Ник Саган

Рожденные в раю

Моей маме посвящается
Скорость звука нарастает. Он охватывает нас со всех сторон. Мы уже почти в раю. «Local H», «Мы почти в раю»


ПРОЛОГ

Комната была белой, стерильной и жутковатой. Он прекрасно понимал, что это последняя комната в его жизни. Точнее, знал это наверняка.

Он и без того уже плохо видел, а флуоресцентная лампа над головой давала мало света, поэтому он мог разглядеть только плакат на противоположной стене, изображавший разную степень боли. Рисованные лица располагались одно рядом с другим, и лишь одно из них – крайнее слева – было спокойного розового цвета, и только оно одно улыбалось с довольным видом. В верхней части плаката он видел вопрос: «Насколько сильна ваша боль?» – а под каждым рисунком написан был ответ. Под этим розовощеким лицом был ответ «ноль», а рядом с нолем было написано: «никакой боли». Но справа от улыбающейся физиономии шла целая галерея хмурых страдающих лиц в порядке возрастания мучений. Они носили номера от одного до десяти, последний, «боль сильнее, чем вы можете представить», получился скорее убогой пародией на мучения – красное лицо берсерка, искаженное воплем страдания. Он с отвращением посмотрел на это лицо, он его ненавидел, казалось, последние несколько недель оно просто издевалось над ним. Да и сам плакат казался ему насмешкой, потому что «боль сильнее, чем вы можете представить» становится реальной, когда она к вам приходит. И тогда ей подойдет другое определение: «о Господи, нет». Вот так просто. Можно пережить это снова и снова, боль становится все страшнее, и по сравнению с ней предыдущая кажется блаженством. Номер десять не имеет пределов, ни одиннадцать, ни двенадцать не могут завершить этот бесконечный ряд. Эта яма бездонна. Теперь он знал это на собственном опыте.

Он посмотрел на темно-зеленое лицо, первый шаг к аду, номер один, – всего лишь немного напряженный, нервный взгляд. Всем своим видом он будто говорил вам: «Я не улыбаюсь, как мой жизнерадостный сосед слева, я беспокоюсь о своем самочувствии. Мне ведь не станет хуже?» Он ясно помнил свои ощущения в начале болезни. Тогда он еще верил в медицину, верил, что они найдут одиннадцатичасовую вакцину. Насколько плохо будет мне к тому моменту, когда они смогут меня вылечить? Он и представить себе не мог, насколько плохо может быть. Зачем эти иллюзии? У зеленой физиономии еще теплилась надежда в невидящих нарисованных глазах, уходящие иллюзии еще можно было прочитать на ее двухмерном изображении. Он почувствовал, что ненавидит его больше, чем краснолицего, ненавидит за то, что зеленому предстоит пройти через все цвета радуги и дойти до красного, ненавидит, потому что в нем он узнавал свою глупую судьбу. Хуже того, он и сам себя ненавидел за это чувство, испытывая мучительную скорбь о том энергичном, беспечном человеке, каким он был когда-то, о человеке, которого, казалось, никогда не сможет коснуться болезнь, которому не суждено пройти сквозь все круги ада, уготовленные людям страшным недугом.

Когда у него поднималась температура, он хватался за живот, отзывавшийся резкой болью. Уж не проглотил ли он саму смерть? Как сильно вцепилась болезнь в его тело. Как все это несправедливо. Он должен был прожить долгую и счастливую жизнь, а вместо этого заполучил болезнь, которая убьет не только его, но и всех, кого он знает и любит, да и всех остальных тоже. Черная напасть сотрет с лица Земли все человечество, сделав это с помощью мелких микробов. Он чувствовал себя Гулливером, плененным лилипутами. Эти лилипуты не признавали его ценности, не желали использовать великана для защиты своих земель. Напротив, они были намерены полностью его уничтожить, поглотить, спалить дотла его мечты и надежды.

Когда боль немного отпускала, усиливалась тошнота, и наоборот. Минуты покоя выпадали так же редко, как самородки в угольной руде, эти минуты для него были куда ценнее золота. В такие моменты райского блаженства слезы текли у него по щекам, он оплакивал то ли свои утраченные надежды, то ли будущее своей жены, то ли весь мир. Он и сам не мог бы сказать, о чем эти слезы. Ему не хотелось думать о себе, как о человеке, потерявшем мужество, и он предпочитал полагать, что плачет от радости, встретив оазис в пустыне болезни. Когда боль и дурнота возвращались, оазис исчезал, будто его и не было, и ему казалось, что это всего лишь мираж.

– Это не на самом деле, – бормотал он, и горло саднило от засохшей слизи.

– О чем ты говоришь, милый? – спросила она, промокая его лоб прохладным компрессом.

«Когда она пришла?» – он не помнил этого.

– Милосердие… – произнес он, или ему это только показалось. Вирусный геном не знает милосердия. – Как у тебя дела? – спросил он, моргая. – Ты настоящая?

Туве Янссон

– Конечно, настоящая.

Тот, кто иллюстрирует комиксы

Он взял ее руку, сжал, как только мог, потом кивнул, закрыл глаза.

– Я так много сплю, что уже не понимаю, что реально, а что нет. Я видел тебя во сне, но… ты не была… это было…

Она велела ему молчать, и он снова кивнул, глубоко вздохнул и закашлялся, ему пришлось перевернуться на бок и свернуться клубочком. Она гладила его волосы, спросила, не позвать ли сестру. Он не ответил. Он подумал о ребенке, которого они так хотели, о том, как бы они жили втроем, как заботились бы о нем. Или о ней. Он был бы только рад, если бы родилась девочка. Если бы он жил в те времена, когда надежды стать отцом, добиться успеха и жить до глубокой старости еще имели смысл. Но судьба забросила его в эпоху неуверенности и страха, когда технологии меркнут перед лицом враждебного мира, сметающего все живое, планету потрясают бесконечные забастовки, бедность и болезни, и Черная напасть среди них – самая жестокая и, без сомнения, последняя. Но именно в этом мире он нашел свою истинную любовь, чудный нежный цветок, за который он был готов сражаться и умереть. Он встретил женщину, которая не только находилась с ним рядом в его последние дни, но помогала ему превозмогать боль, слабость и страх болезни, и ее присутствие делало последние минуты его жизни драгоценными. Он был безгранично благодарен судьбе, пославшей ему эту женщину, несмотря на то, что жить ему осталось так немного.

Он попытался сесть – не получилось, он попробовал еще раз. Откинул голову на подушку и смотрел на нее. Его переполняла любовь к ней, настолько, что он не чувствовал стыда за то, что она видит его в таком состоянии, только жалел, что не может собраться с силами и придать лицу мужественное выражение, чтобы причинять ей меньше страданий. Хотел обнять ее, погладить ее волосы, успокоить.

И почему он заболел первым? Когда он умрет, ей станет легче. Конечно, она будет скорбеть по нему, но при этом почувствует облегчение. Он мог бы убить себя, чтобы приблизить тот день. Но она не простит ему этого. Ее тоже ожидает больничная койка в ближайшем будущем. Она тоже скоро умрет, они оба это знали, поэтому она хотела быть с ним все оставшееся им время.

Газета вдалбливала имя Блуб-бю, повторяя его почти двадцать лет, когда Аллингтон покончил со своей работой, и продолжать серию[1] пришлось с другим художником. Тогда запаса материалов оставалось всего на несколько недель, а дело было спешное. Договоренность с другими странами требовала гарантии по меньшей мере на два месяца вперед. А ведь Блуб-бю был выгодной серией, которая выходила с бешеной скоростью, ее не мог создавать кто попало. Они пригласили целую уйму художников на испытательный срок и предоставили им место в газете, это экономило время для наблюдения за их работой. Естественно, задание было для всех одинаковым. Через несколько дней два художника по профессиональной непригодности были удалены и заменены другими. Контролеры совершали обход несколько раз в день и пытались помочь художникам понять то, что от них требуется.

– Кто будет о тебе заботиться, когда я умру? – спросил он.

Она пожала плечами:

Среди контролеров выделялся один высокий человек, звали его Фрид. У него была больная спина, предположительно оттого, что он вынужден был постоянно склоняться над рабочими столами художников. А этот новый художник — молодой и не без амбиций — был, возможно, самым лучшим из всех, но все еще недостаточно хорош.

– Не думай об этом.

– Несправедливо, что ты обо мне заботишься, а тебе предстоит то же, только некому будет сидеть рядом с тобой.

– Отдыхай.

— Вы должны помнить, — твердил Фрид, — вы все время должны держать в памяти, что интенсивность работы будет возрастать. У вас будет полоса из трех или четырех картинок, в случае крайней необходимости — пяти, но это нежелательно. Хорошо! Во-первых, вы должны снимать напряжение, накопленное накануне. Работа над картинкой — это игра, которая может продолжаться. Вы накапливаете новую энергию во второй картинке и приумножаете ее в третьей и так далее. Это я вам сказал… Вы работаете хорошо, но теряетесь в деталях, комментариях, вышивках, мешающих основной линии рисунка. Он должен быть прямолинеен, прост и двигаться навстречу кульминационному пункту, климаксу[2], так сказать… Понятно?

– Что ты делала сегодня?

– Ничего, – ответила она. – Я прождала там три часа, а они даже не вышли к нам. Мы скандировали, умоляли, упрашивали. Они не появились, мы стояли и смотрели через забор.

— Я знаю! — ответил Самуэль Стейн. — Я знаю! Я попытаюсь!

– Как дети у витрины кондитерской.

– Точно.

— Представьте себе человека, который берет в руки газету, — продолжал Фрид. — Он устал, не в настроении, он спешит на работу. Он пропускает рубрики на первой странице и наталкивается на комиксы. В самый первый момент он не может понять все нюансы, этого от него требовать нельзя. Но его любопытство нуждается в небольшой разрядке напряженности, ему хочется смеяться, хохотать над чем-то веселым, это — естественно, не правда ли?! О’kay. Все это он получит! Мы эго ему дадим! Это — важно! Вы понимаете, что я имею в виду?

– Вот гнусные ублюдки, – возмутился он. – Не ходи туда больше.

– Но, милый, я должна, – со вздохом возразила она. – Они обязаны узнать, что наша жизнь – ценность.

— Да, — ответил Стейн, — я, пожалуй, с самого начала это понял. Дело в том, что нужно рисовать быстро. Я словно бы не успеваю сразу понять все, что надо, сразу сделать что-то правильно!

– Это не так.

– Тогда они должны знать, что мы серьезно настроены. Я пыталась их уговорить, пыталась подкупить. – Она тряхнула головой. – Но всякий раз, когда я прихожу, меня не пускают. Они повторяют, что мы поставлены на очередь и нас вызовут, когда она подойдет.

— Все будет хорошо, все получится! — обещал ему Фрид. — Относитесь к работе спокойно! Могу вам сказать, разумеется, доверительно, что вы среди лучших. Линия у вас о’kay, и с фоном вы справляетесь. Ну, а теперь мне надо к другим!

– Не вызовут.

– Вызовут.

– Они врут. У них нет для этого возможностей. Сотни миллионов уже больны, скоро будут миллиарды. Это чудо, что для меня нашлось место в больнице.

Комната была очень маленькая — стены бурые, собственно говоря, всего-навсего небольшое пространство, загроможденное битком набитыми полками и шкафом, рабочий стол — большой и тяжелый, старинный, с ящиками до самого пола. Стены покрыты всевозможными бумагами, старыми календарями и объявлениями, афишами и анонсами. Все это производило впечатление жизни, которая давным-давно прошла и где-то затерялась, потому что ни у кого не было времени навести здесь порядок.

– Но ведь есть очередь!

Самуэлю Стейну комната нравилась, она внушала ему чувство уверенности в работе, пребывания с ней наедине. Ему нравилось быть частью большого механизма респектабельной газеты, это внушало уважение…

– Нет никакой очереди. Они так говорят, чтобы избежать беспорядков. Вот и все. Но долго им не удастся обманывать. Обещай, что больше не пойдешь туда.

Комната была очень холодная. Он встал, и холод подступил еще ближе. Все время слышал он отдаленное ровное постукивание печатных станков, а над ними — шум уличного движения. Он мерз. Рядом с дверью висели рабочий халат и куртка, он надел куртку и сунул руки в карманы. В правом кармане Самуэль Стейн обнаружил клочок бумаги, список; он прочитал его, стоя у окна. «Использовать, — было написано чрезвычайно мелким почерком, — катание на коньках и т. д. шутки с правительством и современным искусством ходил на бал 1 маскарад 2 коктейль гангстер астронавт 3 раза. Любовь женщины-вамп out[3] мясной фарш тушь более светлый фон стирка кольцо».

– Ты же знаешь, я не могу этого обещать.

– Все в отчаянии. Все сходят с ума. Некоторые думают, что лекарство есть, но правительство его скрывает, чтобы сократить численность населения. В новостях сообщили, что на Западном побережье царит анархия. Скоро беспорядки начнутся и у нас.

Это писал тот, кто работал здесь и иллюстрировал комиксы. И куртка принадлежала ему. Стейну стало любопытно, и он выдвинул ящик. Там была обычная мешанина: огрызки карандашей, скотч, пустые бутылочки из-под туши, скрепки и прочий хлам. Хотя, быть может, еще хуже обычного, все свалено в кучу, словно в приступе бешенства. Он открыл следующий ящик. Тот был пуст, совершенно пуст. Он оставил в покое другие ящики и поставил кипятиться воду для чая, на полу под окном стояла плитка.

Она сжала его руку.

– Не важно. Я не сдамся. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы у нас появился хоть крошечный шанс.

Возможно, эта комната принадлежала Аллингтону. Кажется, он никогда не работал дома, возможно, он просидел здесь двадцать лет, рисуя своего Блуб-бю. Он резко оборвал свою работу, прямо на половине одной истории. А расторжение договора должно осуществляться за полгода до увольнения. Синопсис[4] явно исчез возле пятьдесят третьей полосы. А нормальная длина комикса обычно — восемьдесят полос. Стейн спрашивал Фрида, почему Аллингтон не восстановил сюжет. Нет, этого он сделать не мог. Может, он не хотел, может, забыл?

– Какой шанс? Ты хочешь, чтобы наши тела заморозили? Но это ложная надежда. Какой смысл?

– Они нас заморозят. Когда-нибудь лекарство будет найдено.

— Не знаю, — ответил Фрид, — этим занимался другой отдел. Какое вам до этого дело, продолжайте с того рисунка, которым он закончил, и сделайте что-нибудь свое, но лучше всего так, чтобы шов не был заметен. А подпись можно опустить.

Он хрипло рассмеялся:

– Лекарство? Кто его найдет? Никто не переживет эпидемию. При таких темпах все погибнут за год.

Вода закипела. Стейн снял с плитки ковшик и вытащил штепсель, достал чашку и сахар с полки, на которой их нашел; ложечки не было. Пакетики с чаем он принес с собой.

Она рассказала ему о компании «Гедехтнис». Об их грандиозном плане. О необычных детях, которых они создали. Эти дети смогут сотворить чудо, когда вырастут.

– Ничего не получится, – вздохнул он. – Мы все испортим, как портили до сих пор. Мы раздолбали наш мир.





Прошло тридцать семь лет.

Шесть дней спустя явился Фрид и сказал, что они уже приняли решение. Стейн работал в стол, но контракт будет подписан на днях. На семь лет. Руководство очень довольно его работой, но хочет еще раз напомнить о необходимости высокой производительности. Фрид выглядел усталым, хотя его мягкое, с неуловимым выражением, лицо улыбалось. Он подошел и пожал руку Самуэлю Стейну, а потом ободряюще и покровительственно слегка коснулся его плеча.

Часть 1

МИР

— Это приятно! — обрадовался Стейн. — Это в самом деле приятно! Вы используете то, что я сделал, или мне начать с самого начала?

ПАНДОРА

Замечательное выдалось воскресенье. Мы прогуливаемся по парку, говорим о солнечных берегах, о тенистых деревьях и яхтах, скользящих по водам Сены. Безграничное блаженство и отдохновение. Влюбленные парочки смотрят на воду, семьи веселятся, устроив пикник на открытом воздухе, никто никуда не спешит. Под ногами зеленая трава, над головой голубое небо. В моих венах пульсирует Конец Света, но я еще не знаю об этом.

— Нет, конечно нет, у нас нет на это времени. Мы запустим материал, который есть, а вы ускорите темп своей работы так, чтобы обеспечить материал на два месяца вперед.

Мальчик в костюме девятнадцатого века как будто проплывает мимо меня. Его образ искажается не от скорости, он идет так же, как и я, не быстрее. Правда, образ этот нельзя назвать образом мальчика в буквальном смысле, скорее это набор ярких точек, имеющий форму мальчика. Создается впечатление, что атомы его тела можно видеть невооруженным глазом. Он улыбается мне, я улыбаюсь в ответ. Мальчика переполняет радость и весна, он похож на одного из футболистов, которых я тренировала, когда сама была такой же юной, как он. За ним скачет такой же точечный Лабрадор, он останавливается посмотреть, как его точечный хозяин наклоняется и срывает такую же точечную лилию. На расстоянии все выглядит вполне привычно, но, подойдя ближе, видишь окружающее в истинном свете. В большинстве доменов этого не происходит, там иллюзия жизни практически абсолютна.

Шампань машет мне рукой. На ней дорожное платье с вышивкой, кружевная косынка, нарядная шляпка, в руках – зонтик. Я в своем потрепанном пальто из искусственной кожи, синих джинсах и с серебряным пирсингом на бровях выгляжу полным анахронизмом. Однако в окружающий нас мир не вписываемся мы обе, поскольку только мы не распадаемся на точки при близком рассмотрении. У нас наши прежние лица, те, что нарисовали художники и вложили в компьютер программисты, когда наши настоящие тела спали беспробудным сном.

– Ты все сдвинула, – сказала Шампань.

— Ответьте мне на один вопрос, — попросил Стейн. — Он работал в этой комнате?

– Заметила. Тебе нравится?

Она хмыкнула.

— Кто, Аллингтон?

– Пока не могу сказать. Скажи лучше, как ты это сделала.

– Немножко поэкспериментировала с цветом, сделала менее живописным, – ответила я, передавая ей бутылку божоле, которую припасла специально для этого случая. – Ты же искусствовед, поведай мнение специалиста.

— Да, Аллингтон.

– Здесь еще что-то не так.

– Точно, я отключила автоматическую композицию. Когда поворачиваешь голову, точки, из которых состоят все персонажи, перемещаются, чтобы подстроиться под новый угол зрения. И куда бы ты ни смотрела, создается идеальная картинка в стиле пойнтилизма.

— Ну да, это его комната. Пожалуй, будет хорошо, если вы продолжите начатое им дело в той же самой комнате, не правда ли?

– Теперь они больше похожи на нормальных людей.

— Здесь множество его вещей. Хотя я не собираюсь слишком пристально их рассматривать. Он приедет их забрать?

– Верно. Тебе не понравилось?

— Я позабочусь, чтобы они исчезли, — сказал Фрид. — Фактически, здесь тесно. Я попрошу кого-нибудь все убрать!

– С чего ты взяла? – Она улыбается и вынимает из бутылки пробку. – Ты слишком чувствительная, Пандора. Не нужно так волноваться о том, кто что думает.

– Почему ты решила, что меня это волнует? – удивилась я, взяв у нее бокал вина. – На здоровье.

Самуэль Стейн спросил:

– Да, на здоровье.

Мы чокаемся и пьем за вторую половину нашей жизни: за восемнадцать лет потрясающей и ужасающей свободы. Сегодня годовщина того дня, когда ложь, наконец, была раскрыта. В тот день восемнадцать лет назад мы узнали, кто мы, где находимся и зачем. Поэтому для нас это как бы день рождения.

— Аллингтон умер?

– Хорошо, – говорит она о вине.

— Нет, нет, конечно нет!

Да, это действительно так: вино довольно крепкое, не слишком сухое, конечно, оно и в подметки не годится «серьезным» винам, которые она любит. Пусть сама наслаждается букетом из дуба, ягод и орехов, благодарю покорно.

Я рассказываю, как создавала этот божоле, но ей неинтересно.

— Тогда, значит, он заболел?

– Мы обязательно выпьем по-настоящему, когда ты приедешь, – прерывает она меня.

— Милый мой, не беспокойтесь, — ответил Фрид. — Все абсолютно о’kay. А теперь я лишь пожелаю вам счастья в вашей работе.

Я немножко пугаюсь, ведь меня ожидает рислинг двадцатилетней выдержки, который она недавно обнаружила в баварском пабе. За эти годы она заполнила подвалы своего дома самыми разными образцами вин, и ей позавидовал бы самый тонкий коллекционер и ценитель. Роясь в запасах давно умерших людей, словно мародер, она добывала эти экземпляры. Мы все мародеры, мы предаемся этому занятию, считая его как бы платой за ту работу, что выполняем.

Я занимаюсь вопросами чисто техническими, чиню, если что-то поломается. Я отвечаю за энергоснабжение, коммуникации и компьютерные системы, а также за ВР и подобные неорганические технологии. Я не отвечаю за клонирование и воспитание клонов. Я не смогла бы заниматься тем, чем занимается Шампань. Я выбрала себе именно эту работу, потому что…





– Прости, Пандора. Одно срочное дело требует твоего вмешательства.

Вначале Стейн работал, не трогая ничего в комнате. Первая полоса его комиксов публиковалась без подписи, и разницы никто не заметил. Вообще за последние три года, что действовал контракт, Аллингтон не ставил свою подпись, и это помогло. У Самуэля Стейна было время ускорить темп работы и выдавать больше полос в день. Он учился все лучше и лучше. Он учился делать по утрам полдюжины рисунков в карандаше и покрывать их тушью, создавая одновременно совершенно черные поверхности. Войдя целиком в работу, он подрисовывал детали, а к полудню, обретя уверенность в руке, выводил длинные линии и самые красивые части картинки, которые надо писать быстро и nonchalant[5]. Затем он начинал новый разбег. Он постоянно подходил все ближе и ближе к намеченному раньше сроку.

– Оно не может подождать? Я как раз сейчас рассказываю одну историю.

– Я вижу. Еще я вижу, что ты рассказываешь ее неверно.

– Ну вот, начинается.

В редакции его поздравили, когда первая полоса вышла из печати безо всякой реакции со стороны общественности, В тот день он был удручен, но это прошло, и он с чувством спокойной радости продолжал создавать хорошие картинки, за что аккуратно получал плату. Пришло ощущение надежности. Не надо было бегать вокруг со своими иллюстрациями и обсуждать их с начинающими амбициозными писателями, совершать три-четыре поездки ради каждой благословенной книжной обложки; принимать заказ, встречаться с автором, сдавать работу и ждать, ходить за гонораром, а иногда не один раз мчаться в типографию смотреть, соответствуют ли цвета оригиналу. Сейчас все шло как по маслу. Ему не надо было даже сдавать работу, он оставлял рисунки, сделанные за день, на своем столе, и кто-то их вечером забирал. Заработную плату он получал каждую неделю в кассе. Фрида он больше не видел, разве что иногда встречал его на лестнице.

– Тебе следует начать раньше, с момента, когда вы поняли, что мир, в котором вы живете, нереален.

– Это моя история, Маласи, и я рассказываю ее, как хочу. Дай мне минуточку, ладно?

— Вы никогда не приходите взглянуть, — говорил Стейн.

– Ладно, даю тебе еще три минуты, потом нам нужно поговорить.

– Значит, три. Теперь убирайся, не мешай рассказывать.

— Незачем, мой мальчик, — шутливо отвечал Фрид. — Ты справляешься замечательно. Но берегись, если застрянешь на месте или начнешь отклоняться от темы. Тогда я тут как тут!



— Боже меня сохрани! — смеясь отвечал Стейн.

Я выбрала именно эту работу, потому что не могу оторваться от прошлого. Я выросла в фальшивой Бразилии и фальшивой Америке, а проснулась в Бельгии, настоящей Бельгии, и узнала, что все мои самые страшные кошмары сбылись.

Когда дети были маленькими, мы обучали их следующему:

Он раздобыл себе обогреватель, и газета оплатила его, теперь они им дорожили, и для этого были все основания. Блуб-бю печатали в тридцати-сорока странах.

Пришли отчаянные времена —Людей косила Черная напасть,Всех убивая на своем пути.И поняли ученые мужи,Что человечеству не выжить, не спастись,Но кто-то должен был остаться на Земле,Спасти себя и сохранить наш вид.И создали ученые детей,Вмешавшись, изменив код ДНК.Кто им поможет, воспитает их?Когда весь род людской погиб, мир опустел,Компьютеры им заменили мать,И мир искусственный стал домом для детей.Не ведая, как одиноки мы,Что ждут нас испытания впереди,Мы мирно спали. Годы пронеслись…Узнать всю правду о своей судьбеНам было трудно, и один из насСошел с ума, своих же братьев и сестер своихОн предал вероломно, на ЗемлеОсталось только шесть из десяти.И нам теперь Земля принадлежит,И детский смех опять на ней звучит.Жизнь новая вновь попирает смерть.

Иногда Стейн отправлялся на улицу, где на углу продавались газеты, и выпивал там стаканчик. Ему нравились темные неряшливые бары, переполненные людьми, работавшими в той же сфере, что и он, и говорившими о своей работе. Он выпивал стаканчик и снова шел в газету.

Однако возня с детьми не для меня: сама мысль – привести детишек в мир, каким он стал сейчас, – меня ужасает. Мне значительно проще работать с компьютером и держаться поближе к моей прошлой жизни, поддерживать и совершенствовать Глубокую виртуальную реальность, в которой я выросла. В реальной жизни я только навещаю своих племянников и племянниц. Я – их любимая тетя, я люблю их, потому что не я за них отвечаю. Во всяком случае, не в такой степени, как Исаак, Вашти и Шампань.

Встречал он и других художников, иллюстрировавших комиксы. Они были дружелюбны и обращались с ним, как с новичком, как с мальчиком, что еще не принят в их узкий круг, но подает много обещаний. Они были не снисходительны, а скорее мягкосердечны. Напитки здесь друг другу не предлагали, а, лишь повисев недолго над стойкой со своим стаканчиком, расходились.

– Мне так не терпится поскорее увидеть вас всех, – говорю я Шампань, наливая еще вина. – Надеюсь, Исаак тоже будет.

Среди них был некто, кем он восхищался, неслыханно искусный художник по фамилии Картер. Картер рисовал сразу, без карандаша, и рисовал натуралистические ужастики на исторические темы. То был тяжелый, очень некрасивый человек с рыжими волосами. Он двигался медленно, никогда не улыбался, но, казалось, забавлялся тем, что происходит вокруг него.

– Сейчас мы ближе к нашей цели, чем когда бы то ни было, – говорит она.

– Значит, уже скоро, надеюсь.

— Скажи мне одно, — однажды произнес он, — ты один из тех, кому мешает заниматься Высоким Искусством то, что они рисуют комиксы?

– Вполне вероятно, – отвечает она, делая ударение на второе слово.

Она не верит, что это произойдет, не уверена, что следует это делать. С Исааком столько всего связано, к тому же не всегда хорошего.

— Нет! — ответил Стейн. — Совершенно нет!

– Представляешь, если получится? У нас снова будет общая цель, мы снова будем вместе, все четверо.

– Я думала, мы говорим о вине, – нахмурилась Шампань. – А ты все о том же, новый счастливый этап нашей жизни.

— Тогда это хорошо для тебя! — обрадовался Картер. — Они — невыносимы! Они — ни то ни другое и постоянно из-за этого ноют.

– За ним может последовать еще один.

– Ты, как всегда, оптимистка!

— Ты знал Аллингтона? — спросил Стейн.

– Безусловно, – отвечаю я, отвлекаясь на точечного человека, играющего на точечной трубе, – может быть, если мы сумеем сделать это, к нам вернутся и наши отшельники.

– Великое воссоединение класса? – Она довольно глупо улыбнулась.

— Не очень хорошо.

– Я все еще надеюсь, – призналась я.

— Был ли он из тех, я имею в виду — из невыносимых?

– Вот за это я и люблю тебя, – отвечает она. – Ты упрямая. Или мечтательница. В любом случае, я тебя люблю.

– Это обязательно произойдет, – настаиваю я. – Мы должны отбросить все разногласия.

— Нет!

– Скажи это Хэлу.

— Но почему он завязал с этим?

Больше ничего можно и не говорить, потому что Хэл по-прежнему ни с кем не хочет разговаривать, да и со мной говорит очень редко. Ничего. Я получу от него все, что смогу. Он сломался, но он похитил мое сердце, когда мы были совсем детьми, и оно все еще принадлежит ему, и мне кажется, мое сердце разбито.

Саркастическим тоном Шампань добавила:

— Он устал, — ответил Картер, осушил свой стаканчик и отправился обратно на работу.

– У него случился приступ раскаяния?

Я отвернулась.

– А Фантазия? – снова спросила она.

В газете забыли убрать в комнате Аллингтона, и это было тоже хорошо. Стейну нравилось сидеть взаперти среди накопившейся в течение столетия кучи забытого реквизита, что напоминал теплую подстилку, своего рода выцветшие обои, которые окружали его со всех сторон. Мало-помалу он стал открывать ящики, по одному в день. Он обнаружил ящики с письмами поклонников за последние месяцы, пачки были связаны резинкой; письма, на которые был дан ответ, которые могут ждать, важные письма, письма, на которые надо ответить или послать рисунок с Блуб-бю; снова пустой ящик, ящик с изображениями Блуб-бю на глянцевой бумаге, сложенный вдвое картон, изысканные виньетки и веселые картинки для детей.

– Не знаю, – сказала я в ответ.

От нее нет вестей. Никто не знает, где она сейчас.

Бумага, бумага, вырезки из газет, счета, носки, фотографии детей, квитанции, сигареты, пробки и шнуры и прочий сор умершей жизни, который скапливается у того, кто не в силах больше быть внимательным. И ничего, что касается комиксов. Самуэль Стейн не смог найти больше никаких заметок о работе Аллингтона, кроме того списка в правом кармане куртки.

Шампань не задела мои чувства, но ей кажется, что она обидела меня. Люди не всегда меня понимают.

– Эй, извини, – говорит она и берет меня за руку. – Я надеюсь, они оба вернутся. Правда, надеюсь. Я так хочу, чтобы мы все снова стали друзьями. Ты же знаешь, я ничего другого не хочу так сильно.

Я киваю и сжимаю ее руку в ответ. Мне нечего сказать на эту тему, да и не очень хочется.

Пока Стейн занимался Блуб-бю, Аллингтон становился для него все более и более реальным: Аллингтон, который не находит идей и, стоя, смотрит на улицу сквозь серое стекло. Аллингтон, который заваривает чай и роется в своих ящиках, отвечает по телефону, или совершенно забытый среди своих газетных рисунков Аллингтон, знаменитый и усталый… Чувствовал ли он себя одиноким или боялся людей? Работалось ли ему лучше по утрам или позднее, когда в газете все затихало, что он делал, когда чувствовал, что увяз в работе, или же он продолжал работать без перерыва двадцать лет?

– Когда будешь разговаривать с Хэлом сегодня, передай ему от меня привет, хорошо? Мы все еще надеемся, что он вернется. Может быть, кроме Вашти, но ты же ее знаешь.

– Знаю, – соглашаюсь я. – Обними ее и детей за меня. Скоро увидимся.

«Мне надо остерегаться, — думал Самуэль Стейн, — мне не следует превращать его в важную фигуру. Из-за того, что Аллингтон двадцать лет простоял возле печатного станка, никому и в голову не пришло бы поднимать шум. Он был популярен, и ему хорошо платили. То же будет и со мной».

Оставив Шампань наслаждаться «Un dimanche apres-midi amp; lie de la Grande Jatte»[1], я направляюсь в сердце пустоты – в пустой домен, которым я пользуюсь при перемещениях. Отправив светящийся желто-черный мячик, я жду ответа, но оранжево-черный спрайт не появляется. Может быть, Хэлу вовсе не нужен подарок, который я ему приготовила. Я смотрю на часы. Жду еще. Вполне вероятно, что он сейчас вне сети.

Однажды в weekend[6] Картер спросил Стейна, не желает ли он приехать к нему за город. Это был знак величайшего расположения, Картер был невысокого мнения почти обо всех людях и хотел, чтобы его оставили в покое.

Я покидаю систему и оказываюсь в реальном мире. Слышен шум дождя на улице. Я проверяю свое состояние и обнаруживаю, что замерзла, как сердце Меркуцио. Растерев плечи, чтобы согреться, закрываю окна, за которыми шумит ливень. В небе висят грязные холодные облака. Отвернувшись от окна, я одеваюсь. От Хэла все еще ничего нет. Уже несколько недель. В годовщину мы всегда с ним беседуем, это неизменно, и я очень надеюсь, что и в этом году будет также. Наконец я решаю изменить своим правилам и проверяю показатели спутников. Эта часть мира безмолвствует.

То было ранней весной, и пейзаж казался абсолютно молчаливым. Картер ходил с ним по владениям, демонстрируя своих поросят и кур. Крайне осторожно приподняв камень на лужайке, он показал своих змей, сказав:

ХАДЖИ

Я уже начинаю вылезать из ванны, когда слышу стук в дверь. От резкого движения на воде появляются волны, брызги летят на кафельный пол. Теперь я понимаю, что меня зовет Мутазз, колотит в дверь, от стука мои сны наяву разлетаются вдребезги. Он принес мне записку от отца, я едва успеваю шепотом поблагодарить его, как он уходит. Я застываю на месте. От свечей больше света, чем тепла, мне холодно, я стою и созерцаю свои пальцы, чистые, сморщенные после только что принятой ванны. Мозоли заживают. Как удивительно все заживает. Это маленькое чудо. Несмотря на то, что чудеса противоречат законам нашего мира, данный случай лишь подтверждает их существование. Довольно. Чувство вины побуждает меня к действию. Никто не любит, когда его заставляют ждать.

— Они еще немного сонные, но позже оживут.

Шерсть и хлопок обнимают мое тело, песок щекочет ноги. Если бы я жил несколько тысячелетий назад, это была бы зеленая трава. Если подумать, всякая пустыня когда-то была полна зелени и растений.

На меня набрасывается холодный ветер, но мне все равно. Я обожаю сумерки, а сегодня небо безоблачно. Я вглядываюсь в бездонную синеву и считаю точечки чистейшего белого света. Красоту, что открылась моим глазам, может затмить лишь та, которую я не могу видеть. Космос скрывает от нас миллиарды миров, и я часто думаю об этом. Какой мир вращается вокруг той звезды? Вон той, что расположилась в нижней части созвездия Большой Медведицы? Каков он, этот мир, и кто там живет?

Стейн зачарованно спросил:

Меня переполняют вопросы. Если бы я встретился с Богом, я задавал бы ему вопросы один за другим, не в силах остановиться, освобождая тем самым место для ответов. Иногда мне кажется, что Бог создает мои мысли, как когда-то создал вселенную. Но чтобы найти Бога, нужно найти самого себя.

Мой отец – высокий мужчина, и его глаза черны как уголь. Я же, наоборот, невысок, и глаза у меня цвета янтаря. Внешне мы совсем не похожи. Биологически он не мой родитель. Я считаю, что такое различие несущественно.

— А чем вы их кормите?

Раньше я так не думал. Как бы я ни любил его, как бы ни любил меня он, ДНК разделяет нас, словно океан. Лишь в моем сердце – не в его. Я пытался преодолеть преграду путем медитации и молитв. От меня потребовалось все мое терпение, чтобы ухватить этот ускользающий момент, миг воссоединения, близости, триумфа интеллекта, и этот момент наступил именно сегодня, исчезло и прошлое, и будущее, нет больше различий между мной и всеми остальными, живущими в этом мире. Я поймал этот миг, но, проснувшись, снова потерял. Однако, потеряв его, я расстался и со своими страхами. Я смогу снова его обрести. Это будет непросто, но если уляжется ветер и наступит тишина, в такую же ночь, как сегодня, можно попробовать еще раз. В тот счастливый миг я испытал настоящую радость, и как только миг этот пролетел, сердце мое заныло. Мой отец умеет удерживать его. Он хранит его всегда: и когда бушует ураган, и когда разверзаются врата ада, и на дне реки Нил.

— Ничем. Они кормятся сами. Здесь множество лягушек и разного другого, что они любят.

Моя маска фильтрует помехи, и я слышу пение птиц. В Саккаре не проводили дезинфекцию, и здесь повсюду человеческие останки. Кажется, будто истлевшие скелеты, лежащие на улицах города, просто уснули. Стервятники растащили и разбросали человеческие кости по всей пустыне. Ветер то присыпает их песком, то снова обнажает. Я бреду по песку, спокойно думая о том, что когда-то здесь жили люди, много людей.

Стейн слышал, что Картер никогда не отвечал на письма, он их даже не вскрывал. Он не был любопытен ни в малейшей степени, да и совести у него тоже не было.

Маска защищает меня от окружающей среды, а среду от меня. Когда я дышу, мой организм выделяет воду, которая превращается в соль. Отложения соли приводят к трещинам, а трещины разрушают сооружения, которые мы надеемся восстановить. За долгие годы небрежения и вреда, наносимого туристами, гробницы и без того постепенно разрушались. Туристы давно уже мертвы, а разрушения хоть и медленно, но по-прежнему продолжаются. Это грустно. Мои братья, сестры и я сам очищаем камни от соли при помощи разных микробов, лазером стираем граффити. Большую часть недели мы провели за этим занятием, восстанавливая ступенчатую пирамиду Зосера. Эту пирамиду, в отличие от обычных пирамид, где ступени постепенно сужаются и сходятся в одной точке, скорее можно назвать зиккуратом с шестью мастаба, поставленными один на другой, каждый последующий меньше предыдущего. Это первая пирамида Египта, она была построена пять тысяч лет тому назад. Ковыляя к ней, я с радостным удовлетворением смотрю на результаты проделанной работы. Поверхность из песчаника чистая и гладкая. Мы восстановили ее, теперь она снова стала белой и ровной, и по ночам звезды отсвечивают в ее гранях. Внутри гробницы еще много работы, к тому же некоторые блоки расшатались, и их нужно снова закрепить. Полная реставрация заняла бы годы, но через несколько дней мы возвращаемся домой. И все же это прекрасная работа, полезный урок, интересная задача. Зосер построил эту пирамиду в надежде воссоединиться с Богом, и мы чтим его мечту. Мы чтим замечательный талант его архитектора, Имхотепа, чтим труд бесчисленных рабочих, чьи имена потеряны во времени. Чтим колыбель цивилизации. Мы чтим себя.

— Ты не должен так поступать, — сказал Стейн. — Ты знаменит, тобой восхищаются. Дети пишут тебе и ждут ответа.

Я нахожу отца у новой системы вентиляции. Он сидит перед ней, сгорбившись, засучив рукава, пытается настроить поток воздуха и биоремедиатор, определяющий, сколько и как часто необходимо выпускать пожирающих соль микробов. Он меня не видит, но чувствует мое приближение.

– Salaam alaikum wa rahma-tullah, – говорит он, желая мне мира и милости Божьей.

— Почему? — спросил Картер.

– Walaikum assalam, – отвечаю я.

Они сидели перед домом, каждый со своим стаканом. Было очень тепло и тихо.

Я сажусь рядом, и мы молча работаем вместе. Он тщательно выставляет настройки, и я помогаю ему, насколько это возможно. Мы настраиваем регуляторы, проверяем их, настраиваем заново. Та же последовательность, какой мы придерживаемся, решая многие жизненные задачи. Бог подарил нам способность делать ее, и мы довольно быстро справляемся. Отец запечатывает систему и удовлетворенно кивает. Он ерошит мои волосы, не сомневаюсь, он улыбается под маской.

Он спрашивает, не проголодался ли я. Я сыт. Тепло ли мне? Более или менее. Болят ли у меня сегодня ноги? Не больше, чем обычно. Мы говорим по-арабски, я плохо на нем пишу, зато сносно разговариваю. Как и всегда, он беспокоится о моем благополучии, хотя сегодня вопросы явно не случайные. Интересно, чего он хочет? Matha tureed?

— Они верят в это, — продолжал Стейн. — Когда я был маленьким, я написал французскому президенту и просил его покончить с Иностранным легионом.

Он спрашивает, достаточно ли хорошо я себя чувствую, чтобы отправиться путешествовать. Болезненная для меня тема. У меня синдром вырождения, из-за чего ходьба для меня – нелегкая задача. Я хожу с огромным трудом. Однако неподвижность для меня еще страшнее: если я не двигаюсь, и мышцы, и суставы затвердевают и болят еще сильнее. От длительных прогулок я полностью теряю силы. Мы пытаемся справиться с ситуацией с помощью упражнений, йоги, лекарств и молитв. Судя по всему, лечение помогает, иногда бывает лучше, иногда хуже, но в целом сейчас я значительно крепче, чем раньше. Я говорю об этом отцу. Я не хочу быть бременем для своей семьи. Не хочу, чтобы из-за меня меняли планы, мы можем вернуться в Фивы, как только он захочет,

Нет, говорит он. Он имел в виду не это. Тогда что же?

— Да ну! И он ответил тебе?

– Bahr, – отвечает он, берет меня за плечо и поворачивает лицом на северо-запад. Туда же, куда смотрит сам. Bahr – океан. И дальше.

Приятный сюрприз, радость с привкусом печали. Моя почившая сестра выскользнула из рая на одно сладкое мгновение, легко пролетела сквозь мое сердце и упорхнула обратно.

— Ну да. Моя мама написала ответ от президента, где говорилось, что теперь они покончат с этой проблемой. Письмо было с почтовыми марками и всем прочим.

– Тебе удалось организовать обмен, – понял я. – Это заняло немало времени.

– Да, – соглашается он, – немало.

— Ты слишком молод, — возразил Картер. — Лучше приучаться с самого начала к тому, что на деле все не так, как ты думаешь, и что это не так уж и важно.

Ему удалось восстановить мир с моими тетушками, живущими на далеком континенте. Я там не был ни разу. Готов ли я отправиться туда? Я с радостью соглашаюсь. Для меня путешествие будет величайшим удовольствием. Мои немецкие родственники всегда жили слишком далеко, чтобы я мог полюбить их. Мы виделись редко, и я знаю их скорее как изображение на экране дальней связи. Они – моя семья, но мне приходилось обнимать лишь немногих из них. Пусть я не знаком с ними, лишь бы они не стали мне чужими.

Он ушел кормить поросят и довольно долго отсутствовал. Когда он вернулся, Стейн заговорил об Аллингтоне, который работал двадцать лет, а потом просто сдался, не оставив после себя даже синопсиса.

Конечно, для такой разобщенности есть причины, как практические, так и эмоциональные. Нас так мало осталось на земле, что глупо всем жить в одном месте. Если в Германии произойдут какие-нибудь катаклизмы, Египет будет цел и невредим, и наоборот. Храним яйца в разных корзинах. Причины эмоциональные куда сложнее. Моему появлению на свет предшествовали недобрые отношения между взрослыми. Ненависти к ним отец не испытывает, но считает, что их принципы несовместимы с его собственными. Они не верят в то, во что верим мы. Да это и не нужно. Каждая душа следует своим путем, то, что подходит одному, может не подойти другому. Однако теперь их разделяет и скорбная действительность: тот несчастный случай разрушил наш мир. Отец простил, но не смог ничего забыть. Он считает их виновными в смерти Гессы.

— Он устал, — сказал Картер.

Когда я вспоминаю сестру, она всегда улыбается, ее счастливая улыбка переходит в тихий смех. Вместе с ее образом вспоминается нежный аромат мяты, который всегда ей сопутствовал. Я помню оттенок ее густых красно-коричневых волос, они такие теплые, что напоминают мне пони, освещенного солнцем. Она была старшей в семье, и для меня скорее мать, чем сестра. Я помню, как она укачивала меня на руках, читала мне вслух лучшие книги нашей библиотеки, помогала по языку и математике, разрабатывала мои ноги и руки, тренировала мой ум и мое сердце. Она всегда напоминала мне о том, что пора принимать лекарства, когда я думал лишь об играх. Еще я помню отца, когда он узнал о ее смерти. По его обветренному лицу катились слезы. Тогда я видел его слезы первый и последний раз.

— Говорил он с тобой об этом?

ПЕННИ

Файл 292: Принцесса и обезьяны – удалено.

— Нет. Он почти ничего не сказал. В один прекрасный день он пустился в путь, оставив на столе записку; вообще-то это была наполовину готовая полоса комикса, и прямо на ней он написал: «Я устал». Он так никогда и не пришел за своими деньгами.

Файл 293: Принцесса и выигрышный ход – удалено.

Файл 294: Принцесса и глупая шутка – удалено.

— А они не пытались разыскать его?

Файл 295: Принцесса и извинения – удалено.

Файл 296: Принцесса и ховербайк – удалено.

— Боже мой! — воскликнул Картер. — Вы только послушайте: «Они никогда не пытались разыскать его». Святой Моисей! Весь полицейский корпус пришел в движение. Все это — сплошная истерия! «Блуб-бю при смерти!» Предприниматели пронюхали об этом деле и забегали, как сумасшедшие, взад-вперед в редакцию газеты.

Файл 297: Принцесса и именинный пирог – удалено.

Файл 298: Принцесса и неподброшенная монета – удалено.

— Предприниматели?

Файл 299: Принцесса и отговорки – удалено.

Файл 300: Принцесса и божьи коровки – открыть.



— Ты ничего не знаешь, — сказал Картер, зажигая свою трубку. — Те, кто живет за счет Блуб-бю. Ты никогда не видел очаровательного Блуб-бю из пластмассы, из марципана и стеарина? — Он встал и начал медленно ходить по траве, напевая: — Гардины Блуб-бю, маргарины Блуб-бю, куклы, носки и куртки, пеленки и распашонки… Хочешь послушать еще?

Начнем с нуля!

— Лучше не надо, — ответил Самуэль Стейн.

Я выбрасываю старые записи, потому что мне этого захотелось. И вы не должны меня благодарить, хотя есть за что. Сотни и сотни страниц детского сюсюканья. Сейчас начинается настоящая жизнь, и то, что я собираюсь вносить в память, действительно важно.

Прежде чем двинуться дальше, разберемся в основных принципах.

Номер один. Я не такая, как остальные дети.

— Я могу продолжать хоть час. Аллингтон делал эскизы для всего этого. Он очень боялся за свою серию, он был педантом, и никакой ошибки не должно было произойти. Понимаешь, он контролировал все до малейшей детали. Текстиль и металлургическая промышленность, изделия из бумаги, резины, дерева, все, что хочешь… А потом, были фильмы о Блуб-бю, неделя Блуб-бю, и детский театр, и журналисты, и всякие ученые труды о Блуб-бю, и благотворительность, и то, что называется мармеладная кампания Блуб-бю… Святой Моисей! Ну, ладно! Как бы там ни было, он никогда не мог сказать «нет». А потом он устал.

Номер два. Причины, по которой я считаю себя принцессой. Я живу во дворце. Нимфенбург был домом Людвига II, когда он был ребенком, его еще называли Лебединым королем, или Сумасшедшим королем, или Королем-мечтателем. Он умер очень давно. Если у вас не все в порядке с географией, подскажу, что дело было в Мюнхене, который находится в Баварии, а тот, в свою очередь, в Германии. Германия располагается в Европе, а Европа – это часть мира. Ну а если вы не знаете, где расположен мир, мне вас жаль.

Номер три. Меня назвали по строчке из песни Ланга Баттера, там еще поется про землянику, девушку и раздоры. Слышали ее? Там говорится: «Играй, Пенелопа, можешь стать мной, а можешь быть другой». Все верно: я другая, я не приемлю очень многое. Есть и другие известные Пенелопы, например, в греческой поэме, в «Одиссее».

Стейн ничего не ответил, но вид у него был испуганный.

Мамы говорят, что наши Y-хромосомы слабоваты, поэтому у меня нет братьев. Есть только я и мои сестры, нас следовало бы назвать «поколение X», но вместо этого нас называют «дети воды». Вода как Н20? Н20 как Человечество 2.0, каковым мы и являемся. Хотя я скорее подхожу к Человечеству 2.1, потому что у меня совсем отсутствуют плохие гены. Я обновленная и улучшенная.

Если кто-то прочитает мои записи, он, вероятно, будет принадлежать к Человечеству 3.0. А это значит, что вы совершеннее меня, да поможет вам Бог.

— Отнесись к этому спокойно, — продолжал Картер. — У тебя ничего общего с этим нет. Ты только рисуешь, а газета заботится об остальном.

Слово «Бог» какое-то нечистое, поскольку большинство считает, что Бога нет. Только не я. Я пока еще не решила. Кто-то же должен был сотворить этот мир.

Я фантазирую об устройстве интеллекта, но нельзя утверждать, будто я принадлежу к свихнувшимся фанатикам Бога, уродующим нашу цивилизацию.

— Но откуда тебе все это известно? — спросил Стейн. — Он ведь никогда не болтал.

– Якобы уродующим цивилизацию, – возразила бы мама.

— У меня острый глаз, — ответил Картер. — И я тоже иллюстрирую комиксы. Но, видишь ли, я могу сказать «нет». И меня ничуть не трогает, если кто-то очернит мою работу. Ты получил много писем?

– Подтверждение перед тобой, – скажет моя вторая мама.

— Да, — ответил Стейн. — Но они ведь адресованы ему. Фрид сказал мне, чтобы я отдал их в отдел, там есть печать с именем и фамилией Аллингтона, и какие-то люди отвечают на эти письма. Но если я напишу письмо, — сердито продолжал Стейн, — я сделаю это от своего имени, а не от чьего-либо другого.

Одна из них закатит глаза, они начнут спорить, и это будет продолжаться часами. Я уже видела такое. Ну и кому это интересно? Но ведь кто-то напустил эту чуму. Тот, кто сделал это, тоже умер. Поэтому – какая разница. Пришло наше время. Дети воды – солдаты, рожденные, чтобы победить чуму.

– Восставшие из пепла, – как любят говорить мои мамы.

— Ты жутко боишься за свое имя, а? — усмехнулся Картер.

Моя фамилия, должно быть, Помрой, потому что это одно из их имен: Шампань Помрой. Вторую зовут Вашти Джай. Так что у меня есть выбор: Пенелопа Помрой или Пенелопа Джай.

На сегодняшний день в мире проживает двадцать человек. Нимфенбург – мой дом, а также дом моих мам и моих сестер. Мои двоюродные братья и сестры живут в Египте с дядей Исааком. Еще у меня есть тетя в Греции. Итого восемнадцать. Есть еще двое бродяг, один в Америке, а вторая и вовсе неизвестно где.

Больше они об Аллингтоне не говорили; Стейн думал было спросить, неужели он так никогда и не найдется, но внезапная печаль заставила его замолчать.

Утром я обнаружила сайт, весь покрытый божьими коровками, их было великое множество, они ползали друг по другу. Их были сотни, тысячи, ползающих пятнистых насекомых. Они были красивыми, но мне стало дурно от их вида. Иногда я задумываюсь, какой стала бы жизнь, если бы людей расплодилось так же много. Жить в такой тесноте.

Моим мамам принадлежат Европа и Азия, мне достанется в наследство часть от них. Возможно, Соединенное Королевство, которое приглянулось мне, потому что находится на острове. Я стану новой королевой Англии, я клонирую себе подданных (немного, столько, сколько нужно, чтобы выполнять мои приказания, ха-ха), и при моем правлении солнце будет вечно освещать империю. Да здравствует королева Пенелопа!

Позднее они несколько раз встречались в баре, мимоходом.

Или взять Францию? Мне нравится Франция.

Сегодня я узнала, что будет еще один обмен. Трое из моих сестер поменяются местами с тремя двоюродными. Меня не выбрали, и слава Богу! В Египте жутко жарко, насколько я знаю, даже пот не выделяется, потому что он высыхает в ту же секунду, как выходит из пор! Во всяком случае, я надеюсь, что новые двоюродные будут лучше предыдущих. В прошлый раз произошло ужасное событие, в результате одна из них умерла, она любила надо мной подшучивать, так что я не очень расстраиваюсь, что тоже принимала участие в этой трагедии.

Самуэль Стейн занимался уже своим третьим синопсисом. Он обычно отдавал их Фриду, диалог и легкие эскизы в карандаше. Через пять-шесть дней они уже возвращались обратно, исправленные, и ложились на его стол. Лучше, но надо ускорить темп! Вычеркнуть намеки на туалетную бумагу и кладбища! Номера 65–70 — слишком много нюансов! Никаких шуток с государством и фабрикантами! И так далее.

Ладно, на сегодня довольно.

Блокировка.

Сотрудники газеты начали его узнавать, он уже стал своим. А больше всего он нравился Юнсону, с которым имел обыкновение болтать в баре. Юнсон был одним из тех, кто занимался рекламой, иногда, когда у него было время, он отвечал на письма поклонников, адресованные Аллингтону.



Файл 300: Принцесса и божьи коровки – заблокировано.

— Вот как, Картер! — воскликнул Юнсон. — Я знаю. Он заботится только о своих поросятах и тех самых змеях, да еще о деньгах. Он невероятно искусен, рисунки так и текут из него, но он абсолютно лишен всяких амбиций. Да и зачем они ему! Вообще-то он выращивает овощи, а какая-то кузина продает их на рынке.

ПАНДОРА

На самом деле это Маласи, ее основная машина. При всем своем очаровании Пандора не сможет складно пересказать историю даже под страхом смерти.

— Он никогда не отвечает на письма, — сказал Стейн. — Он плюет на них. Послушай-ка! Эти иллюстраторы, рисующие комиксы! Либо они суперчувствительны и преисполнены нечистой совести, либо тоже плюют на все. Разве я не прав?

Пока она приболела, думаю, я могу воспользоваться моментом и прояснить кое-какие вещи.

Мир вовсе не погиб и не собирается погибать еще многие миллиарды лет. И только когда Солнце распухнет и превратится в красного гиганта, планета Земля может начинать беспокоится. А пока цивилизация не понесла значительного урона, если, конечно, не рассматривать это понятие слишком узко, то есть в рамках чисто человеческих представлений. Многие сообщества процветают: амфибии, рептилии, рыбы, птицы, сумчатые, арахниды, насекомые, микроорганизмы, а также огромное количество различных млекопитающих. Все они следуют различным моделям поведения, чтобы навязать миру некую структуру.