им еду. \"Слишком трудно готовить на одного человека\", — сказала она в первый раз, когда принесла кастрюлю тушеного мяса, и продолжала готовить больше, чем нужно, для обедов и ужинов, радуя их излишками. Глория всегда ценила мамину стряпню — как и Бенджамин, — а поскольку она не очень любила готовить сама, остатки еды были просто находкой.

В каком-то смысле возвращение матери также помогло ее отношениям с Бенджамином, или, по крайней мере, повысило ее уважение к нему. Ведь на самом деле за последние несколько лет они постепенно отдалялись друг от друга. В этом не было ничего такого очевидного или конкретного, как различие интересов или изменение чувств. И ни один из них не нашел никого другого. На самом деле, в глубине души это, вероятно, было связано с ее матерью. С тех пор как ее мать заболела, Глории пришлось переключить свое внимание с Бенджамина и мальчиков на нужды больной матери. Ее муж понимал это, по крайней мере, умом, но в реальности это означало, что она больше устает, больше отвлекается, больше физически и эмоционально недоступна. И, Глория должна была признать, что, проводя столько времени с матерью, она каким-то образом повлияла на ее мнение, заставив ее смотреть на вещи с точки зрения матери. Поскольку ее мама никогда не любила Бенджамина, это означало, что она сама стала смотреть на него язвительным взглядом. Она начала слегка разочаровываться в нем, в его безумной ровности, в его заурядном подходе ко всему.

Когда она только познакомилась с ним, она думала, что Бенджамин был пианистом. Сейчас это казалось глупым и невозможным, но когда она впервые увидела его в кабинете дерматолога, где она работала администратором, а он был новым пациентом, он зарегистрировался у нее, а затем сел на утилитарный стул напротив ее окна, положив руки на ноги, и занялся тем, что постукивал пальцами по брюкам, каждый из пальцев хаотично двигался вверх-вниз. Казалось, что он играет на невидимом пианино, рассеянно оглядывая зал ожидания, и она предположила, что он мысленно репетирует, перебирая в уме сложное произведение, которое ему предстоит исполнить в будущем. На самом деле он просто делал гимнастику для пальцев, которую ему посоветовал предыдущий врач из-за начинающегося синдрома запястного канала, и, возможно, если бы она знала об этом, Глория не была бы так восприимчива к нему. Но на следующей неделе он снова пришел, продолжая играть на пианино, и поскольку было почти обеденное время и других пациентов не было, они начали разговаривать, и оба были разочарованы, когда медсестра открыла дверь и позвала его в подсобку. Они разговаривали еще больше, когда он вернулся на следующей неделе, и еще больше на следующей, а в свой последний визит он пригласил ее на свидание, и она согласилась.

Поступила бы она так, если бы знала в то время, что он не пианист, а программист? Трудно сказать. Вполне возможно, что да, но в дальнейшем ее ожидания были бы другими, и они могли бы не оказаться там, где оказались в данную минуту.

Но теперь все было клево, как говорили дети. Приезд ее матери, более молодой и энергичной женщины, освободил время для Глории и Бенджамина, чтобы побыть друг с другом, и они обнаружили, что по-прежнему совместимы, в чем еще два месяца назад не было никакой уверенности. Нет, он не был самым интересным человеком в мире, но и она тоже, и если их брак и не был одним из величайших романов в мире, он был приятным и удобным. Они даже начали целовать друг друга и говорить \"Я люблю тебя\" перед сном каждый вечер, чего не делали с первых лет брака, а регулярные занятия любовью, которые были в лучшем случае \"экспресс\", вернулись после перерыва.

Бенджамин был хорошим человеком, он заботился о ней, и оба они любили мальчиков. Чего еще может желать человек от жизни?

И все же, несмотря на все положительные изменения, произошедшие в результате возвращения матери, Глория чувствовала тревогу за эту женщину. Она же умерла! Теперь она вернулась и была примерно того же возраста, что и сама Глория. Казалось, что у нее откуда-то появились деньги, поскольку она смогла покупать продукты и приобрела совершенно новый гардероб. Стиль 1980-х годов, в котором она появилась на свет, исчез, но оставшаяся в шкафу одежда не только не соответствовала более матросской фигуре матери, но и была в стиле старой дамы, который ей больше не подходил. Поэтому она пошла и каким-то образом сумела купить себе совершенно новый, более современный и подходящий гардероб. Глория не понимала, как это возможно. Может быть, ее мать использовала какой-то скрытый тайник, о котором никто не знал? Может быть, она тайно распродавала домашние вещи? Кто-то еще снабжал ее деньгами?

Последняя возможность была самой тревожной, и хотя Глория не хотела об этом думать, эта мысль все еще витала в глубине ее сознания.

Смущало и то, что ее мать и Максин больше не были подругами. Правда, они уже не были ровесницами, но они жили через дорогу друг от друга и были ближе, чем сестры, буквально десятилетиями, поэтому Глория была потрясена, когда однажды зашла проведать ее, а мать сказала:

— Боже, эта Максин — конченная сука, не так ли?

— Максин — твоя лучшая подруга! — ответила Глория.

— Была моей лучшей подругой, — поправила ее мать.

— Могу узнать — почему? Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто проснулась и теперь вижу ее такой, какая она есть на самом деле.



Я только что проснулась?!

Возможно, это самое точное описание произошедшего, подумала Глория, но ее мать имела в виду не это. Она говорила о том, что у нее открылись глаза на характер ее старой подруги, и хотя в прошлом Глория автоматически приняла бы сторону матери в любых разногласиях, теперь она чувствовала больше родства с Максин, и, уходя, перешла на другую сторону улицы, чтобы узнать версию Максин.

— О, эта женщина просто сводит меня с ума, — негодовала ее пожилая соседка. — Я знаю, что вам и вашему мужу, вероятно, нужны деньги на аренду, но, клянусь, если бы это была я, я бы просто выселила ее. Ваша мать была бы потрясена тем, что такой человек живет в ее доме, готовит на ее кухне и спит в ее постели. Кто такая эта Нора? Откуда она взялась? Говорю тебе, Глория, я ей не доверяю. На твоем месте я бы провела полную инвентаризацию всех вещей твоей матери, чтобы убедиться, что все останется на месте, когда она уедет.

Тот факт, что даже после близкого контакта и личного общения Максин все еще не узнала свою старую подругу, заставил Глорию почувствовать беспокойство. Почему только она одна узнала свою мать? Даже тетя Рут и кузина Кейт понятия не имели, кто была эта анахроничная женщина, пришедшая сразу после похорон. Кейт жила в нескольких часах езды, но тетя Рут все еще была рядом, и Глория могла бы легко пригласить ее встретиться с \"Норой\". Однако она этого не сделала, и Глория не была уверена, было ли ее нежелание сделать это потому, что она боялась, что Рут не узнает сестру, или потому, что она боялась, что та узнает ее.

Глория сочувственно кивала, когда Максин высказывала свои претензии.

— Все, что я сделала, это попыталась поговорить с ней, поприветствовать ее в нашем районе. — Максин наклонилась вперед. — И знаешь, как она меня назвала? \'Любопытной дрянью!\' Ты можешь в это поверить? Ты когда-нибудь слышала такое? Что за женщина говорит подобное? Мы с твоей мамой дружили сорок лет, и я гарантирую тебе, что она не потерпела бы таких слов! Я не обвиняю тебя, пойми. Я знаю, что вам с Бенджамином нужен дополнительный доход. Но, на мой взгляд, такое поведение совершенно неприемлемо. Совершенно неприемлемо! — Ее глаза были влажными. — А тот факт, что эта женщина живет в доме твоей матери? — Она вытерла сбежавшую слезу. — Я не знаю, что можно сказать. Я в шоке!

После этого Глория была уверена, что Максин шпионит за ней каждый раз, когда она приходит в гости, поэтому предпочитала, избегать прямого и долгого общения (и она еще не знала, что Максин думает о том, что этой \"Норе\" разрешили водить машину матери).

Однако, несмотря на все эти неудобные странности, новое присутствие ее матери в их жизни высвободило больше семейного времени, позволяя им впервые за долгое время ездить куда-то и что-то делать по выходным.

И, как ни странно, мальчики, казалось, любили ее. Глорию это особенно озадачило. Ни Брэдли, ни Лукас никогда не имели особой эмоциональной связи со своей бабушкой, что было вполне понятно, поскольку она болела большую часть их жизни. Но они обожали эту женщину, которую называли \"мисс Нора\". Они спрашивали родителей, может ли она остаться и поесть с ними каждый раз, когда она готовила еду для семьи, и когда Глория пришла с работы пораньше в пятницу перед Днем президентов и забрала мальчиков из школы, сказав им, что няня в этот день не нужна, она увидела разочарование на их лицах.

Однажды Бенджамин даже заговорил об этом, когда Брэдли и Лукас были в постели и спали. Была ее очередь мыть посуду, и она как раз ополаскивала чашки, когда он вошел на кухню. Очевидно, мальчики спросили его, может ли мисс Нора поехать с ними на весенние каникулы в Диснейленд.

— Не поймите меня неправильно, — начал он. — Нора — замечательная женщина. Правда. Я не могу сказать о ней ничего плохого. Она была, как сказала бы моя мама, \"благословением\".

— Но... — закончила Глория и ее бровь поползла вверх.

— Ты очень проницательна.

— Всегда есть \"но\".

— Но... не кажется ли тебе, что Брэд и Люк, возможно, слишком близки к ней, слишком зависимы от этой несомненно замечательной девушки?



Брэд и Люк. Ей не нравилось, когда он сокращал имена их сыновей. Для человека, который настаивал на том, чтобы все всегда произносили все три слога в слове \"Бенджамин\", он был очень вялым и неуважительным, когда дело касалось двух слогов в именах \"Брэдли\" и \"Лукас\". Но сейчас не время снова вступать в эту дискуссию, потому что она прекрасно понимала, о чем он говорит. Она тоже это чувствовала, и хотя она задавалась вопросом, не была ли это просто материнская ревность с ее стороны, тот факт, что Бенджамин заметил то же самое, означал, что ее чувства были обоснованными. Было бы понятно, если бы мальчики знали, что она их бабушка, но они не знали. Для них она была просто милой женщиной, которая присматривала за ними после школы, иногда готовила еду для семьи или помогала маме с покупками. Привязанность, которую они к ней сформировали, была намного больше, чем должна была быть.

С другой стороны, возможно, они чувствовали семейную связь, даже если не осознавали ее.

Глория закончила полоскание, вытерла руки о полотенце и повернулась к Бенджамину.

— А знаешь, ты прав, — сказала она. — И я не хочу поощрять это, но и не хочу препятствовать этому.

— Я тоже. Я ничего такого не говорю. Я просто пытаюсь сказать, что... Ну, я думаю, я предполагаю, что мы не должны приглашать ее на семейные мероприятия, такие как поездки в Диснейленд.

— Конечно, нет, — согласилась Глория.

— Хорошо.

Похоже, это было все, что он пришел сказать, и, когда он вышел из кухни, Глория не совсем понимала, зачем он это сделал. Ей вдруг пришло в голову, что ее мать могла пролоббировать поездку в Диснейленд, вложив эту идею в головы детей, и ей стало интересно, как отреагирует мать, узнав, что ее не пригласили.

Как оказалось, никакой реакции не последовало, по крайней мере, Глория не слышала ни упреков, ни укоров в чей-либо адрес, так что, возможно, это действительно была идея мальчиков.

Потеря матери и, в меньшей степени, возвращение матери заставили Глорию задуматься о своих собственных детях. На данный момент они полностью зависели от нее. Она будила их утром, готовила им завтрак, собирала обеды, отвозила в школу, помогала делать домашние задания, готовила ужин, укладывала спать. Она была буфером между ними и внешним миром, и если возникала какая-то проблема, они звали \"мамочку!\", и она решала ее. Но уже сейчас она видит изменения в этой динамике. Девятилетний Брэдли, который был на год старше своего брата, начал сомневаться в некоторых ее указаниях и спорить в ответ. Он становился более независимым, что в конечном итоге распространилось и на его брата. Скоро, слишком скоро, она перестанет быть центром их мира. От этой мысли ей стало грустно, и она подумала, чувствовала ли так же ее мать, когда сама начала отдаляться.

День в Диснейленде прошел замечательно. Как всегда, они проснулись рано. До их дома в Бреа было всего пятнадцать минут езды — полчаса, если были пробки и светофоры на бульваре Харбор работали против них, — а Диснейленд открывался только в восемь, но им требовалось время, чтобы одеться и позавтракать, а парковка всегда была проблемой. И действительно, когда они приехали в семь тридцать, к трамваю от парковки с Дональдом Даком до главных ворот уже стояла длинная очередь, но они успели как раз к открытию ворот.

Бенджамин и мальчики составили свой маршрут, направляясь сначала на самые популярные аттракционы, а Глория, которой было все равно, следовала за ними. Брэдли был смелее Лукаса, и были аттракционы, на которые он мог пойти, а его брат — нет, поэтому Глория и Лукас стали напарниками на весь день, направляясь на другие аттракционы, когда Бенджамин и Брэдли шли на захватывающие аттракционы, и сидя вместе на тех, на которых каталась вся семья.

В \"Особняке с привидениями\", \"Ошибках судьбы\", в котором сидели она и Лукас, пронесся мимо бального зала, заполненного призраками. Один из них, женщина, задувала свечи на праздничном торте, и это обыденное действие заставило Глорию вспомнить о своей матери, которая в этот момент, вероятно, находилась на кухне и готовила себе обед.

Кем была ее мать?

Этот вопрос всегда находился в глубине ее сознания, хотя в определенные моменты, как сейчас, он вырывался на первый план. Может, ее мать и не была призраком, но она была... чем-то. Она воскресла из мертвых и снова была жива, помолодев почти на сорок лет.

Почему это не испугало Глорию еще больше? Это же чертовщина? Что-то непонятное, возможно опасное.

Она не была уверена. Но если она не была так напугана, как должна, то и не чувствовала любви, которую должна была испытывать к родной матери. Между ними была дистанция, эмоциональное удаление, которое Глория не понимала, но принимала. Она не знала, что может испытывать ее мать и способна ли она вообще испытывать какие-либо эмоции сейчас. Несмотря на радикальную уникальность их ситуации, они не говорили открыто и честно ни о чем важном; их разговоры всегда были практичными и поверхностными, как будто ее мать действительно была просто новой знакомой по имени Нора. Не больше, не меньше.

В школе приближался День открытых дверей. Обычно и Брэдли, и Лукас с нетерпением ждали родителей, чтобы посмотреть, что происходит в их классах, показать свои работы и проекты, но в этом году Брэдли, похоже, не хотел, чтобы они присутствовали. Тем не менее, все четверо посетили сначала класс Лукаса, затем Брэдли, и опасения Глории, что у Брэдли может быть не все в порядке, оказались необоснованными. Его нежелание было вызвано скорее давлением со стороны сверстников, о чем она узнала, когда увидела двух молодых парней, которые бродили по классу без родителей и подшучивали над теми учениками, чьи родители присутствовали. Бенджамин тоже заметил это, и в машине на обратном пути он предупредил Брэдли держаться подальше от этих мальчиков.

— Есть, сэр! — защищаясь, сказал Брэдли.

— И не позволяй им управлять тобой. Это последние люди, чье мнение тебя должно волновать. Такие дети обычно попадают в тюрьму. Либо они вырастают бомжами. Сейчас ты можешь принимать их мнение всерьез, но поверь мне, когда ты увидишь, как они толкают свои тележки и бормочут об инопланетянах, все, что ты захочешь сделать, это уйти от них подальше.

И Брэдли, и Лукас рассмеялись.

Глория улыбнулась. Бенджамин был хорош в этом плане. Он умел излагать свои мысли в шутливой форме. Это была техника, которую ей нужно было бы освоить. Когда она пыталась что-то рассказать мальчикам, получалась скорее научная лекция, чем разговор. Бенджамин умел общаться сними на общем языке, а не перегружал свои речи ненужными нравоучениями. Быстрее, это был советчик, парень с опытом, который учит чему-то своих наставников. И такие уроки обычно запоминались.

Нет ничего менее романтичного, чем вечер открытых дверей. Когда дети приходили домой, они были еще навеселе, и от всех них пахло фруктовым пуншем и печеньем \"Чипс Ахоу\". Но как только дети ложились спать, и они оказывались в своей постели, все становилось амурным.



Со всеми этими событиями прошло некоторое время, и когда Бенджамин вошел в нее, Глории показалось, что он стал больше. В первые несколько секунд она была натянута так сильно, что это было почти больно, но по мере того, как они входили в нее, ощущения становились все более приятными, и очень скоро все стало просто замечательно. Они должны делать это чаще, решила она.

После, вместо того, чтобы перевернуться и заснуть, они разговаривали.

— Ты помнишь того чудаковатого парня, с которым я работал, когда мы только начали встречаться? — спросил он, поворачиваясь на подушке лицом к ней. — Мелвин, вроде?

Глория засмеялась.

— Да. Я забыла о нем!

— Помнишь, как всякий раз, когда у меня были проблемы с машиной и ты забирала меня с работы, он пытался составить нам компанию на нашем свидании?

Она хихикнула.

— О, да. И нам всегда приходилось ломать голову и пытаться придумать какую-нибудь причину, почему он не может пойти вместе с нами?

— А тебе не показалось, что отец одного ребенка сегодня вечером был похож на Мелвина? Старшего Мелвина, я имею в виду.

— Какой отец?

— Тот, который остался в задней части комнаты и с умным выражением лица все время смотрел на доску объявлений с материалами по экологии.

— Типа того, — призналась она, и снова улыбнулась.

— Интересно, что случилось с Мелвином, — размышлял Бенджамин.

— А он больше не работает?

— Нет, он переехал много лет назад. Я думаю, он нашел работу... — Он покачал головой. — Я не помню.

Бенджамин на мгновение замолчал.

— Разве не странно, что люди, которых ты знаешь, как бы отдаляются от тебя? Они могут не быть друзьями или семьей, они могут даже раздражать, как Мелвин, но они часть твоей жизни, а потом... все идет своим чередом, и их нет. Однажды ты смотришь вверх и думаешь, что твоя жизнь осталась прежней, но вдруг понимаешь, что, хотя ты никуда не уходил и не делал ничего другого, все вокруг тебя полностью изменилось.

Разговор принял меланхоличный оборот, и Глория ничего не сказала, не желая следовать в этом направлении. Счастливое послевкусие, которое она ощущала, угасло.

— Знаешь, — сказал Бенджамин, — я думаю о Норе.

Глория напряглась.

— У меня такое чувство, что я откуда-то ее знаю. Она кажется очень знакомой, и это как будто на кончике моего языка — или на кончике моего мозга, на самом деле — но я не могу вспомнить, где мы встречались раньше. Ты понимаешь, о чем я говорю? Это был ее шанс признаться. И на краткий миг она действительно подумала об этом. Но правда была настолько безумной, что Бенджамин ни за что бы ей не поверил, поэтому она просто покачала головой.

— Я устала, — сказала она. — Почему бы нам не лечь спать.

На следующий день на работе ей вспомнились слова Бенджамина. Когда она только начинала работать в кабинете дерматолога, штат состоял из старого доктора Горшина и молодого доктора Ли. Доктор Горшин уже давно ушел на пенсию, передав всю практику своему партнеру, и теперь доктору Ли было почти столько же лет, сколько тогда доктору Горшину. В то время она была инженю, и две медсестры, один клерк и два ассистента были старше ее. Но самая старшая медсестра, Гуйла, ушла на пенсию вместе с доктором Горшиным, и ей не нашлось замены, а другая медсестра, Сьюзи, со временем перешла в больницу Беверли. Клерка, Пэм, уволили за воровство, ее место не заполнили, а Ева, одна из ассистенток, переехала обратно в Миннесоту, и ее заменила Хонг, которая была моложе Глории. Другая ассистентка, Бет, уволилась в прошлом году, недовольная своей работой и зарплатой.

Бенджамин был прав, поняла Глория. Она не переехала, но мир вокруг нее изменился, и теперь, если не считать доктора Ли, она была здесь дольше всех и была самым старым человеком в офисе.

Хотя в целях экономии денег она обычно приносила обед на работу (и, действительно, сейчас в маленьком офисном холодильнике стоял контейнер с остатками макарон, которые она собиралась разогреть в микроволновке), Глория решила сегодня все изменить, вырваться из своей колеи и пойти поесть в другое место. У нее был часовой перерыв, и в итоге она проехала почти до Йорба Линда, прежде чем нашла что-то привлекательное: независимое заведение быстрого обслуживания под названием \"Фрэш Гарден\". За столиками в ресторане, в одиночку, группами или парами, сидели другие работники в свой обеденный перерыв, большинство из них — женщины. До сегодняшнего дня она чувствовала себя здесь как дома, как будто это были ее ровесники и она вписывалась в их компанию. Но теперь она поняла, что старше большинства женщин, находящихся здесь, и что ее представление о себе, вероятно, отстает от реальности на десятилетие.

Она заказала рулет со шпинатом и чай со льдом из маракуйи и села одна за пустой столик на двоих у окна.

— Извините, это место занято?

Глория подняла глаза от своей еды и увидела высокого бородатого мужчину с подносом, на котором стояла бутылка \"Эвиан\" и большой салат. Она замешкалась, не зная, что сказать, не желая, чтобы незнакомец сидел с ней, но и не желая показаться грубой. Она оглядела ресторан, надеясь найти альтернативное место, чтобы предложить его. К ее удивлению, здесь было много свободных мест; она предположила, что он подошел к ней, потому что все остальные столики были заняты.

Мужчина рассмеялся.

— Ты не узнала меня, не так ли, Глория?

Она покачала головой.

— Мне жаль, я...

И тут до нее дошло. Она наклонила голову, меняя угол обзора, пытаясь представить его без бороды.

— Бобби Перес?

Он усмехнулся.

— Единственный и неповторимый! Не возражаешь, если я присяду?

— Нет, — сказала она. — Конечно.

Еще в школе, даже в младших классах, она была сильно влюблена в Бобби, хотя никогда никому в этом не признавалась. Он не был очевидным выбором для увлечения школьницы. Он не был членом спортивных команд, не состоял в студенческом совете, не пользовался огромной популярностью. Он был обычным парнем. Но что-то в нем всегда привлекало ее, и в тот семестр, когда он сидел рядом с ней по экономике, ее оценки упали, потому что она тратила так много времени на то, чтобы посмотреть на него, не смотрит ли он на нее. Даже сейчас его присутствие заставляло ее краснеть.

Он сел.

— Как твои дела? Чем занимаешься? — спросил он.

— Я замужем, — сказала она, пошевелив пальцами левой руки, чтобы показать ему кольцо. — Два мальчика: Брэдли и Лукас. Я работаю в кабинете дерматолога в Бреа. Мой муж — программист, работает в компании \"Автоматизированный Интерфейс\".

— Счастлива? — поинтересовался он.

Она улыбнулась.

— Очень. — Она сделала глоток чая со льдом, по-детски не желая есть в его присутствии. — Очевидно, ты не покидал этот район. Если только не приехал просто погостить.

— Нет, я живу в Йорба Линда. Тоже женат. — Он поднял руку, чтобы показать кольцо. — Детей нет. Пока нет.

Он усмехнулся.

— Моя жена, она... моложе меня.

Он и сам выглядел молодо, заметила Глория. Определенно моложе, чем она и Бенджамин. Она вдруг почувствовала себя неловко.

— Я владею собственным бизнесом. Все для бассейна от Переса. Это на Империал, мимо Роуз. В торговом центре братьев Статтер, рядом с Гудвилл. — Он подцепил вилкой салат. — У вас случайно нет бассейна?

— Бассейна?

— Да, резервуар наполненный водой.

— С двумя маленькими мальчиками? — Она улыбнулась. — Определенно нет.

Он ел легко, и Глория чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы начать есть самой. Они вспоминали старые времена — никто из них не поддерживал связь с кем-либо из старших классов, — но, к сожалению, закончив трапезу, она должна была вернуться на работу. Она не посчитала нужным дать ему свой номер телефона или электронную почту, а он не попросил и не предложил дать свой, поэтому они расстались неловко, каждый сказал, что было приятно встретиться, прежде чем попрощаться.

В тот вечер Бенджамин сообщил семье, что в следующем месяце ему придется поехать в командировку на выходные на конференцию по написанию кода и программированию новых операционных систем в Финиксе. Это была его первая деловая поездка в жизни, впервые им предстояло провести ночь вдали от детей, и хотя для многих людей такое событие может быть обычным, для них это было очень важно. По тому, как он ковырялся в еде, Глория поняла, что он не рад тому, что оставляет мальчиков на два дня, и она попыталась подбодрить его, сказав, что, возможно, его пригласили, потому что готовится какое-то повышение, расширение филиалов, и начальство видит в нем перспективного работника.

— Да, нет же, — сказал он. — Все идут. Это обязательное мероприятие. Не имеет никакого отношения ни к какому продвижению.

Дети не выглядели такими же нетерпеливыми, как он.

— Ты сможешь привезти нам подарок? — спросил Лукас.

— Сувенир? — сказал Брэдли.

Бенджамин улыбнулся им.

— Конечно.

— А можешь прислать нам открытку из Финикса? — не унимался Лукас.

Брэдли с жалостью посмотрел на своего брата.

— Он вернется еще до того, как открытка дойдет до нас.

— Да это не важно. Тогда мы можем прочитать ее все вместе!

— Звучит неплохо, — сказал ему Бенджамин. — Договорились.

В пятницу, когда он улетал в Финикс, Глория задержалась на работе, чтобы отвезти его в аэропорт. Он вылетал из округа Орандж, что означало, что это было ближе, чем Лос-Анджелес или Онтарио, и хотя он мог бы воспользоваться услугами такси, Uber или даже шаттлом аэропорта, Глория хотела проводить его. Она попросила маму приехать и присмотреть за мальчиками в течение часа, прежде чем отвести их в школу, и Бенджамин поцеловал Брэдли и Лукаса в лоб, сказав им, чтобы они вели себя хорошо и слушались маму. Брэдли стер поцелуй, очевидно, чувствуя себя слишком взрослым для таких чувств, но Лукас оставил поцелуй нетронутым и крепко обнял отца, прежде чем отпустить его.

Уильям Сароян

На шоссе были рабочие пробки, но они предвидели это и выехали из дома с большим запасом времени. Глория никогда раньше не подвозила Бенджамина в аэропорт — всегда, когда они летали, они летали вместе — и она была удивлена, узнав, что правила TSA настолько строго соблюдаются, что она не может даже войти с ним в аэропорт; она должна просто высадить его и уйти. Она планировала посидеть с ним, пока не объявят посадку, а затем наблюдать через иллюминатор, как взлетает его самолет. Вместо этого они торопливо попрощались, он взял свою единственную ручную сумку с заднего сиденья, а затем она уехала на машине.

Ученик брадобрея

Он позвонил ей на работу и сообщил, что благополучно добрался, а затем вечером позвонил домой, чтобы поговорить с мальчиками. Они были очень рады его звонку, хотели узнать все о полете на самолете и спрашивали, купил ли он им подарки. Бенджамин рассказал Глории, что в расписании мероприятий произошли изменения. Необходимый семинар, который был запланирован на этот вечер, перенесли на воскресенье. Первоначально он должен был вернуться домой в воскресенье на двухчасовом самолете, но ему и всем остальным из их компании пришлось обменять свои билеты на более поздний рейс, и теперь он приземлится в округе Орандж только в шесть тридцать.

На том берегу озера, по улицам Муша, чуть ли не кубарем катится Маркар, ученик брадобрея. Он горланит обрывки песен и размахивает руками, каким-то чудом умудряясь удерживаться на ногах. Он направляется в цирюльню Мустафы, где его обучают мастерству бритья, стрижки и выдергивания зубов. Ну и, как обычно, он в подпитии. Он приветствует каждого встречного, отвешивая поклоны, которые не грозят ему падением, и выкрикивает: «Эфенди!», при этом его толстые непослушные губы брызжут слюной. Причем никто на него не в обиде, а многих он даже забавляет. Все, кто видит его, свои ли, чужие ли, улыбаются и говорят про себя: «Наш Маркар-дурачок. Как всегда навеселе».

— Но тебе не нужно меня забирать, — сказал он ей. — Я поеду автостопом с Дангом и Ником.

— Ты уверен? — спросила она. — Мне не сложно. Я могу...

У дурака прогресс человечества быстренько сводится к нулю, а в душе у него величайшие из цивилизаций в мгновение ока обращаются во прах. Но где вы видели, чтобы дурак был не любим? Нет такого села, города, страны или народа, откуда бы он был родом. Нет и характерного для него времени. Он не есть порождение какой-то конкретной эпохи. Он – явление всемирное: его родина – весь мир. Он вечен, он – смех вопиющего в пустыне, он – прямой отпрыск Божьего юмора. Дитя всех народов, он ни к одному из них не относится. Всяк для него – просто человек, будь то армянин, курд, турок, сириец, черкес, татарин, еврей, грек, араб, монгол или кто там еще. Ему все едино. Все – его братья. Все одинаково слабы, жалки и беспомощны. Все гоняются за одними и теми же химерами, фантазиями о совершенстве, устройстве рая на земле и вечном блаженстве. Все требуют от жизни больше, чем она может дать. Все познали, что такое хандра. Так от чего же тогда всем нам не расхохотаться и не осушить залпом свою чашу? Почему в сердце каждого из нас не может возгореться пламя, зажженное напитком, а душа, почему она не может петь, согретая его теплом? Зачем человеку пребывать в трезвости? Разве человек есть нечто большее, чем бедная, одинокая, неприкаянная душа?

— Сегодня вечер воскресенья. Брэду и Люку нужно лечь спать пораньше и подготовиться к школе в понедельник. Кроме того, тебе нужно приготовить им ужин.

— Брэдли и Лукасу, — поправила Глория.

— Что?!

Дурак зевает от скуки, взирая на славу античности, он глух и безразличен к возможностям, которые открывает перед ним будущее. Ненависть отталкивающе противна, невыносимо омерзительна и отвратительна дураку. Как может один человек ненавидеть другого, когда каждый из нас, в равной степени, – жертва этой жизни. Для дурака важнее всего – миг, момент, да и тот в непоседливой его душе нудно тянется целую вечность, если его не подхлестнешь выпивкой. Вот тогда дурак взовьется до небес и закружится волчком, и пойдет откалывать номера, выкидывать коленца, ходить на голове, прыгать, скакать, кувыркаться, выискивая, где бы еще покуролесить, поколобродить да набедокурить. Он умудрится за один безумный час натворить столько, что с лихвой хватило бы на целый десяток лет. Дурак, ищущий удовольствий в каждом мгновении, в результате обнаруживает, что каждый час приносит ему лишь отчаяние и опустошенность. Вздумается ему запеть, а изо рта у него идет пена да пузыри. Молясь, он богохульствует. В смирении – бахвалится. Но что бы ни случилось, он всеобщий любимец. Сам Господь Бог, являя сострадание и милосердие, улыбается ему с небес. Он блудный сын нашей жизни, дитя, сбившееся с торного пути общепринятых условностей, бежавшее от уюта, которым окружают нас традиции. К тому же отцы обожают своих блудных сыновей и братья в них души не чают.

— Неважно.

После долгих спотыканий, хождений на подкашивающихся ногах и верчений юлой бедняга Маркар добрался наконец до маленькой цирюльни своего хозяина и, обтерев слюнявые губы рукавом куртки, сделал героическое усилие, дабы привести себя в прямоходячее состояние и преисполниться твердостью и достоинством. В ту же минуту, однако, он обрел свой привычный расхлестанный вид и, отказавшись от тщетных попыток, ввалился в мастерскую. Его дикие глаза были налиты кровью, он еле держался на своих непослушных ногах, руки дрожали, язык заплетался. К счастью, Мустафа, маленький человечек с добрым сердцем, был один. Помутившиеся глаза Маркара едва различили лишь размытые очертания человека с усами. Усы множились: вот их уже двое, трое, четверо. «И все они, без сомнения, принадлежат Мустафе», – подумал Маркар.

— Проведи время с детьми.

– Мустафа, – сказал он. – Ага, эфенди, хозяин, господин, прости меня, я опять опоздал. Я был бы вовремя, да пришлось помочь одному слепому дойти до дому. Он заблудился, ага, я должен был. Он живет на другом конце города. Слепой. Эфенди, я проплакал всю дорогу, пока вел его через город. Ага, мои глаза до сих пор в слезах. Быть слепым – так тяжело. Какая тьма, эфенди! Какое одиночество! Ага, какие страдания! Ну как я мог его бросить? Будь мне судьей, эфенди. Разве Господь простил бы мне?

Он был прав, Глория знала. Она могла бы надавить, настоять на том, чтобы забрать его, но на следующий день был учебный день, и правда заключалась в том, что она чувствовала себя не совсем комфортно, когда ее мать приходила посидеть с мальчиками. Как бы иррационально и суеверно это ни было, она не возражала против того, чтобы мама присматривала за Брэдли и Лукасом после школы (на самом деле Глория была ей благодарна), но мысль о том, что она придет и проведет с ними ночь наедине, заставляла ее чувствовать себя неловко.

— Я позвоню тебе завтра, — сказал Бенджамин. — Люблю тебя.

Мустафа, жалея своего ученика, взял его за руку и отвел в маленькую комнатушку за мастерской. Здесь стояла кушетка, на которую он иногда ложился вздремнуть теплыми летними вечерами, пока Маркар дожидался посетителей.

— Я тоже тебя люблю.

– Приляг, сынок, – сказал цирюльник, – тебе нужно проспаться.

Оба мальчика захихикали.

Маркар погрузился в мякоть кушетки. Его язык все еще был занят россказнями о несчастном слепце – плоде его нетрезвой фантазии. Слепец служил ему символом человеческого одиночества, идолом, которому Маркар поклонялся.

Бенджамин все-таки позвонил на следующий день, поздно вечером, как раз перед тем, как он собирался уехать из отеля в аэропорт. Глория спросила, собирается ли он поужинать пораньше в Финиксе или перекусить с коллегами по дороге домой, но он сказал, чтобы она просто оставила ему остатки еды. Он поест, когда вернется.

– Слепой, эфенди, – продолжал он, – да оградит его Бог от собак, трусов и воров. Пусть ему приснятся тысячи солнц, и каждое – в тыщу раз ярче нашего. Пусть губы его лобзают девственниц. Ага, до чего же нам повезло! Эфенди, какая на нас сошла благодать!

По ее расчетам, он должен быть дома около семи тридцати, если только кого-то из коллег по работе не высадили первым, по пути. На ужин она приготовила курицу и картофель с розмарином — одно из любимых всеми блюд, которое можно было легко и быстро разогреть. После ужина она позволила мальчикам управлять телевизором, и они посмотрели один из фильмов \"Как приучить дракона\" на каком-то детском канале.

Красноречие молодого человека нисколько не удивило цирюльника: он к этому привык.

Когда наступило шесть тридцать, Бенджамин не позвонил, это было неожиданностью, но, вероятно, на то была причина. Однако когда к семи тридцати Глория так и не дождалась от него звонка, она начала беспокоиться.

– Сынок, – сказал он, – твои враки слаще самой красивой правды. Спи, засыпай.

Где он был? Почему он так опоздал? Что бы еще ни говорили о Бенджамине, он был надежно пунктуален, особенно в том, что касалось мальчиков. Сейчас, например, он знал, что они ждут его, и даже если самолет задержался, он должен был позвонить и сказать Глории, чтобы она уложила их спать, что он увидит их утром. Если только телефонные звонки не были разрешены из самолетов. Она понятия не имела, каковы правила и нормы в наши дни, и хотя это казалось надуманным, существовала вероятность того, что Бенджамин не мог позвонить и сообщить им о задержке.

Маркар плыл навстречу сновидениям, не прошло и минуты, как раздался его могучий храп. Мустафа вернулся в мастерскую, тихонько прикрыв за собой дверь. Он скатал аккуратненькую папироску, прикурил и вдохнул душистый дым. «Какой же я глупец! – думал Мустафа. – У меня и самого-то нет работы, а я еще нанимаю ученика и плачу ему за вранье».

— Когда папа вернется домой? — Брэдли хныкал, уже не в первый раз. — Где папа?

– Слепой, – бормотал он. – Какой же у него богатый ум, теплое воображение. Он никогда не станет брадобреем. Никогда. От него несет перегаром, а с его губ слетают нежнейшие цветы чистой поэзии. И ему-то становиться цирюльником! Чепуха какая-то!

— Я не знаю, — сказала она ему, в ее голос вкралась досадная нотка раздражения.



Бедный Маркар. Он спал так, словно в мире воцарились порядок и совершенство. Он храпел, как купец, живущий в достатке и процветании, ибо в подобных вещах люди равны. Уложите спать оборванного подмастерья рядом с разодетым в пух и прах торговцем шелками, и вы увидите: их носы будут рвать воздух с одинаковым остервенением. В обыденных делах все люди похожи друг на друга: заурядные, жалкие, продажные. Грош цена в базарный день. В братстве наготы нищий – брат и попу, и поэту, и политику. Снимите с самой горделивой головы роскошный тюрбан, сорвите с благочестивого священника черную рясу, лишите гордеца чувства защищенности, отберите у тщеславного его уют. Что останется? Стон, зуд, храп, всхлип, визг. Козлиные прыжки, ослиный крик, безмозглые оратории попугаев.

И тут зазвонил телефон.

Куда девался человек? Тот, что возвышался над другими, подобными себе, только потому, что платье его было скроено из другого сукна? Тот, которого звон монет превращал в божество? Тот, который благодаря ширине своих плеч, мощи своих мышц и горделивой осанке слыл великаном среди людей? Разве он не так же страдает и мается из-за крошечной блохи? Какая жалкая плоть скрывается под всеми этими изысканно расшитыми покровами культуры!

Глава третья

Маркар дрых, храпел и видел сны. Только в страдании люди едины. В радости же они порознь. Простой добрый человек довольствуется любой крышей, лишь бы не протекала, любой постелью, лишь бы согревала. Для него хлеб есть хлеб, а вода – благодать. Он живет самыми безыскусными вещами. Его дети не хватают звезд с неба, но они и не душегубы. Его жена не ангел, но и не потаскушка. Мир добр. Время не загоняет его до умопомрачения. Жизнь приятна. Бог ласков.

Бенджамин не вернулся после похорон. Глория все ждала его возвращения, и первые несколько недель она постоянно выглядывала в окно или вскакивала от нетерпения, когда слышала незнакомый звук, открывала входную дверь по десять раз в день, потому что думала, что там кто-то может быть. Но он не вернулся, и когда пришло осознание того, что его действительно больше нет, искра надежды, которая помогала ей держаться, начала угасать. О, она делала то, что должна была делать, дома и на работе, но ее действия были перфектными, автоматическими, продиктованными долгом, без каких-либо мыслей или чувств. По ночам, чаще всего, она плакала во сне, и хотя в конце концов ей пришлось бы сменить постельное белье, она еще не сделала этого, потому что его подушка все еще хранила слабый запах его геля для волос.

А вот злобная душа, будь она высокого происхождения или низкого, бедная ли, богатая, вечно всем недовольна и ничем ей не угодишь, хоть вывернись наизнанку. Подай такому человеку гроздь самого роскошного пурпурного винограда, что растет на холмах, и он прорычит, что ты всучил ему кислятину. Посади его во дворец, он станет скулить, что ты притащил его в хлев. В теплый сияющий солнечный день он будет требовать дождя. В дождь он скиснет и примется хныкать и жаловаться, что промок до нитки. Дашь ему одну монету – мало. Дашь ему тысячу – он потребует две. Сделай его королем – он все равно останется таким же суетливым и мелочным. Скажи ему: «Ты – Бог», – так и тогда он заноет, что ему этого мало, мало, мало. А все от того, что в груди у него бьется недоброе сердце. Кровь в жилах – мутная. И сам он весь до мозга костей прогнил. Его зрение отравлено ядами – в цветке он видит уродство. Его ноздри протухли: цветочный аромат для него – зловоние. Слух расстроен – птичье пение он принимает за досадный, назойливый шум. Руки – поросли бородавками, а он считает, что это у всех остальных они покрыты болячками да язвами. Сам – жадина и жмот, он обвиняет в скаредности своих друзей. Лживым своим языком он клеймит всякую правду кривдой.

Оборванный, нечесаный и пьяный бедняк Маркар спал здоровым глубоким сном султана, сотрясая окрестности мощным храпом, каким храпят судьи на своих скамьях. И сны его были прозрачнее снов Пророка: ему снился Бог. И хоть от него несло перегаром, дух его был чист и светел. Маркар – прямой потомок древнего рода пьяниц, выпивох и петухов, поэтов, певцов и плясунов. По отцовской линии, как и по материнской, его род был в изобилии представлен беспросветными пьянчугами и искусными рассказчиками. С появлением на свет Маркара в нем все эти качества, всегда присущие его семейству, слились в единое могучее целое. Так что, выпивши, этот молодой человек становился поэтом, а трезвый – превращался в пьяницу, или наоборот, если хотите.

Почему ее мать вернулась, а не Бенджамин? Из-за разницы в возрасте? В том, где они умерли? Когда они умерли? Потому ли, что он погиб в авиакатастрофе, а она скончалась в больнице? Потому что ее мать оставила после себя тело, а Бенджамин только... части? Возможно, она никогда не узнает причину, но этот вопрос грыз ее и не давал покоя.

Всего месяц назад, в седьмой день августа, Маркар отметил свой девятнадцатый день рождения. Напившись до красноречия, налив глаза для храбрости, он слонялся по горам и долам и, спотыкаясь о пороги крестьянских домов, упрашивал и умолял их обитателей жить счастливо во имя Сурб Карапета, горного святого, покровителя бедных и униженных. В день своих именин Макар пел так прекрасно, что птицы, сотворенные для пения, возревновали к нему и улетели, посрамленные, прочь. Он горланил так громогласно, что на много миль вокруг львам стало стыдно за себя. Его смех был так звонок и раскатист, что хохочущие гиены пришли в отчаяние и горько заплакали. Он дурачился и резвился так непринужденно и раскованно, что горные козы приняли его за самого сильного среди себе подобных, признали своим вожаком, устроили вокруг него шумную возню и поскакали за ним вприпрыжку, оглашая округу счастливым блеяньем.

Начиная с утра после того, как Глория получила новости, когда ей понадобился кто-то присмотреть за детьми, пока она занималась всеми необходимыми приготовлениями, ее мать была очень отзывчивой и сочувствующей. Прямо как... настоящая мать. По сути, она переехала к ним, взяла на себя домашние обязанности, занималась готовкой и уборкой, следила за тем, чтобы мальчики вовремя ходили в школу, а Глория успевала на работу. С практической точки зрения, Глория была благодарна за помощь, и ей даже было приятно, что мать была рядом с ней эмоционально, несмотря на то, что общение с молодой красоткой, которая должна была быть старой, доставляло ей дискомфорт. Но Глория никогда не чувствовала себя полностью комфортно рядом с этой девушкой, и однажды, проснувшись посреди ночи и услышав движение в комнате для гостей, она задалась вопросом, спит ли ее мать вообще. Должна ли она была спать, или она всегда бодрствовала?

Короче, в тот день Маркар был здорово навеселе. Его душа витала в поднебесье, а плоть стала тверже древесины самых больших деревьев. Но то была ложная сила вина, и вскоре он рухнул наземь и погрузился в бездонную пучину сна. Спустя много часов, ближе к ночи, тринадцатилетний брат Маркара Кероп обнаружил его скрюченного, с жалкой улыбкой на устах, по-прежнему спящего. После долгой тряски и множества оплеух мальчику наконец удалось разбудить брата. Бедный Маркар внезапно вскочил на ноги и заорал:

После этого волнующего вопроса, и не найдя быстрого ответа, Глория сама с трудом заснула.

– Кто это бьет меня по щекам? Кто посмел ударить Маркара?

Мальчик, жалея брата, сказал:

Часть ее продолжала надеяться, что ее мать трансформируется, превратится в Бенджамина. В конце концов, она все еще не была уверена, кем именно была ее мать. Она могла быть реальной, реинкарнацией или воскрешением умершей женщины, или она могла быть чем-то, что выдавало себя за более молодую версию ее матери. Если это так, то это существо могло легко превратиться в кого угодно, принять любой облик, в том числе и ее мужа, и Глория поклялась, что если это случится, она примет это с благодарностью и не будет задавать лишних вопросов. Она просто хотела вернуть своего любимого.