— Убежище вам не поможет, — ровным голосом начал Дик. — Чепуха. Там у вас подъемная дверь толщиной десять дюймов, кодовый замок, восемь три ноль пять ноль один, бордоское вино для Беаты, — он говорил и видел, как меняется завтрашний день, и они втроем поднимаются на борт самолета, а может, это не самолет? — Вино для Беаты вам тоже не поможет, и запасный выход из убежища под канализационным люком сто семнадцатым… — Дик сам не заметил, как уселся на письменный стол Растерса, болтая ногой, как в редакции, до того его увлекло это занятие. — Ловко придумано с запасным выходом, сэр Александр… Но все это чепуха.

Тогда Растерс опять завопил. Он был уже далеко не молод и весь побагровел, но вопил он звонким, яростным голосом:

— Дьявол! Дьявол! Дьявол!..

Неизвестно, поверил ли Растерс в «лучи смерти». Но шахта была затоплена — на следующий день, перед закатом. С последней клетью подняли беднягу Хальса. За полчаса до взрыва его ударило лопнувшей стойкой шахтной крепи, и Виллиам Йориш молился за его душу, когда вел синий «фольксваген» к аэропорту.

Йен сердито сопел на заднем сиденье. После визита к Растерсу им удалось и остальное — паспорта, визы, билеты на самолет, — но до последней секунды Йен надеялся, что все обойдется, что все займет прежние места, перечеркнется, что ли, и можно будет вернуться в свой коттедж, и а свою университетскую комнатушку, и на свой семинар к остроглазым загорелым студентам. Как это «обойдется», он не представлял себе, но продолжал надеяться, и ехидно посмеивался над этим беспричинным ожиданием, и надеялся. С другой стороны, когда за ними увязался «бьюик» и немедленное бегство стало единственным выходом, Йен ощутил некоторое удовлетворение. Причинная логика продолжала действовать, мир ощущался как упругий, сопротивляющийся материал и отвечал на удар ударом.

— Выжидают, — проговорил Мэллори, вглядываясь в желтые пятна подфарников, зажженных на «бьюике». — Грузовик им мешает. Йен, его зовут Питом, Питер… А как фамилия этого Пита?

Йен пробурчал:

— Чтоб он сдох! Не знаю. Тот, что навел на вас лучеметчиков? Его нет в «бьюике», к сожалению…

— Нет-нет, этот Пит рисковать не любит, не таковский. Он дома. Стоп! Это спекулянт Брейген.

— Возможно. Кто-то из нас должен был оказаться на той стороне. Не отрывайся от грузовика, Вилл.

Йориш нагнулся к стеклу и всмотрелся в темную кабину грузовика, в неторопливо вращающиеся большие колеса.

— Ох, ох, он мне сильно не нравится, мистер Абрахамс!

Тем временем «бьюик» начал притормаживать, в легком тумане тормозные огни окружали его красноватым ореолом, и тут они поняли, что попались, и Вилл произнес длинное слово по-зулусски и попытался вырваться вперед, грузовик резко взял влево. Тормоз, еще тормоз, и желтые подфарники надвинулись на них из густеющего тумана, и Дик быстро опустил стекло и высунул руки с автоматом, а Вилл погасил огни, и Дик ударил очередью назад, по желтым пятнам в тумане — гильзы замелькали по крыше машины. Тут их швырнуло, провизжали тормоза — Йориш свернул влево, на подвернувшееся шоссе, а сзади грохнуло и поднялось дрожащее желтое пламя.

Мэллори спросил:

— Что дальше? В аэропорт нам нельзя теперь…

Помолчали. Двое на заднем сиденье, физик и журналист, с тошнотворной явственностью видели, как захлестываются вокруг них круги возмездия. Они преступили законы своего мира, они стали убийцами, изгоями, и за их спинами уже ревели клаксоны полицейских лендроверов, и вертолеты разбрасывали по дорогам наряды жандармерии. Конец, конец… Но маленький тощий свази на переднем сиденье ничего не знал об этом. Он собирал и распускал на лбу крупные серые морщины и видел сеть дорог как бы сверху, как охотник, прокрадываясь вельдтом, видит движение стад и слышит свист коршунов в вышине. Он ждал поворота направо и спокойно повернул, когда знак поворота выскочил из тумана. Спустя пять километров он повернул еще раз и спокойно выехал на магистраль — в его мире действовали иные причины и иные следствия, и он один видел, как шофер с грузовика трясет толстой мордой и повторяет: «Ничто не знаю, инспектор, как есть ничего». А они уже подъезжали к аэродрому, мимо реклам авиакомпаний, мимо вето, что составляет мир белых людей, в котором за преступлением следует возмездие. В мире Виллиама Йориша преступления совершались безнаказанно, вот в чем дело. Жизнь бедного свази, или бечуана, или любого другого, она была так дешева, что не стоила даже возмездия. Ничего она не стоила.

И он оказался прав. В аэропорту было спокойно, ибо они приехали туда раньше, чем полиция подоспела к догорающему «бьюику».

Он переминался с ноги на ногу и про себя пел псалом, пока Йен предъявлял пограничному офицеру разрешение на выезд для цветного. Оно стоило Йену половину его сбережений. Остальное ушло на билеты.

Вилл оглядывался и бормотал: «Я вернусь, я вернусь», — пока поднимался в кабину. Машинально достал из кармана гармонику.

Йен сказал мягко:

— Виллиам, в самолете не стоит играть на губной гармонике.

3

Ариадна ГРОМОВА


Аэродром Орли встретил их ледяным ветром и моросящим дождем. Все это они уже видели в пути — тусклый влажный блеск зеленого силиконового покрытия, расчерченного яркими белыми линиями взлетных полос, тяжелые темные тучи над самой головой, людей в круглых прозрачных шлемах-дождевиках, закрывающих пол-лица. Но одно дело — видеть, пусть даже и очень ясно, а вот выйти из самолета и сразу нырнуть в этот промозглый холод… Да, ведь тут все наоборот, в ноябре зима наступает — снег, лед и тому подобное.

— Вилл, ты видел снег? Хотя бы в кино?

— Никогда. И в кино я никогда не был, — тихо ответил Виллиам, и его белые друзья молча переглянулись, сразу увидев жизнь, которая стояла за этим ответом.

Они сели в автобус. Ближайший час-полтора был определен заранее, и менять его не имело смысла, а вот дальше… Йен расхохотался, глянув на физиономию Дика.

— Тебя это шокирует, а?

— Нет, но хотел бы я знать, какого черта мне заниматься гаданьем? Я и по-французски-то плохо говорю!

— Иностранный акцент в таких случаях не мешает, а скорее помогает, усмехаясь, сказал Йен. — А вообще-то неплохая мысль. Денег у нас и на неделю не хватит, да еще и одеться потеплей не мешает, а это гарантированный заработок, и объяснения придумывать не надо.

Виллиам, сидевший через проход, перегнулся к Йену.

— Осторожнее, — сказал он на африкаан. — Старик рядом со мной и двое за проходом понимают по-английски.

— Спасибо, — сказал Йен и начал убежденно и обоснованно ругать парижский климат.

Супружеская пара, сидевшая рядом, быстро потеряла интерес к их разговору. Муж начал думать об очень милой женщине по имени Сесиль, а жена вообще не поймешь о чем; об испортившемся замке чемодана, о салате с креветками, о черном кралоновом платье, отделанном самосветящимися нитями. Старик, сосед Виллиама, осторожно приложил ладонь к печени, разболевшейся в пути. Все эти люди были неопасны, а старику и жить-то оставалось недолго: в Париже он узнает, что у него рак печени. Но молодец Виллиам всегда настороже… Тут Виллиам поглядел на своих белых друзей, и они увидели, как он, согнувшись и придерживая раненую руку, петляет в лабиринте лачуг, сарайчиков, мусорных ящиков… прыгает в мусорный ящик, захлопывает за собой крышку.

— А дальше что? — спросил Мэллори. — Ты уехал?

— Да, пришлось удирать… Из Иоганнесбурга уехал в Преторию…

Физик и журналист молча смотрели на лицо своего спутника, пепельно-черное, как остывшая зола, и думали об одном и том же.

— Да, для нас с тобой эта история — форменный переворот, конец налаженной жизни и все такое, а для Виллиама это, в сущности, продолжение прежнего… Впрочем, да, ты прав, Виллиам, для тебя тоже все переменилось… Еще как переменилось…

Автобус привез их на площадь Инвалидов, там пассажиров ждали агенты гостиниц, и они согласились отправиться в гостиницу «У белого кролика» в районе площади Терн, и дребезжащее такси доставило их к облупившемуся четырехэтажному зданию на узкой грязной уличке, и над входом качался и громыхал на ветру белый кролик, вырезанный из жести. И комнаты были те самые, что они видели: узкие, темноватые, все три рядышком, на четвертом этаже, а под окнами — шиферная крыша соседнего трехэтажного дома, и по ней разгуливает тощий рыжий кот с удивительно хитрыми глазами.

— Видал, этот зверь даже подмигнул мне! — сказал Мэллори. — Может, он тоже Один из Нас?

— Все возможно, — сказал Йен. — Так я не вижу пока оснований менять естественный ход событий. Мы действительно позавтракаем в кафе на углу его и отсюда видно, потом отправимся в университет, разыщем твою кузину и профессора Карне.

— Послушайте, друзья, а мы кому-нибудь скажем об этом? — спросил Мэллори. — Получается ведь, что скажем.

— Действительно, — согласился Йен. — Да это и неизбежно: как мне говорить с профессором, ничего не объясняя, он же не младенец!

— Друзья, а вам не кажется, что это слабеет? — спросил Дик.

— Не кажется, — сразу ответил Йен. — Просто тут непривычная обстановка, и нам куда труднее ориентироваться, чем в Претории.

Они стояли в номере дешевой парижской гостиницы и переговаривались почти без слов.

— Нам ведь и подумать надо всем этим некогда было, — сказал Дик, и его собеседники молча кивнули.

— Как это вообще случилось? — думали они то молча, то вслух. — Почему именно с нами, мы ведь такие разные… Ладно, друзья, тут мы ни до чего не додумаемся, оставим это… Да, но интересно бы узнать, много ли таких, как мы… В Претории был еще этот… Питер, что ли… И еще кто-то… Да? Виллиам, ты ее знаешь? Значит, вот как получается: полицейские в машине говорят об этой самой Мэссон как о претендентке на Мисс Преторию, а Виллиам уже видит и знает, что она — из таких… Питера мы засекли по пути на аэродром… Можно сформулировать так: мы видим людей лишь тогда, когда их орбита каким-то образом пересекается с нашей… Не слишком точно: когда у меня это началось, я угадал, куда упадет шар, а какое мне дело было до студентов, играющих в гольф?.. Что ты хочешь, Дик, я же не автомат! Да, мне жаль всего, что было; и студентов и моей лаборатории, особенно теперь, когда я мог бы… Ну, конечно, и тебе есть о чем жалеть, и даже Виллиаму: родина есть родина, правильно. И вообще идемте: остальное на практике выясним понемногу…



Кузина Дика, строгая очкастая Сьюзен, с ходу потребовала, чтобы он написал статью «о принципиально возмутительной истории с нашим земляком», а Дик не выдержал и заявил, что этот самый Ханни Питерс — слюнявый наркоман, да к тому же и расист. И для примера сообщил, что Ханни делает в данный момент в ста метрах отсюда. Сьюзен не могла видеть того, что видели три ее собеседника, но она немедленно продемонстрировала неплохие результаты в беге на сто метров с препятствиями, и мозгляк Ханни Питерс отлетел к стене от ее увесистой пощечины, а Сьюзен схватила за руку худого чернокожего парня и потащила за собой.

— Все же ты это зря… — заметил Йен.

— Выпутаюсь как-нибудь, — смущенно ответил Дик. — Ты же видел: она в этого типа чуть не влюбилась за то, что он такой бедненький и несчастненький. А Сьюзен девушка хорошая, и я, как родственник…

— Он басуто, его зовут Джерри Саму, — сказал вдруг Виллиам, растянув губы в подобие улыбки.

— Вот и отлично, — неуверенно проговорил Йен.

— Я буду осторожен, — тотчас же заверил Виллиам.

Появилась Сьюзен в сопровождении чернокожего юноши и заявила:

— Благодарю, Дикки, ты был прав! Иногда я жалею, что не стала журналисткой: вы так много всегда знаете, так много можете сделать полезного!

Лотом она представила всем Джерри Саму из Басутоленда и строго спросила его:

— А почему ты никому не сказал о проделках Питерса? У вас на курсе есть вполне подходящие парни.

— Я и сам улежу это дело, — вежливо улыбаясь, сказал Джерри, и друзья переглянулись, увидев, как именно он рассчитывает уладить это дело, а Виллиам сделал жест, показывая, что он займется этим парнем.

Потом Йен пошел к профессору Керне — тот жил поблизости, на улице Суффло, а остальные отправились покупать теплые вещи.

Йен познакомился с профессором Карне года два назад, на конференции а Лондоне, и с тех пор они изредка переписывались. Сейчас, шагая по улицам Латинского квартала, Йен думал о профессоре — и увидел, как он сидит в своем кабинете, неловко и странно поджав правую ногу, а перед ним на столе — уравнение… Уравнение, которое почему-то вызывает у него страх, тревогу, почти физическую боль.

И вдруг Йен остро, с тоской и отвращением ощутил свою отъединенность от мира. Так же остро, как в тот первый миг, когда это началось, а он стоял в своей лаборатории…

Но почему сейчас? Холод и пустота внутри — и эта беспощадная, безграничная ясность мысли. Лица прохожих контрастно четки, как на передержанной фотографии, они просматриваются насквозь, но это неинтересно, не а этом дело, и вот словно тают стены домов, просвечивая, как зеленоватое стекло, и расплываются, редеют лохматые серые тучи, и за ними открываются вся безграничность мира, просторы космоса… Ах, так вот в чем дело, а я-то и не знал, давно же мы не переписывались с Карне… Вот оно что! Капитан «Лютеции» Фелисьен Карне, Счастливчик Карне, надежда и гордость Космической Франции, а для профессора это младший брат, малыш Фелисьен, которому он заменил и отца и мать… И Фелисьен погибает, а он, всегдашний его защитник, всесильный старший брат, ничем не может помочь, не может даже понять, что случилось…

Держится-то он молодцом, Жан Карне, старший брат. Осунулся, лицо серое, под глазами темные круги… Еще бы, три бессонные ночи, голубые таблетки стимина, одна за другом, отчаянные поиски ответа, разгадки, спасения. «Малыш, потерпи еще немного, держись, малыш, я помогу, я должен помочь, я должен… Мне бы только понять, что все это значит, только бы понять…» Но это — про себя, как заклинание, а вслух он говорит совсем другое, ровным таким голосом:

— У них все благополучно, связь отличная, идут по заданной траектории, отклонения несущественные, да, все в порядке, благодарю вас, коллега.

— Понятно, — пробормотал Йен.

Но он тоже пока ничего не понимал. Он видел это пятнами, просветами, словно клочки голубого неба в разрывах густых туч, но этих разрозненных пятен не хватало, чтобы воссоздать всю картину. Картина, оказывается, уж очень сложная, до чего же она сложная и трудная, черт, ах, черт, вот это настоящая задача, не то что детские забавы с Растерсом и полицией. А за ответом на эту задачу уже встает, непонятно почему, другая, насущнее важная для тебя самого, для нас, и никак все это не поймаешь, прямо стонать хочется от нетерпения… Будто забыл какое-то самое обычное и самое необходимое слово, и никак оно не дается, а тебе оно позарез нужно… Ну, что за чертовщина!

Ладно, попробуем еще раз сопоставить данные. «Лютеция» находится в космосе уже шестьдесят девять дней. И вроде все в порядке. Траектория выдерживается отлично, в пределах расчетных ошибок, с каждым днем корабль приближается к Венере — свободным полетом, практически без ускорения. «Лютеция» превосходно просматривается с Земли радиотелескопами. И данные автоматических бортовых приборов вполне подтверждают земные наблюдения. Однако уже трое суток корабль терпит бедствие, и ни черта нельзя понять. Капитан Карне передает, что у них двойное ускорение, что на корабле бортовые приборы показывают совсем иное, и именно эти показания истинны, а не те, что попадают на Землю. Например, пульс у капитана Карне не семьдесят, как передает на Землю кардиограф, а сто пятьдесят. Астрофизик Ришпен трое суток ничего не ест, состояние у него полуобморочное. А самое страшное, что в иллюминаторы и телескопы они не видят ничего. Ни Земли, ни звезд, ни Венеры. Пространство, мерцающее лиловыми переливами. И еще «несколько ярких точек в пучностях свечения, яркость — минус пятая звездной величины, количество неопределенное, около десяти точек». Так… Нет, этого, безусловно, мало, нужны дополнительные сведения. Ах, черт, и объяснять некогда…

— Вам плохо? — с беспокойством спросил профессор.

— Плохо не мне, — решительно сказал Йен, глядя прямо в глаза профессору, — а Фелисьену, и я могу помочь, если вы не будете бояться и согласитесь несколько отложить объяснения.

Профессор Карне откинулся назад и прерывисто вздохнул, словно от сильной боли.

— Я… простите, я вас не понимаю, — еле выговорил он.

— Послушайте, — сказал Йен, обрывая нить его лихорадочных размышлений, — Поверьте пока в чудо. И в то, что я ни вам, ни вашей стране не причиню никакого зла. Когда я шел сюда, вы составляли уравнение… нелинейное уравнение, описывающее некую туманность… Ну поймите, что я не мог этого узнать ни от кого, вы еще никому об этом не говорили, и вы захлопнули бювар, когда вам доложили обо мне. Ну при чем тут шпионаж, бога ради, опомнитесь, мы же ученые, да и тайна-то копейку стоит: ведь не скроешь от мира, что «Лютеция» погибла, а она погибнет, если мы не вмешаемся… Только не пугайтесь, я потом все объясню, а пока дайте ваши заметки… Ну и отлично, и верьте мне… Минуту… Ну, конечно! А, черт, ручка… в самолете протекла… Ага… но зачем так длинно?.. Вот оно, в обозримом виде, вот и решение. Это не туманность, дорогой коллега! Такой туманности не существует.

Профессор осторожно взял листы с поправками Йена. Несколько минут Йен ловил его мысли, выхватывая из них недостающие подробности. Жан Карне был в эту минуту физиком, только физиком, и теперь мысли о Фелисьене звучали тихо, еле слышно: «Фелисьен, мой бедный малыш Фелисьен…»

Профессор Карне положил листы на стол и выпрямился.

— Это гениально, — тихо и почти спокойно сказал он. — Это гениально. Но я ничего не понимаю. Как это возможно? Это… и все другое… — Йен увидел, что ему опять стало страшно. — Может, вы все же объясните, я не могу так, это слишком серьезно.

— Объясню. Очень хочу объяснить. Только позже. У Фелисьена опять кровь носом пошла… Я понимаю, что это жестоко, не сердитесь. Но медлить нельзя, вот я к чему. Перестаньте бояться. Окончательно перестаньте! На этом уровне уже не место подлостям, вы же сами понимаете. Вот и отлично. Дайте мне их траекторию, показания приборов… Да поверьте же, черт возьми! А главное, подробно расскажите, что они видят и ощущают. Все, что знаете об этом. Скорее!.. Через час они выходят на связь.

Наконец подействовало: Карне начал рассказывать. Сначала скованно, запинаясь, а потом с нарастающим ощущением чуда, с полным доверием. Он помнил каждое слово передач за эти трое суток, а записи приборов принес с собой из Космического Центра — в фотокопиях, конечно, по особому разрешению; он привык работать дома.

Он говорил, а Йен вздыхал с блаженным облегчением — все становилось не место. Он уже придвинул к себе записи и помчался по их листам — туда, за миллионы миль, в черное пятно на небе, в черный провал, перекрывающий звезды. Конечно, астрономы его не замечали, — да и есть ли у него вообще размеры с точки зрения земного наблюдателя?

— Видите ли, коллега, для людей на «Лютеции» этот Сверток практически не имеет размеров. А мы видим его размазанным чуть ли не до самой Венеры… Парадокс Гейзенберга в чистом виде… А корабль как бы скользит по внутренней поверхности Свертка, с ускорением два «g». Чтобы судить о вкусе пудинга, надо его съесть. Чтобы узнать свойства иного пространства, надо войти в него. «Лютеция» вошла в свернутое пространство, стала его частью и мчится внутри него, продолжая свой путь к Венере, и в то же время не трогаясь с места, вернее, обращаясь вокруг одной точки, как спутник несуществующей звезды. Лопаются кровеносные сосуды, скачут стрелки приборов, но радиоволны, несущие истину того пространства, входя в наше пространство, оборачиваются его истиной, и пульс сто пятьдесят пересчитывается как пульс семьдесят, а иконоскопы, вбирая лиловую пустоту, передают на Землю нормальную звездную картину…

— Вот, — закончил Йен. — Двенадцать полюсов вращения, двенадцать ярких точек. Он сказал: около десяти? Их двенадцать. Надо включить двигатели «Лютеции», коллега. Ничтожный импульс — и они оттуда выскочат. Ноль одна в течение десятка секунд — этого хватит. Включить надо с Земли. Я знаю, что сами они не решатся пустить ускорители…

Но что-то еще не давало ему покоя.

Профессор Карне уже выводил машину из гаража, а Йен Абрахамс просчитывал энергию, излученную Свертком, когда корабль вошел в него со стороны Земли.

Вот оно что! Вот что случилось в двадцать два ноль пять Гринвича, именно тогда, когда Йен Абрахамс и остальные увидели в первый раз. Вспышка. Незримая стая корпускул ринулась к Земле, когда она была обращена к Свертку…

Незачем было листать справочник. Трое суток назад в двадцать два часа Земля была обращена к черному пятну своим черным пятном — Южной Африкой.

Йен возвращался в гостиницу поздно вечером. Было по-прежнему холодно и сыро, но дождь перестал, поэтому Йен не спустился в метро у станции Клюни, а пошел по бульвару Сент-Мишель к набережной Сен-Огюстен, по Новому мосту перешел на тот берег и зашагал мимо Лувра и Тюильрийского сада к площади Согласия. Просто необходимо было подышать свежим воздухом после всего этого.

«Лютеция» вырвалась в нормальное пространство, все вздыхают с облегчением, свалив непереносимую тяжесть; профессор Карне собирается глотнуть хорошую дозу снотворного, чтобы отоспаться и утром на свежую голову заново поговорить с Йеном Абрахамсом обо всем. И о том, кстати, что же делать самому-то Йену и его друзьям.

Йен невесело усмехался и покачивал головой в такт своим мыслям. Конечно, профессор изо всех сил постарается удержать коллегу Абрахамса тут, в Париже, то ли при Космическом Центре, то ли в системе Академии естественных наук, в какой-либо лаборатории. Он и сейчас-то боялся его отпускать в гостиницу — как бы не случилось чего по дороге либо в этой дыре… «Но, дорогой коллега, там невозможно жить, там ничто не изменилось с тридцатых годов, помните, в романах Ремарка, ну, вот видите, даже улица Понселе, она там упоминается». Н-да, дорогой профессор, кто же спорит, это самый естественный для меня путь и самый привлекательный, вы это понимаете. А не понимаете вы другое — то, что и я, пожалуй, еще не вполне усвоил, уж очень не хочется мне это усваивать, жутко мне делается, как об этом подумаешь. Никогда мне уж не вернуться, вот это надо понять. Не в Преторию, черт бы с ней, с Преторией, — тут работа несравнимо интересней, — а вообще в прежнюю жизнь, в нормальную человеческую жизнь. Эта штука в два счета будет вышибать меня с любой намеченной орбиты, вот в чем все дело. Слишком сильное возмущающее влияние…

Йен вдруг остановился — так ему стало тоскливо и жутко. Вереницы фонарей сияли на площади Согласия, и ночное небо казалось непроницаемо черным и замкнутым, будто плотный купол, прикрывший Землю. Но ни черта оно не прикрывало: пробился же сюда, на дно голубого воздушного океана, проклятый поток корпускул из иного пространства! Для них не было никаких преград, они незримо пронизали плотную земную атмосферу, крыши и перекрытия зданий, глубины океана, неощутимо прошли сквозь планету. Но на пути некоторых из них оказались люди — и частицы пронизали их черепные коробки так же легко и бесцельно, как пронизывали камень и металл, атмосферу и воду. Ты оказался на их траектории, ты и другие, только и всего. Можно оказаться на траектории шальной пули и получить ее в голову, так и не успев понять, что с тобой случилось. Это зависит от везенья. Кому повезет, тот и… Постой, а чего ты, собственно, расхныкался? Хлюпик ты, Йен, вот что, не ожидал я от тебя. Ученый ты или нет? Почему бы тебе, например, не подумать как следует, что же произошло с твоим мозгом во время краткого визита гостей из Свертка? А в самом деле — что? Например, мгновенная мобилизация резервов? Неизвестно ведь, зачем существуют эти гигантские резервы в нашем мозгу. И неизвестен их пусковой механизм. А частицы из Свертка попутно, случайно нажали на какую-то неизвестную кнопку — и вот вам, пожалуйста. Появились на Земле пророки. Как в библейские времена. Правда, библейские пророки никаких открытий вроде не совершали, но что с них возьмешь, с этих бородачей, уровень был не тот, если они что и видели, так ни понять, ни людям растолковать не могли. А что, неплохая теория… Вот возьму да завещаю свой мозг нейрофизиологам и кибернетикам, пускай выяснят, что да как, пускай люди научатся пользоваться этой своей запечатанной сокровищницей… Похоже на истину… Нет, хватит, тут уж я совсем плохо разбираюсь и нечего мне над этим голову ломать, отключусь-ка я, в подражание библейским пророкам, если они и вправду… Ну, словом, хватит. И вообще — холод, туман какой-то проклятый надвинулся, фонари еле светят, а в гостинице меня ждет немыслимо пушистый свитер, ух, до чего теплый, наверное!..

— Эй, такси! Мне на улицу Понселе. Поскорее, приятель, меня друзья ждут.

4

Анатолий ДНЕПРОВ


Питер Брейген обладал достаточно здравым смыслом, чтобы не осложнять своего положения. Но пока он «делал деньги», положение осложнилось само собой. Акции «Африкандер Миннерс», упавшие после статьи Ричарда Мэллори, продолжали падать. Зоркое око биржи отметило важный факт: Брейген продал все свои акции в момент наивысшего подъема, не ошибившись ни на один пункт. Следовательно, он заранее знал о статье Мэллори. «Брейген красный!» — завопили некоторые. Другие пока что молчали. Но всем казалось, что Мэллори и Брейген — звенья одной цепи…

Фактически так оно и было. Дар предвиденья осенил их обоих. Но Питеру была ужасна даже мысль о таком сопоставлении. Вместо богатства ему грозила деловая смерть — самое страшное для биржевика, Питер не думал, что с ним расправятся физически, теперь у всех руки коротки, но биржа, биржа!

Он яростно работал до полуночи, отыскивая выход. В двенадцать понял, что его мозг уже выжат, и принял две таблетки снотворного — вИдение было отчаянно утомительной работой.

Утром, за три часа до встречи Мэллори и Абрахамса, он забежал в кафе и позвонил своему старому знакомому, Вильбэнку.

Отставной полковник Вильбэнк в молодости сам себя называл «колониальным разбойником», и эта кличка сохранилась за ним до сих пор. Он имел обыкновение неожиданно появляться там, где его меньше всего ждали, а после исчезать на неделю-другую «на охоту», хотя в его охотничий азарт никто не верил.

— Вильбэнк, я надеюсь, вы не собираетесь стрелять львов в ближайшие сутки?

— А, Питер! Я ждал, что вы допрыгаетесь. Что это за история с «Миннерс», в которую вы влипли?

— В эту историю трудно было не влипнуть. Впрочем, об этом потом. Я хотел бы с вами выпить рюмку-другую…

Они встретились в кафетерии аэровокзала. Здесь можно было поговорить наедине, не будучи потревоженным ни назойливыми официантами, ни бродягами, выпрашивающими подаяние, ни чистильщиками ботинок.

Питер начал издалека:

— Мы живем в мире, полном неожиданностей и опасностей. Они нас подстерегают за каждым углом…

Полковник улыбнулся и тронул Питера за плечо:

— Пит, мы знаем друг друга давно. Сейчас не время философствовать.

— Увы, честное слово, я не могу придумать другого начала. Вильбэнк, вы слышали про машины, которые могут предсказывать будущее?

— Вы собираетесь вложить в них свой капитал? Тогда вы банкрот.

— Нет, не собираюсь. Да они мне и ни к чему. Эти ящики, набитые проволокой и лампами, не в состоянии предсказать даже исход футбольного матча. А это не самые важные предсказания.

Полноватое, розовощекое лицо полковника изобразило растерянность. Уж от кого-кого, а от Брейгена он меньше всего ожидал философских речей. Это его насторожило.

— Дело, Вильбэнк, сложнее… Что бы вы сказали, если была бы организована компания или что-нибудь в этом роде, которая бы занималась… которая бы…

Полковник сощурил глаза. К чему это клонит Питер Брейген, мошенник из мошенников?

— Уж не имеете ли вы в виду, Пит, компанию ученых идиотов, которые предсказывают судьбы человечества, делая на бумаге какие-то вычисления?

— Опять не угадали. Речь идет о совершенно безошибочном угадывании.

— Раз угадывание, значит оно уже не безошибочное.

Питер Брейген, кроме того, что он был мошенником, обладал еще изрядной дозой тщеславия и поэтому в подкрепление своих туманных рассуждений решил поразить полковника. Он уставился на него, как гипнотизер на пациента, и произнес трагическим голосом:

— Полковник Вильбэнк! Посмотрите на ваши часы. Ровно через минуту в это кафе войдет молодая особа в ярко-оранжевом платье, она работает в Центральном телефонном бюро, звать ее Эвелина Шейл, и она закажет коньяк и холодный кофе.

— Вы назначили ей свидание?

— Нет, она меня не знает. И вас тоже…

— Допустим… Но…

— А через три минуты подкатит черный «кадиллак» с двумя сотрудниками из полицейского управления. Один из них вас знает…

— Это уж слишком, Брейген…

— Оглянитесь, полковник!

Ярко-оранжевое платье и черный «кадиллак» появились в назначенный момент. Полковник перевел взгляд на Питера.

— Что все это значит, Брейген?

— А еще я могу вам предсказать, что завтра вечером у вас свидание с высокопоставленным иностранцем и вы будете с ним обсуждать…

— Тес! Вы с ума сошли! Вы… Вы…

Брейген с нескрываемым наслаждением смотрел на перекошенное лицо Вильбэнка.

— А что касается вашей старшей дочери Ритчи, то сейчас она…

— Перестаньте, прошу вас! Откуда вы все это?.. Или я просто сплю и мне все снится?..

— Нет, вы не спите, полковник. Я мог бы вам продемонстрировать еще несколько подобных предсказаний.

Водворилось минутное молчание, в течение которого полковник пристально рассматривал Питера.

Брейген был прав. Он поставил «на ту лошадь», и полковник быстро сообразил, что ему нужно делать.

— Какой секрет вы хотите мне продать? — спросил полковник. — Акции «АМ» мне уже стоили довольно много.

Литер наклонился через стол и начал быстро шептать на ухо Вильбэнку.

Его план был прост. Необходимо убрать Мэллори. Только Мэллори мешал ему — так казалось Брейгену. Убрать проклятого журналиста, и Питер один будет владеть Аладдиновой лампой. Фрона Мэссон не в счет.

Насчет Фроны у него были тоже вполне определенные планы.

Она была наедине с вИдением… Фрона должна быть на его стороне! Питер видел, как она открывает ему дверь небольшой квартирки на Инглиш-Бридж, как проводит его в уютную гостиную и как отвечает ему на его молчаливый вопрос:

— Я согласна, мистер Брейген… Я давно хотела повидать мир…

Эта воображаемая сцена несколько озадачила Брейгена. Он, честно говоря, не собирался пока «повидать мир».

— Избавьте нас всех от Мэллори, полковник! — говорил он тем временем. Я предвижу, что через месяц-другой акции «АМ» снова начнут подниматься.

— Ричард Мэллори, ах, Ричард Мэллори!.. — сказал полковник Вильбэнк. Значит, он идет в клуб, голубчик? Попробуем его накрыть. Вы со мной, Питер?

Брейген вежливо отказался. Стрельбу, лучеметы и прочие глупости он не любил. Напомнив, что с Мэллори надо держать ухо востро, он удалился несколько успокоенный.

Так предвиденье Питера Брейгена дало осечку в первый раз. Мэллори объединился с Абрахамсом и ускользнул от убийц из «АМ».

Вильбэнк телефонировал ему на дом о неудаче — Брейген кинулся в полицию и чуть руки себе не изгрыз от ярости. Мэллори исчез. Питер не видел, где прячется проклятый журналист. Это была вторая осечка. И лишь на следующее утро после происшествия с Растерсом он вновь смог контролировать события и подготовил новый план действий, третий по счету. Компанию «красных» должны были взять на шоссе живыми, поскольку в дело вмешалась полиция.

Теперь Питер знал, что без Фроны ему не обойтись. Эта девушка, сидя у себя дома, действительно предвидела всю цепь событий до самого конца и знала, что им придется «повидать мир»! В середине дня Питер помчался к Фроне, и она произнесла свою фразу: «Я согласна…» и так далее. Когда самолет с Мэллори, Абрахамсом и Йоришем на борту поднялся в воздух, был приведен в действие четвертый план, на котором Фрона настаивала с самого начала. Они отправились на свидание с полковником вместе.

Встреча прошла именно так, как ее предвидели Питер и Фрона. Пришлось продемонстрировать свои способности, причем бородатый иностранец упрямо думал, что ему втирают очки какие-то местные авантюристы. Тогда Фрона рассказала иностранцу кое-что о его жене, детях и еще об одной даме из Филадельфии.

Договор был заключен, а через два дня «Суперконстелейшн» уносил очаровательную блондинку и ее элегантного спутника далеко на север… Это была волнующая туристская поездка двух молодых и богатых людей. Фрона долго и тщательно выбирала наряды для этого путешествия.

— Питер, вы не знаете, что носят невесты в России зимой?

Фрона кокетничала. Она великолепно видела каждую деталь туалета русских девушек. Она воистину была специалисткой по нарядам. Но оба они, и Фрона и Питер, плохо разбирались в науке, особенно в космической. А всем известно, что предсказать то, чего не понимаешь, очень трудно.

Брейген хорошо понимал, что торговля секретами — одно из самых выгодных дел. Теперь он воочию убедился, насколько это и опасное дело. История с «АМ» его многому научила. Он желал безопасно наживать свои деньги и получал такую возможность, договорившись с иностранцем. Договор был несложен. Питеру обещали гражданство в стране миллионеров и официальное разрешение на скромный бизнес — собственную фирму по торговле секретами. Любыми секретами, кроме военных и государственных секретов страны. В пределах определенной суммы он сможет и играть на бирже, причем биржевых советов никому давать не должен, таково условие. Сверх того Брейгену обещали избавить его от парижской тройки. Приметы и фотографии всех троих добыл для иностранца полковник.

Взамен от Питера и Фроны потребовали обыкновенного шпионажа. Они обязались вызнать конструкцию новейшего ракетного двигателя у русских. Сложность задачи заключалась в том, что даже имени изобретателя никто не знал на Западе. Предполагалось, что изобретатель живет в Москве, и только. Но молодая пара была настроена оптимистически: Питер надеялся на феноменальные способности Фроны.

Фрона была в восторге от московской зимы, и Питера часто тревожила мысль, что девушка, увлеченная бурной жизнью незнакомого города, его голубыми катками, снежными горками и лыжными треками в сказочных лесах, забудет о главной задаче.

Питер сам не знал, чего он хочет от Фроны. Дело не ладилось. Оказалось, что в чужой стране трудно видеть. Тысячи людей их окружали, у Питера прямо-таки разбегались глаза от множества лиц, в которых он узнавал людей науки и техники. Но какой науки и какой техники — вот вопрос… Провидение надо было наводить на след, как ищейку, иначе оно действовать не желало. И на третий день Питер прибег к испытанному способу. Он добыл справочник Академии наук — полный перечень академиков и членов-корреспондентов, вооружился словарем с русской азбукой и начал читать книгу подряд. Как в памятный день он читал список претенденток, как смотрел на бегущие строчки биржевого табло…

Вот оно! Александр Ильич Воинов, член-корреспондент, адрес, телефон. Космические науки… Точнее, точнее! Здесь Питер запутался. Александр Воинов ощущался как специалист по межзвездным полетам, а Питер ничего не знал о звездах. Светят, мигают, что еще? Он попробовал представить себе межзвездную пустоту, увидеть ее, как он видел траектории рулеточного шарика и лихорадочный пульс биржевых индексов. Он закрыл глаза, привычно прикрыл их рукой и увидел. Как будто одно это имя, «Александр Воинов», уже означало очень много — Питер Брейген видел ледяную бесцветную пустоту, пронизанную невообразимо крошечными частицами — прямые, как дороги среди вельдта, траектории. Неслышимые катастрофы, беззвучные столкновения. Время, подобное фиолетовой волне, двинулось вспять, из его мерцающих глубин выпорхнул пучок частиц и ударил прямо в глаза. Это было страшно.

…Брейген подозвал Фрону и показал ей справочник. Воинова надо было заполучить во что бы то ни стало. Заполучить, найти среди миллионов людей, выудить… Для постороннего наблюдателя они представили бы забавное зрелище — мужчина и женщина, сидящие, закрыв глаза, над раскрытой книгой. Питеру мешала видеть пугающая картина пустой вселенной, от которой он никак не мог отделаться. Первой сработала Фрона.

— Я думаю, он красивый парень. Определенно красивый. Хорошо одевается… Танцевать не умеет.

Питер сердито фыркнул.

— Что ты сердишься, милый? Я всего лишь женщина. Сегодня же я смогу с ним познакомиться, да-да! Может быть, не надо с ним знакомиться?

Он опять фыркнул. Личное знакомство было нежелательно. Тем они и отличаются от банальных шпионов, что им не надо искать знакомства, выспрашивать, подслушивать, вскрывать сейфы. Но было уже ясно — видение требует хоть какого-то контакта, хоть самого эфемерного, а затем уже начинает действовать.

— Где ты познакомишься с Воиновым?

— В картинной галерее, рядом с бассейном. Он придет на выставку молодых французов через час-полтора.

— Хорошо, — сказал Питер. — Придется знакомиться.

…Фрона вернулась возбужденная, раскрасневшаяся от мороза.

— Там! Он внизу! Он очень много знает о межзвездных полетах, но я ничего не понимаю. Ты спустишься к нему?

— Он охотно поехал тебя провожать?

— Конечно. Он ищет какую-то формулу, Пит. Ломает голову над… ну, не знаю, над чем. Над «фотонным пучком». Бессмыслица. За светской болтовней он отдыхает…

— Пошли!

Фрона переоделась и вышла вместе с Питером в просторный холл. Молодой человек смущенно улыбался, пожимая руку новому знакомому.

Вот он — физик, специалист по космическим двигателям. Он подробно расспрашивал девушку и ее спутника о жизни в далекой Претории и вообще об Африке, о которой у него были, как он сам сознался, примитивные представления из школьных учебников географии. Потом Фрона рассказала, что ей, самой красивой девушке Претории, предложили принять участие в телевизионной передаче, где бы она встретилась с московскими девушками. Студия не предлагала никакой программы, просто поговорить «за жизнь», задавать вопросы друг другу и отвечать на них.

— Что бы вы хотели от меня услышать? — спросила Фрона.

— Прежде всего я хотел бы вас увидеть на экране телевизора. А услышать? Ну, это ваше дело. Но, конечно, только правду.

— Вряд ли будет интересно слушать женскую болтовню.

— Напрасно вы так думаете. Я несколько раз встречался с иностранцами, и у меня всегда складывалось впечатление, что женщины за рубежом, как правило, откровеннее и честнее мужчин.

— А вы мастер говорить комплименты, — расхохотался Питер. — Я думаю, что нам не имеет смысла стоять здесь, в холле, пойдемте лучше в ресторан.

Усаживаясь за столик, Питер подводил свои первые итоги. Его забавляло то, что он заранее знал, как Воинов посмотрит на Фрону, как он придвинет к ней стул и как с увлечением будет говорить о выставке, на которой они познакомились с мисс Мэссон.

— Что вы ни говорите, а в современной живописи что-то есть. Может быть, эти художники только ищут, но путь, по которому развивается их искусство, мне нравится. Абстракционизм?

Воинов задумался, глядя мимо Брейгена.

— У нас, ученых, иногда бывает своя абстракция… У нас в университете был чудаковатый профессор математики, который всегда просил студента «нарисовать формулу»… Раньше я думал, что это всего лишь словесная фигура, а позднее я сам начал воспринимать математические формулы как чудесные картины… Например, совсем недавно я познакомился с формулой одного ученого… Формула, объясняющая необходимость этих космических бездн, или, как он их назвал, векторных стоков… И вот что странно…

Воинов опять задумался.

Фрона смотрела с ужасом на то, как в его мыслях возникает математический рисунок, который она не понимала, но уже знала заранее: как картину, как гениальный набросок мастера. Это был решающий момент. Они начали видеть — они уже знали, что подобные рисунки лежат в рабочем столе Воинова. Сейчас каждое движение ученого говорило им так много, что они не успевали запомнить все. Теперь непосредственный контакт становился вредным — приходилось поддерживать разговор.

— Вы говорите, западный ученый?

— Да.

— Его фамилия Абрахамс?

— Да.

Только сейчас Воинов понял, что его спрашивают о том, что известно немногим специалистам. Он поднял на Питера удивленные глаза и спросил:

— А вы знаете этого человека?

— А как же! Это мой хороший приятель, кстати, тоже из Претории. Сейчас он во Франции. Говорят, что космолет «Лютеция» был спасен Абрахамсом…

Да, Воинов знал эту трагическую историю, одну из немногих историй, когда для спасения людей пришлось обратиться к абстрактным понятиям, абстрактным рассуждениям, почти философским догадкам. Сколько их еще будет, этих неожиданных космических открытий, которые не раз заставят ученых изменить свои представления о пространстве и времени! Космическая бездна слишком огромна, чтобы быть вместилищем простых загадок.

— О доктор, вы фантазер и романтик!

Фрона подарила одну из тех обворожительных улыбок, которые принесли ей славу первой красавицы.

— В моей науке нельзя не быть фантазером и романтиком, А мистер Брейген неплохо осведомлен о космических делах.

— Пресса, дорогой доктор, я люблю читать газеты и кое-что извлекаю. Вот последний номер «Либерасьон». — Питер вытащил из кармана газету и протянул ее Воинову.

Действительно, на второй полосе жирным шрифтом сообщалось о том, что совместный эксперимент — полет французского и советского космических кораблей — проходит успешно. Экипажи изучают «тонкую структуру» пространства. Воинов просмотрел газету без особого любопытства, свернул ее и положил на стол. В этот момент Питер увидел с необыкновенной ясностью, что Абрахамс падает, сраженный двумя пулями. Наконец-то!

— Что вы думаете об этом полете, док? Ваш корабль дойдет до Венеры?

Он мямлил что-то еще, и Фрона перебила его капризным восклицанием:

— Стоит ли об этом говорить? Право, я хотела бы послушать что-нибудь о вашем искусстве, музыке… А то все наука, наука!

Фрона была хорошей партнершей. Она останется с Воиновым в ресторане, а Питер поднимется в свой номер и сможет видеть без помех…

Брейген бодро раскланялся с русским и взлетел на лифте, как на крыльях. Он уже видел рисунки и формулы, записанные острым, четким почерком. Скорее к блокноту! Скорее, скорее!.. Вот что значит удача, смекалка, смелость… Питер лихорадочно исписывал страницу за страницей, у него уже сводило пальцы. А в ресторане Воинов улыбался и смотрел на Фрону. «Пусть смотрит. Работа требует жертв, — подумал Питер Брейген. — Пока что мы избавились от коллеги Абрахамса».

5

Наталия СОКОЛОВА


Он отчаянно переутомился тогда в Париже — пока выручал из беды «Лютецию», После этого Йен проспал почти трое суток. А когда проснулся оказалось: не то что предвидеть, но даже просто думать он может с трудом. Процесс мышления, казалось, причинял физическую боль. Видно, сказывалось нечеловеческое напряжение изнурительных часов, когда судьба французского космического корабля была в его руках.

Понемногу физику становилось легче — он возвращался к норме. Стал даже производить кое-какие расчеты, говорил, что соскучился по настоящей работе. Было решено, что Йен отправится на дальневосточную станцию слежения за полетом «Лютеции». Русские очень звали к себе Йена Абрахамса; молодой физик Воинов писал, что будет счастлив с ним встретиться, сотрудничать.

Правда, Йен побаивался за товарищей, хотел взять их с собой. Но Дик, газетчик до мозга костей, уже завязал сношения с левой парижской прессой и бойко строчил по-французски статьи, не стесняясь своих ошибок, с ходу превращая любой правильный глагол в неправильный. А Виллиам… О, с негром все обстояло сложнее. Он чувствовал себя вдали от родины бездеятельным, бесполезным, мечтал о возвращении, о продолжении борьбы и согласен был выехать из Парижа только в одном направлении: на юг, к Средиземному морю и дальше, к берегам Африки.



…В удобном глубоком кресле сидела женщина лет пятидесяти, худощавая, с горбоносым профилем, темными глазами и сединой в коротко стриженных иссиня-черных волосах. Она превосходно говорила по-английски.

— У вас такое произношение, — сказал йен Абрахамс, — точно вы родились и росли в туманном Лондоне.

Она усмехнулась.

— Я осетинка… и родилась высоко-высоко а горах, куда даже орлы залетают с трудом.

— Значит, ваше красивое странное имя…

— Да, Заира — это осетинское имя. — И она продолжала рассказывать о своих научных изысканиях, которыми занималась здесь, в сибирском Городке Науки, в своем пахучем и певучем деревянном доме, куда Йен был приглашен на чашку кофе. — …Что, собственно, нас натолкнуло на эту мысль? Мифы, предания. Почти у каждого народа можно найти героя, который умел предвидеть, предсказывать будущее.

— Например, Кассандра? — спросил Йен.

— Да, и она. Кстати, вы задумывались когда-нибудь над этой трагедией? Боги наказали ее, и никто не верил ее предсказаниям. Удел многих, опередивших свое время… Но я хотела сказать не о ней. И не о Дельфийском оракуле. Накануне персидского вторжения пифия предрекла афинянам, что их спасение в деревянных стенах. Иначе говоря, что они должны покинуть город и сесть на корабли… Кто поймет — действительно ли это попытка заглянуть в будущее или просто разумный тактический совет? Но вот сивиллы… Вы много знаете о сивиллах?

— Очень мало, — сознался Йен, припоминая. — Кажется, их рисовал Микеланджело на потолке Сикстинской…

— Сивиллы! Что-то неясное, древнее, овеянное тайной. — Заира понизила голос, глаза ее азартно заблестели. — Величавые женщины-пророчицы, принадлежащие разным временам и народам. Их признавала даже христианская церковь, хотя жили они задолго до христианской эры. Платон знал одну сивиллу, Аристотель — несколько, римляне — десять. Эти прорицательницы ведали будущее и темное прошлое, оставшееся скрытым от людей, безошибочно предсказывали исходы войн, открывали преступления и карали убийц; их короткие, часто стихотворные предсказания сотрясали троны, меняли границы царств. Откуда могла взяться эта могучая порода? И почему именно женщины? Ответа нет. На обломке древней глиняной чаши начертано: «Халдейская сивилла Сабба предсказала: когда Раб поставит стопу на Вторую от Солнца, имя которой Фосфор, то он перестанет быть…» На этом текст обрывается.

— Вторую от Солнца? — Йен удивленно поднял брови. — Но позвольте, для землянина любой эпохи это…

— Да, вы правы, Венера. Древние наименования Венеры: Фосфор, Люцифер, Геспер, или Веспер. Это пророчество особенно интересно сейчас, когда корабли приближаются…

Ироническая улыбка тронула узкие губы Йена, приподняла уголки его большого подвижного рта.

— Вот как! Вавилонские мудрецы, оказывается, предсказали, вычислили, рассчитали космонавтику, — сказал он легким тоном, переводя разговор в шутливый план.

Однако шутка Йена как-то не прозвучала. Во всяком случае, миссис Заира не приняла ее.

— Вы улыбаетесь? — Она покачала головой. — Ну, хорошо. Не стану вам говорить о Великом Кройаме островитян Торресова пролива. О вещем богатыре Вольге. О древних кельтах и их друидах. Расскажу только одно. У повелителя ацтеков Монтесумы были оракулы, которые за несколько месяцев до прихода испанцев предсказали их появление. Описали корабли с парусами, белокожих бородатых воинов, закованных в металл, странных четвероногих животных лошадей, дымящиеся палки, сеющие смерть. Больше того, они дали хотя и довольно общее, наивное, но правдивое описание испанского государства XVI века и даже назвали несколько имен, в том числе королевы Изабеллы и Эрнандо Кортеса… Что вы не это скажете?

Йен ничего на ответил, только слегка пожал плечами. Но слушал он внимательно, даже напряженно. Недопитая чашка с кофе дымилась перед ним на низком столике, медленно остывая.

— Все эти сведения есть в недавно найденном Юкатанском кодексе ацтеков. Но там есть и такое, на что обычно обращают мало внимания… В отрывке шестом сказано, что оракулами, прорицателями чаще всего становились те, кто жил или подолгу бывал на горных вершинах, спал под открытым небом, ходил с непокрытой головой. Способность пророчествовать так и называлась «Дар с неба». Но в одном месте мы читаем странное видоизменение — «Удар с неба». Что это, описка, ошибка? — она строго задавала Йену вопросы, точно ожидала, что он сейчас объяснит все неясное, — Там же говорится, что жрецы ацтеков, которые переняли от покоренных народов обширные познания о небесных светилах и солнечном календаре, пытались искусственно вызывать или, во всяком случае, регулировать эту способность, что они якобы знали годы, месяцы, дни, когда можно было получить «Дар с неба». Жрецы отбирали смышленых подростков из знатных семей и отправляли будущих пророков высоко в горы, в потайные места. Глухо изложена следующая история… Но вы же не пьете кофе, — спохватилась хозяйка.

Йен наскоро отхлебнул из чашки.

— Простите. Кофе отличный! Так какая же, собственно, история?

— Дело было так. Какие-то «плохие люди» (иногда, в тексте они назывались «оборванными людьми», «оборванцами») поднялись на горный хребет, куда подниматься было строжайше запрещено. Они хотели похитить у жрецов тайну предвидения, пытались получить (или, быть может, получили) «Удар с неба», Это была борьба за будущее, за овладение будущим воровство будущего, — невиданный, неслыханный фольклорный сюжет, с которым до находки кодекса никому из исследователей не приходилось сталкиваться.

— А чем все кончилось?

Заира ответила не сразу.

— Конец был обычный: дерзких захватили и принесли в жертву богине земли и смерти Коатликус, увенчанной венком из черепов. С них содрали кожу, а сердца, вырезанные каменными ножами, еще трепещущие, бросили на съедение священным собакам.

Наступило молчание. Йен больше не улыбался.

— Скажите, а я мог бы… ознакомиться с этим манускриптом?

— О, конечно. У нас есть фотокопия.

Напоследок она добавила, что Йену, физику и математику, наверное, покажется любопытной одна подробность, Жрецы ацтеков, которые очень увлекались вычислениями, нашли некую цифровую закономерность. Дело в том, что среди получавших ежегодно «Удар с неба» были и девушки и юноши. И соотношение между ними было всегда одинаковым: один к четырем. Иногда на четырех девушек — один юноша, на восемь — два, ну, и так далее. А иногда наоборот.

— Но всегда только это соотношение. Как вы считаете, мистер Йен, чем это можно объяснить?



…Он научился отключаться.

Да, научился включать и выключать свое предвидение, как люстру в комнате, как зажигание в автомобиле.

Интересно, как другие? Тоже овладели этим приемом? Возможно, у них не было такой острой необходимости в этом. Если бы Йен не научился «отключать мир», сосредоточивая все умственные усилия на одном определенном деле, одном четком задании, то он, вероятно, не мог бы справляться со своей напряженной работой на станции слежения. Его мучили головные боли, часто наступало состояние странной расслабленности, апатии. А капитан Фелисьен Карне свято верил в необыкновенные возможности Йена Абрахамса и свои сообщения начинал так: «Всем и Йену. Йену и всем…» И ставил перед Йеном задачи адской трудности, которые надо было решать всегда необыкновенно срочно и предельно точно.

Была еще одна причина, по которой Йен выключал предвидение — даже в те часы, когда он не был занят «Лютецией» и бродил, опустив уши меховой шапки, по заснеженным полям. Он ощущал настойчивую потребность разобраться, что же, собственно, произошло с ним и еще четырьмя «настигнутыми», что представляет из себя этот самый дар предвидения. Короткие записи тесно ложились на страницы блокнота в переплете из кожи крокодила.

«…Ты подумал: „Стакан падает не пол, он сейчас разобьется“. Это простейший вид предсказания, доступный ребенку. Кто-то сказал (кажется, Эйнштейн), что мозг человека — такое устройство, которое создано, чтобы делать полные выводы на основании явно недостаточных посылок. Посылок у каждого из пятерых „настигнутых“ стало гораздо больше, но все равно информация не стала исчерпывающей, всеобъемлющей — значит, процесс остался в принцип» тот же.

Итак, не таинственное, мистическое наитие, не озарение свыше. Нет, расширение старых возможностей, знакомых человечеству издавна. И не прозрение истины в окончательном, непреложном виде… Совершенно ясно; предвидение пятерых вариабельно. Создается приближенный вариант, который, в свою очередь… Идет нормальная работа человеческого мозга: перебор вариантов, только чрезвычайно интенсивно, усиленно.

Предположим. Ну, а дальше?.. Когда он пытался что-то конкретизировать, нащупать закономерности, то все расползалось. Предвидение было мерцающим, действовало неравномерно, то вспыхивало, ярко разгоралось, то полностью затухало. Великолепные достижения — и рядом элементарные ошибки, как было тогда, на шоссе, когда они не угадали ловушки с грузовиком, не могли предвидеть, доберутся ли до аэродрома, самолета, а там и до Парижа.

Он «выключал мир». И все равно вторгались, мешали думать лица, разрозненные кадры, Африка. Франция, Дик, берущий билет у окошка кассы (собрался посмотреть окрестности Парижа?). Студенты, сдающие экзамены уже не ему, Йену, а бородатому Джеймсу, перевирающие интеграл Стильтьеса…

Он прогонял эти видения. Особенно настойчиво возвращалось одно лицо молодой девушки, очень красивой, пожалуй, трагически красивой, с каштановыми, мягко падающими на плечи волосами и золотисто-карими огромными глазами. Глаза просили, умоляли, кричали о беде, звали на помощь. Он был уверен, что никогда в жизни не разговаривал с ней, не слышал звука ее голоса. И а то же время он смутно ощущал…

Йен, Иен, что делается с твоей головой?!

Загадка Заиры…

Это очень серьезно. Может быть, серьезнее всего остального. Заира ускользала от него, от его дара предвидения, он не мог увидеть ни клочка ее будущего, ни разу не сумел прочитать ее мыслей. Как будто бы натолкнулся на непроницаемый экран, какой-то заслон, забрело. Женщина в шлеме с опущенным забралом!

Они шли из концертного зала Городка Науки, Йен Абрахамс и Заира Дзахова.

— Почему вы занялись историей, миссис Заира? — спросил Йен. — Вы биолог, насколько мне известно, биолог-кибернетик.

— Историк — мой муж, Воинов, это он меня впервые натолкнул. — Она не могла не улыбнуться: у Йена было такое удивленное лицо! — Ну да, академик Воинов, специалист по истории человеческих заблуждений, как его иногда называют (он много занимался историей религии). А вы знаете физика Воинова, Воинова-младшего, нашего сына…

Йен бегло подумал, что, наверное, это сын просил мать быть повнимательнее к гостю-чужестранцу, занесенному судьбой на другой конец Земли, одинокому, потерявшему родину.

— …и задумались; а нельзя ли искусственно получить пророческие способности? Со временем наметились два пути — технический и биологический.

— Значит, вы вошли в биологическую группу?

— Естественно. Несколько лет работали на обезьянах…

Они вышли на главную магистраль.

И именно в эту минуту Йен увидел: опыты с предвидением перенесены с животных на людей. Миссис Заира поставила эксперимент на себе. Она не из тех, которые перекладывают опасное на других.

И потом она провела детство, юность высоко в горах, Если верить ацтекам, то это тоже могло иметь значение.

Дик Мэллори сидел в своем комфортабельном купе и отчаянно нервничал, Вагонетка подвесной рельсовой дороги Чоп — Анадырский залив неслась с огромной скоростью над ниткой Волги и отрогами Уральских гор, опоры подвески мелькали так быстро, что их нельзя было разглядеть, а возмущенному журналисту казалось, что ни черта он не продвигается вперед.

Чем же все-таки это объяснялось? Почему он, еще будучи в Париже, сумел ясно увидеть, какая опасность угрожала Йену, а сам Йен ничего не видел, не чувствовал? Что сделалось с даром предвидения Йена, какого дьявола он стал незрячим и глухим?! Почему он и телеграмму не получил? Это было непонятно. Пришлось Дику бросить все свои парижские дела и срочно мчаться к Тихому океану, чтобы предупредить товарища о смертельной опасности.

Но поспеет ли он? Не придет ли предупреждение слишком поздно?..

А еще тревожила Дика одна близкая к Йену фигура — немолодая женщина, как будто бы дружественная… Он воспринимал ее как некое смутное, туманное пятно, никак не мог добиться точного фокуса, определенности. Женщина эта не раскрывалась, не прочитывалась. Это было необычно — и пугало, настораживало. Дик каждый раз, думая об этой женщине, наталкивался на какую-то глухую стену сопротивления; что-то сильное, упорное не только отталкивало его «лучи предвидения», но само как будто отвечало излучением, мощным и дальнодействующим, которое пронизывало его, Дика, насквозь. Он был бессилен против этого излучения.

Йен! Мистер Абрахамс!.. Вы не видели Йена? Уже третий раз звонят из центропункта слежения. Какое-то важное сообщение из космоса… Куда он мог деваться? Срочно нужно разыскать Йена! Вы случайно не видели…

Йен упал в снег за мгновение до того, как раздался первый выстрел. Произошло, вероятно, что-то вроде самовыключения дара предвидения, сработал инстинкт самосохранения, который оказался сильнее запретов разума, и послал спасительный сигнал.

Убийца лежал на той стороне оврага за скалой, невидимый, неуязвимый, хорошо оснащенный, опасный, и время от времени стрелял. Сорок лет, пошлые усики, документы иностранного туриста-швейцарца (поддельные), складное автоматическое ружье, пистолет, надувной матрац с теплообогревом, электроодеяло, вволю патронов, стойкий загар профессионального африканского охотника, курит трубку в виде головы буйвола.

Установить все это для Йена не стоило большого труда. Голова была странно ясной, мысли — отчетливыми; думалось холодно, спокойно. Влип основательно; ничего не скажешь, очень мало шансов на спасенье; даже если пуля не прикончит — прикончит мороз, вон пальцы на ногах уже немеют.

Все с той же холодной ясностью он увидел лицо девушки с шоколадными глазами — нет, не лицо, он увидел, как она лежит на полу гостиничного номера (странно, это Россия, Москва?) со связанными руками и ногами, глаза ее все так же умоляют Йена о помощи, а над ней наклонился… И он уже твердо знал, как ее зовут, и какое она имеет отношение к проблеме предвидения, что это за тип, который угрожающе подносит к ее голой тонкой руке горящую зажигалку. Прохвост Питер Брейген отечески уговаривал Фрону Мэссон не капризничать, продолжать с ним сотрудничать!

Лежа в снегу, Йен жалел о многом. Но больше всего он жалел о том, что не поговорил в последний раз начистоту с Заирой Дзаховой и не отдал ей свой крокодиловый блокнот с важными записями.

6

Север ГАНСОВСКИЙ