Бентли Литтл

ВАШИНГТОНЦЫ


Во время войны в персидском заливе меня поразило, как быстро народ принял сторону правительства. Убили сто двадцать тысяч иракцев, наверняка не все они были солдатами или потенциальными Саддамами Хусейнами, среди них было немало женщин и детей, которым не повезло проживать там, где сбрасывали бомбы. Но службы новостей тщательно контролировались, информацию на пресс-конференциях фильтровали. Мы не видели на экранах телевизоров ни трупов, ни крови. Люди верили каждому слову СМИ. Я задумался, а что если вся наша история построена на лжи? Что если все, что мы учили в школе политически ангажировано? Из этих сомнений и выросла идея «Вашингтонцев».


* * *

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.

А потом сделаю из их косточек утварь.

− Это подлинник, − сказал Дэвис. — Это написал Джордж Вашингтон.

Он выключил свет, надел перчатки и вытащил манускрипт из-под лупы. Дэвис покачал головой.

− Где вы это нашли? Я давно в этом бизнесе и никогда не сталкивался ни с чем подобным.

Майк покачал головой.

− Я вам уже говорил. Это валялось в сундуке моей прапрабабки среди прочего хлама, мы его нашли в сарае.

− Могу я поинтересоваться, что вы собираетесь с этим делать?

− Что ж, если это подлинник, я думаю, мы могли бы пожертвовать его Смитсоновскому институту.[1] Или продать письмо ему же, если получится. Сколько он может стоить?

Дэвис развел руками.

− Он бесценен.

− Хотя бы примерно.

Дэвис наклонился поближе к собеседнику.

− Мне кажется, вы не понимаете, что у вас в руках, мистер Фрэнкс. С помощью этого клочка бумаги, вы можете переписать всю историю нашей страны.

Он демонстративно выдержал паузу, желая подчеркнуть важность своих слов.

− История это миф, мистер Фрэнкс. Это не просто набор имен, дат и фактов. Она похожа на религию, она больше повествует о взглядах тех, кто ее формировал, чем о реальных участниках тех событий. Что мы знаем из школьных уроков о Джордже Вашингтоне? А Аврааме Линкольне? Впечатление, которое они произвели на очевидцев. Вашингтон был отцом страны. Линкольн освободил рабов. Мы сформировались как нация, благодаря вере в этих исторических личностей. Это письмо разрушит эту веру и навсегда изменит образ Вашингтона, а, возможно, и всех отцов основателей. Это большая ответственность, вы следует подумать об этом.

− Подумать об этом?

− Решить, что будете делать с полученными знаниями.

Майк пристально смотрел на Дэвиса.

− Скрывать это? Зачем? Если это правда, люди должны знать.

− Людям не нужна правда. Им нужен образ.

− Верно. Сколько я вам должен?

− Около пятидесяти долларов.

Дэвис начал выписывать чек. Но вдруг поднял глаза на Майка.

− Я знаю одного коллекционера, − сказал он. — Он уже очень давно собирает такие диковинки. Может мне позвонить ему? Он очень осторожный, очень влиятельный и, я уверен, очень щедрый.

− Нет, спасибо.

− Я сообщу ему о вас и все организую…

− Меня это не интересует, − сказал Майк.

− Хорошо.

Дэвис вернулся к чеку. Он закончил писать, оторвал краешек бумаги и вручил Майку копию.

Туве Янссон

− На вашем месте, мистер Фрэнкс, я бы что-нибудь предпринял.

Воспоминания о новой стране

− Что именно? — спросил Майк, взяв чек.

− Отложим до утра.

Всю дорогу домой Майк думал о письме Вашингтона. Оно лежало на пассажирском сидении рядом с ним в пластиковом конверте, который дал ему Дэвис. Каждый раз, поворачивая на север, Майк видел в конверте отражение медленно заходящего солнца. В его машине еще ни разу не было столь ценной вещи. Он нервничал. Ему следует все обдумать, прежде чем брать письмо с собой. Что если он разобьется на машине? Что если письмо сгорит? Майк сжимал руль вспотевшими ладонями.

Юханна из Финляндии сидела и чинила нижнее белье в комнате, которую она сняла для себя и двух младших сестер в большом американском городе. Был мартовский вечер, и в ранних вечерних сумерках уже сияли уличные фонари.

Но не от осознания ответственности у него вспотели руки. Не это его нервировало. Нет. Причина была в самом письме.

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.

Вначале им было тяжело, не хватало тишины, по ночам в чужом городе не спалось. Но постепенно они привыкли, перестали замечать уличный гул, теперь он мешал им не больше, чем шум леса или стук дождя в оконные стекла. Первой из них привыкла засыпать Юханна, ведь надо было отдохнуть, чтобы утром хватило сил идти на работу. Она была старшей из сестер, рослая и грузная. Это она нашла работу и жилье для всех троих, и только одна она знала, как нелегко было это сделать. Сестры, Майла и Сири, никаких забот не знали, за них хлопотала Юханна. Правда, у младших не было ее отменного здоровья, они появились на свет, когда родители уже устали от жизни. Нелегко клянчить работу, да еще на чужом языке, которого ты почти не знаешь, когда дни идут, деньги кончаются, вернуться домой невозможно. Теперь Юханна и Айла работали уборщицами на фабрике, а Сири получила место служанки в одном доме. Той ночью Юханне предстояло дежурить. Она сидела и шила, а мысли ее были далеко, на родине. Она вспоминала, как отец говорил ей. «Юханна, вы уезжаете в Америку. Я надеюсь, что ты позаботишься о младших сестрах, чтобы они не пропали на чужбине, не сбились с пути. Сама знаешь, твердости в характере у них нет, сбить с толку их можно запросто, особливо Сири». «Батюшка, — ответила она, — будь спокоен, положись на меня». Он кивнул и снова принялся за работу. Это было время великой эмиграции, когда многие дома стояли брошенные и скотину продавали без какой-либо выгоды. Путешествие было кошмарным. Вспоминая шторм на море, она представляла себе страшные картинки из Библии, изображающие светопреставление: грешников и праведников швыряют в преисподнюю, чтобы отделить одних от других в день Страшного Суда. Семейной Библией она сильно дорожила, эта книга должна была стать ей утешением в чужой стране. По правде говоря, такую книгу нужно было бы оставить сыновьям, чтобы она осталась в роду по наследству. Самое страшное в пути было то, что люди чувствовали себя беспомощными, хворыми, их рвало, просто выворачивало наизнанку. Сперва, до того как всем стало вовсе худо, она пыталась заставить их петь, а после просто прикладывала руку ко лбу то Сири, то Майлы, когда они вовсе занемогли. Вонь в трюме стояла такая, что ее саму чуть ли не стало рвать. Тогда она туго перевязала живот платком и представила себе, будто это она сама правит кораблем и в ответе за всех, кого везет. И тут она успокоилась. Она не теряла спокойствия и тогда, когда в таможне не захотели ставить штамп на ее бумаги, а власти не разрешили им сойти на берег. Она ждала целый день, твердая, как скала, и заставила американцев уступить.

То, что эти слова написал реальный человек, а не персонаж какой-нибудь новеллы, уже пугало Майка. Джордж Вашингтон написал такое…Трудно принять столь ужасную мысль. В этом было что-то жуткое. Каждый раз, когда Майк смотрел на пластиковый пакет, его затылок покрывался гусиной кожей. Казалось бы, он должен восхищаться, гордиться своей находкой, но вместо этого он чувствовал себя испачканным, оскверненным. Майк вдруг подумал, что лучше бы ему никогда не видеть этого письма.

Такие муки пришлось ей пережить. Теперь она писала отцу о своем житье-бытье каждый месяц. Отец на письма не отвечал, ему было не до того.

Впереди, над винным магазином Майк увидел рекламный щит, карикатура на Джорджа Вашингтона. Отец основатель, точно такой же, как на долларовой банкноте, подмигивал Майку, казалось, одним своим видом он повышал курс казначейского векселя[2] в Федеральном Резервном Банке Нью-Йорка.[3]

Починив одежду, Юханна принялась готовить еду, заставив себя не думать о худом. Майла всегда возвращалась домой первая. Она была тихая, молчаливая и с детства любила побыть в одиночестве. Майла пошла за занавеску в углу, сняла рабочую одежду, надела чистую, потом постелила на стол скатерть и достала тарелки.

Майк отвернулся от рекламного щита и свернул на Линкольн авеню, которая вела прямо к дому.

— Почему ты накрываешь только на двоих? — спросила Юханна.



— Сири велела передать, что не будет сегодня ужинать, — ответила Майла.

Майк расхаживал по кухне взад-вперед.

— Она могла бы сказать об этом утром. Она что, опять пойдет с ним сегодня?

— Почем я знаю!

Вот так всегда. Майла ничего не хотела знать и ни во что не вмешивалась.

− Он намекнул, что нам нужно не отдать его в Смитсоновский институт или еще куда, а продать коллекционеру, который сохранит все в тайне.

Пэм оторвалась от мытья посуды и покачала головой.

— Тебе не мешало бы узнать, что делает твоя сестра, — сказала Юханна, когда они сели за стол, — она моложе тебя и смазливее, того и гляди, пустится во все тяжкие. Мне она ничего не рассказывает, а случись что, все ляжет на мои плечи.

− Это безумие какое-то.

Майла продолжала молчать.

− Именно это я и сказал.

— Сегодня мне в ночную смену, а ты завтра скажешь, когда она пришла и где была. Я должна знать, чем она занята. Одежду твою я починила и положила в нижний ящик. Ты помазала руки?

− Что ж, не стоит так беспокоиться об этом…

— Да.

− Я и не беспокоюсь.

— Хорошо. От мытья полов кожа трескается, и потом тяжело работать.

− Ты дашь мне договорить? Я только хотела сказать, что есть немало и других ценителей подобных вещей, директора музеев, профессоры из университетов. Есть много людей, которые знают, что с этим делать.

«Без тебя знаю», — подумала Майла. Вымыв посуду, она легла в постель.

Майк кивнул, затем нежно коснулся ее руки.

— Накройся чем-нибудь, — сказала ей сестра, — не годится спать, не накрывшись.

− Ты права, извини. Я только…я не знаю. Все это меня немного вымотало.

— Я не сплю, — ответила Майла.

− Меня тоже. Сегодня помогала Эми с домашней работой. Они проходят Джонни Эпплсида,[4] Джорджа Вашингтона и сказ о вишневом дереве.

Юханна сидела у окна и с тревогой думала о Сири. И надо же ей было подцепить этого итальянца! Правда, и американцы тоже чужие. Но ее угораздило найти итальянца, чернявого коротышку, который ничего не зарабатывает и ростом меньше ее. Юханна видела его однажды на улице, когда они прощались. В комнату-то Сири не посмела бы пригласить его. И религия-то у него чужая. Все в нем худо. А когда Юханна стала ее расспрашивать, девчонка огрызнулась в ответ, легла на кровать и сделала вид, что спит. А теперь Майла делает то же самое, отвернулась к стене и молчит, хотя время еще не позднее. Внезапно Юханна почувствовала, что сильно устала. «Как мне быть с ними? — подумала она. — Они даже не поговорят толком со мной. Прячутся в свою скорлупу. Как мне помочь им, если они не слушают меня?»

− Два мифа.

— Я привела в порядок наши деревенские наряды для национального праздника у нас в финском обществе. Только на этот раз не забудь надеть передник. Ты что, спишь, что ли?

− В ее учебнике есть портрет Вашингтона…

Подождав немного, она продолжала:

Она вздрогнула и окунула руки в мыльный раствор.

— Верно, интересный будет вечер в финском обществе. Так ты спишь или нет?

− Ты должен на него взглянуть. Он заставит тебя трястись от страха.

Но Майла не ответила.

Когда Юханна ранним утром пришла домой с работы, Сири уже лежала в постели. Ее одежда была разбросана как попало, одеяло лежало на полу. Юханна положила все на место и склонилась над сестрой. От Сири пахло вином. Сири спала, положив, как ребенок, руки за голову, ее круглое, пухлое лицо с полуоткрытым ртом тоже казалось детским. Юханна села на край кровати и, глядя на сестру, подумала: «Она вовсе не красива. Лицо самое что ни на есть обыкновенное.

Майк улыбнулся.

В Финляндии на нее никто и не взглянул бы. Ноги короткие, глаза слишком маленькие. Но она молодая, пухленькая и к тому же хохотушка. Что я стану делать с ней, если она бросит кому-то под ноги свою жизнь, не подумав о будущем?» Юханна решила налить стакан воды и поставить его возле кровати. В раковине лежал букет цветов, уже начавших вянуть. Когда она снова подошла к кровати, Сири повернулась на бок, одна рука ее лежала на груди, на пальце блестели два обручальных кольца. «Боже милостивый, — подумала Юханна, — она не была вчера на работе, а пошла и расписалась тайком с итальянцем».

− Я тебя тоже могу немного потрясти.

− Попозже.

Юханна, стараясь не шуметь, поставила раскладушку, легла, но заснуть никак не могла, все думала о том, что теперь ждет их. Она знала, что итальянец живет со своими тремя братьями где-то поблизости от гавани и что человек он никудышный. Сири вышла за него себе на горе, хотя знала, что сестра будет против. Юханне было грустно от того, что Сири не поделилась с ней. Уж раз беде суждено случиться, можно было по крайней мере обставить все красиво, устроить праздник в финском обществе с кофе и музыкой. Можно было бы найти какое-то пристойное объяснение этому нелепому замужеству. А теперь вышло хуже некуда. Сири не доверяет ей и не спросила ее совета. Ведь они могли бы обо всем потолковать, Юханна придумала бы, как сделать так, чтобы никому не было обидно. Впервые после их тяжкого путешествия Юханна заплакала. Майла, поди, слышала, как она плачет, но из трусости делала вид, будто спит.

− Действительно жуткий, да?

Когда Юханна проснулась, сестры уже встали и собирались идти на работу. Она поднялась, посидела немного на краю постели, чувствуя себя разбитой.

− Сам убедись.

— Поспи еще, — сказала Сири, — ведь ты с ночной смены. Мы накроем грелкой твой кофе.

− Обязательно. Я тебе еще нужен здесь?

По голосу было слышно, что Сири испугана.

− Нет.

— Так просто ты не отвертишься, — ответила Юханна, — я должна поговорить с тобой. Только сначала умоюсь.

Майк шлепнул Пэм по ягодицам и поцеловал в щеку.

Она подошла к раковине. У нее за спиной воцарилось молчание.

− Если что, я у входа.

«Они испугались, — подумала она, — они боятся меня». Ей горько было это сознавать. Она не могла понять их. Стараешься изо всех сил, чтобы все было хорошо, работаешь до упаду, выгадываешь каждый цент, а потом на тебе, они в страхе отворачиваются от тебя. Она умылась, повернулась к сестре и сказала:

− Хорошо. Я через минуту подойду. Проверь у Эми домашнее задание по математике. Хорошо проверь.

— Поздравляю с законным браком. А я-то думала, мы устроим праздник в финском обществе и разошлем приглашения.

− Ладно.

— Спасибо за доброе пожелание, — ответила Сири, вид у нее при этом был такой, словно за ней гонятся собаки; в руке она держала сумку.

Он пошел в гостиную. Эми лежала на полу и смотрела повтор «Все любят Рэймонда».[5] Ее учебники и домашнее задание лежали на кофейном столике. Майк уже собирался взять книгу, как вдруг его внимание привлекла обложка: облака, горы, клипер,[6] Статуя Свободы и Колокол Свободы.[7] Сам рисунок был простеньким, как раз для начальной школы, но что-то в улыбке Статуи Свободы насторожило его, Майк понял, что ему не хочется открывать книгу и смотреть на портрет Джорджа Вашингтона.

— Ты уже уходишь?

На экране замелькала реклама. Эми повернулась лицом к Майку.

— Да, мне пора.

− Ты хочешь проверить домашку? — спросила она.

— Нам надо идти, не то опоздаем, — сказала Майла, стоя у двери.

Он кивнул.

И они ушли, не сказав больше ни слова.

− Да, − сказал Майк.

«Я знаю, — думала Юханна, — они сейчас сбегают вниз по лестнице, радуясь, что отвязались от меня. Знаю точно, что они думают. Как я устала, а ведь впереди еще целая жизнь».

− Тогда давай быстрее. Я телевизор смотрю.

Был солнечный мартовский день, в воздухе чувствовалось, что наконец пришла весна.

Он улыбнулся дочери.



− Слушаюсь, босс.

Вечером Юханна спросила сестру:



— А ты не думаешь пригласить его домой?

Их разбудил глухой удар.

— Он не хочет приходить, — ответила Сири.

Наверное, ударили уже не один раз, Эми стояла в дверях их спальни, прижав к себе плюшевого мишку. Хотя она перестала играть с ним еще два года назад.

— Если он не хочет приходить, значит, ты напугала его. Что ты ему сказала про меня?

Пэм посмотрела на Майка, он сразу понял, как она напугана. Один ее взгляд сказал ему, что делать: пойти в гостиную и выяснить, какого черта кто-то стучит в дверь глубокой ночью. Пэм была уже не Женой, а Матерью, она встала с постели, подошла к дочке и принялась успокаивать ее рассудительным взрослым голосом, пыталась убедить ее вернуться в кроватку, потому что ничего серьезного не случилось.

— Ничего.

— А что он знает про нашу жизнь?

Майк быстро нащупал джинсы, которые бросил на пол возле кровати, и надел их. Глухие удары все не стихали, он понял, что не на шутку испугался. Но он был Мужем и Отцом, а это как раз та проблема, которую Мужья и Отцы должны решать. Майк направился в гостиную, его решительная походка хорошо скрывала внутренний страх.

— Не знаю.

Он осторожно прошел гостиную и добрался до входной двери. Здесь удары казались громче и…страшнее. В них чувствовались сила и воля, которые не слышались в дальних комнатах дома. Майку пришла в голову абсурдная мысль, что в дверь стучится не человек. Глупая, иррациональная мысль, но, тем не менее, она остановила его около двери. Дверь была сплошной, ни окон, ни глазка. Майку не хотелось открывать ее, не зная, кто — или, вернее, что находится с другой стороны.

— Так ты не знаешь, — повторила Юханна, — вы ничего не знаете, ни ты, ни Майла! Вы только прячетесь в свою скорлупу и говорите, что ничего не знаете. Это легче всего. И ты, не сказав ни слова, тайком выходишь замуж и думаешь, что стать женой так легко. Да знаешь ли ты, что это значит? Знаешь ли ты, что значит заботиться о ком-то?

Майк юркнул к окошку. Ему не собирался открывать занавески и привлекать к себе внимание, но он хотел увидеть на того, кто стучит в его дом. Майк нагнулся и посмотрел в маленькую прорезь между занавесками.

— Лючио сам обо мне позаботится, — с вызовом ответила Сири.

На веранде, лицом к двери, стояли четверо мужчин в белых напудренных париках и атласных костюмах в стиле колониальной эпохи.

— Лючио о тебе позаботится! Легко сказать! Он ничего не зарабатывает и не может дать тебе крыши над головой. Что это за супружество, если у вас нет даже своей кровати!

На секунду Майк подумал, что спит. Происходящее казалось нереальным, и это пугало даже больше, чем возможная настоящая опасность. Майк увидел, что один из них громко стучит в дверь кулаком. Позади он услышал приглушенный голос Пэм, она успокаивала Эми. Майк осознавал, что все это происходит на самом деле.

— Вот как! Вот как! — закричала Сири. — Тогда дай нам кровать, если ты так думаешь! В этой комнате у тебя повсюду занавески — умывальник за занавеской, постель за занавеской! Все нужно прятать! Раз ты обо всех заботишься, дай и нам угол за занавеской, чтобы мы тебя не видели!

Он понимал, ему следует открыть дверь и встретиться с этими людьми лицом к лицу. Но что-то в этом сжатом кулаке и злом выражении лица колотящего в дверь мужчины остановило его. Майк понял, что очень боится. Он испугался даже больше, чем тогда, когда смотрел через занавески и думал, что к нему стучится монстр.

Юханна не ответила, она словно окаменела. Сири никогда прежде не выказывала ей свою ненависть. Как страшно было ей слушать этот невольно вырвавшийся поток неосторожных слов, для Юханны это было все равно что удар ниже пояса. Она ничего не ответила. Сири стояла, уставясь в пол, а потом вдруг бросилась к дверям.

— Надень пальто, — сказала Юханна, — на улице еще холодно.

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.



Почти каждый вечер Сири приходила поздно и тут же молча, с недовольным видом ложилась в постель.

Майк интуитивно понял, эти странные типы каким-то образом связаны с письмом Вашингтона. Вот что пугало его.

— А на каком языке вы разговариваете? — спросила ее Майла. — На американском?

Майк услышал, как к нему бежит Пэм, непрекращающиеся удары в дверь встревожили ее. Она встала рядом с ним.

— Ясное дело. На каком же еще?

− Кто там? — прошептала она.

— Так ведь ты этого языка почти не знаешь.

Майк покачал головой.

− Я не знаю.

— Да и он не знает.

Он снова посмотрел в прорезь между занавесками, тщательно изучая незнакомцев. Пэм прижалась щекой к его лицу. Майк почувствовал, как она шумно задышала и отпрянула.

С того самого утра Сири ни разу не произнесла имени Лючио. Юханна решила, что таким способом Сири решила наказать ее.

− Господи Иисусе, − прошептала Пэм. — Ты посмотри на их зубы.

— А чем он занимается? — спросила Юханна.

В ее голосе чувствовался страх.

— Разным. Помогает своему брату.

Зубы? Он посмотрел на рты незнакомцев. Пэм оказалась права. У них были странные зубы. Майк прищурился, желая разглядеть их лучше. Зубы незнакомцев представляли собой ровные желтые ряды. Они были искусственными. Джордж Вашингтон тоже носил искусственные зубы.

— А что делает его брат?

Майк отошел от окна.

— Не знаю точно. Занят каким-то бизнесом.

− Звони в полицию, − сказал он Пэм. — Сейчас же.

— Бизнесом? — повторила Юханна, — Разве ты не помнишь, что наш отец говорил о тех, кто занимается бизнесом? И как с ним обошлись эти бизнесмены? Тебе следовало бы понять, что тот, кто не осмеливается говорить о своей работе, вовсе не гордится тем, что он делает.

− Нам нужно письмо!

— А ты гордишься? — вспылила Сири.

Голос незнакомца прогремел в ночи, в нем слышались ненависть и гнев, Майк не ожидал такого.

— Горжусь, мне своей работы стыдиться не приходится.

− Мы знаем, оно у тебя, Фрэнкс! Отдай его, и мы не причиним тебе вреда!

Лицо Юханны медленно залила краска. Она посмотрела на сестру и сказала:

Майк снова посмотрел сквозь занавески. Все четверо незнакомцев смотрели через окно прямо на него. В свете настенного фонаря их лица казались бледными, почти как у мертвецов, их глаза горели от нетерпения. Тот, кто стучал в дверь, показал на Майка пальцем. Лицо незнакомца перекосило от ярости.

— Я знаю, что покраснела, но это румянец стыда не за меня, а за тебя. Я не написала отцу про твое замужество, думаю, ему лучше об этом не знать. Если хочешь, напиши сама, только сначала покажи мне письмо, чтобы я исправила ошибки. А как увидишь итальянца, спроси у него, каким бизнесом он занимается, а не то я сама узнаю.

− Отдай нам письмо!

Юханна не знала, где живет Лючио Марандино, но это ее не остановило. Она пошла в паспортное бюро итальянцев. С помощью словаря, который она захватила с собой, ей удалось понять, что он разнорабочий.

Майку захотелось убежать, спрятаться, но он заставил себя не отступить. Он не был уверен, видят ли его безумцы сквозь занавески, хотя вполне допускал, что видят.

В день получки денег у Сири не оказалось, и она не смогла внести свою долю на расходы по хозяйству.

− Я вызову полицию! — грозно сказал он. — Они будут здесь через минуту!

— А что ты себе купила? — спросила Юханна. — И питалась ты дома. Я знаю, что ты отдала ему все жалованье. Он ничего не зарабатывает. Когда же у него будут деньги?

Тот, кто стучал, собирался еще что-то сказать, но судьба благоволила Майку, с востока, вдалеке послышался звук сирен. Незнакомцы удивленно посмотрели друг на друга, принялись шептаться, а затем быстро покинули веранду. Майк разглядел на их руках круглые шелковые нашивки с эмблемами.

— На следующей неделе, — ответила Сири, — у них будет какое-то важное дело.

Топор и вишневое дерево.



− Мы вернемся за тобой! — сказал один из них. — Тебе не скрыться!

Неделю спустя Сири принесла домой новые чулки, красное платье и бусы, явно не из стекляшек. Сири так радовалась подаркам, что Юханна промолчала, не стала ничего спрашивать. Если итальянец получил хорошее место и честно заработал эти деньги, она сама должна рассказать об этом сестрам. Но на следующий день Юханна понесла ожерелье в ювелирную лавку и спросила, сколько оно может стоить. Человек за прилавком ушел с ожерельем в другую комнату, а когда вернулся, обошелся с Юханной дерзко, спросил, откуда оно у нее.

− Мама! — послышался крик Эми из детской спальни.

— Не ваше дело. Я только хочу знать, сколько оно стоит.

− Иди, займись ею, − сказал Майк.

— Оно досталось вам по наследству?

− Тогда ты позвони в полицию.

— Я не понимаю вас. Оно настоящее?

Майк кивнул, Пэм ушла в детскую. Он направился к телефону, но даже сейчас его не покидала странная уверенность в том, что полиция не сможет выследить этих людей. И когда они вернутся, а они наверняка вернутся, полиция не сможет защитить его семью.

— Камни настоящие. Вы хотите продать его?

Майк услышал, как взревел мотор автомобиля, как заскрипели по асфальту шины. Он взял телефон и набрал девять-один-один.

— Нет, просто хочу узнать их цену.

На следующее утро Майк оставил Пэм и Эми дома, он велел им не отвечать ни на стук в дверь, ни на телефонные звонки и вызывать в полицию, если увидят незнакомцев, ошивающихся рядом с домом. Майк разработал этот план во время бессонной ночи, проведенной в полицейском участке. Он отправился в Нью-Йоркский университет. Майк спросил молодого клерка, где находится исторический факультет. Следуя указаниям парня, Майк миновал кампус, затем, следуя указателям, нашел нужный корпус.

Он пожал плечами и сказал, что за оценку ей придется заплатить. Она не поняла его, положила ожерелье в сумку и ушла. Однако она видела, что он отнесся к ней подозрительно, а держа в руках ожерелье Сири, смотрел на него с большим почтением. Стало быть, на их голову свалилась беда. На работе она целый день думала об этом ожерелье. Ее одолевали смутные мысли об алмазах и бриллиантах. Она не решилась сказать Сири, что ее итальянец — вор и что она носит на шее целое состояние. Она не могла продать ожерелье, чтобы облегчить их жизнь, у нее просто не было выхода. А молчать — это все равно что врать.

Секретарша исторического факультета сообщила Майку, что профессор Харткинсон принимает с восьми до десяти тридцати и может поговорить с ним. Майк проследовал за ней по коридору к офису профессора.

Потом для Лючио Марандино настали черные дни. Жалованье Сири улетучилось, и Юханна была вынуждена тратить свои сбережения. Об итальянце они больше не говорили. Для Сири их дом стал местом, где она ела и спала. Теперь она все время ходила хмурая. Выходя из дома по вечерам, она надевала ожерелье. Но в один прекрасный день оно исчезло. Юханна сразу же это заметила. Сири и Майла ей ничего не рассказали, но она перерыла их ящики. Вещи могут многое рассказать о людях. Ожерелья она не нашла. Стало быть, итальянец забрал свой подарок и продал его. Если бы Сири потеряла его, она вела бы себя иначе, а сейчас она делала вид, будто ничего не случилось.

Харткинсон встал и пожал ему руку. Этому старику было далеко за шестьдесят. Небольшого роста, в очках и с большими усами, словно профессор, сошедший с экрана мультфильмов Диснея.

— Майла, она говорила тебе что-нибудь про ожерелье? — спросила Юханна.

— Ничего не говорила.

− Садитесь, − сказал старик, убирая со стула кучу папок.

— Вы что, вовсе не разговариваете друг с другом? О чем вы говорите, когда меня нет дома?

Харткинсон поблагодарил уходящую секретаршу, затем обошел свой огромный стол и сел.

— Да ни о чем не говорим.

− Чем я могу вам помочь?

Юханна в сердцах закричала:

Майк прочистил горло.

— Что ты пялишь глаза, как корова безмозглая? Чего вы от меня хотите? Чем недовольны?

− Я даже не знаю, как вам объяснить это. Вам может показаться это глупой небылицей, но прошлой ночью мы с женой…в общем, мы спали, а потом проснулись оттого, что кто-то стучался в мою дверь. Я вышел, чтобы проверить, на моей веранде стояли четверо мужчин, одетых в одежды времен Войны за Независимость.

— Чего ты разоралась? Я не знаю, с чего ты на меня взъелась.

Глаза старика сузились.

− Вашингтонцы!

Им стало нелегко жить вместе. Иногда Юханне приходило в голову, что она могла бы лучше заботиться о сестрах, сделать их счастливее, но не знала, как должна была бы для этого поступить. Дома, в Финляндии, можно было пойти на горушку или в лес, погоревать, а после вернуться домой. Глядишь, никто ничего и не заметит. А в городе хлопнешь дверью или, еще хуже, притворишь ее потихоньку, и все знают, что ты бродишь по улицам, осатанев от этой жизни. Да, все знают, что с тобой творится. А вернешься домой, пытаешься делать вид, будто ничего не случилось, но у тебя это никак не получается.

− Вашингтонцы?

«И все же я должна как-то помочь Сири, — подумала Юханна, — нельзя дольше это терпеть, она все время сидит и молчит».

− Ш-ш-ш!

Скоро их финское общество устроит очередной праздник года. Все его члены явятся, чтобы вместе повеселиться и рассказать, что они успели сделать за год, потолковать о своих делах. Как же ей быть с младшей сестрой? Что будут говорить о ней? Сири придет со своим итальянцем, они будут сидеть рядом: она — белокурая, он — черноволосый коротышка. Все станут расспрашивать, где он работает, где они живут, задавать кучу назойливых вопросов, от которых хорошего не жди. А идти на праздник финского общества им придется всем троим, ведь она — член правления.

И вот наступил этот важный день. Сири захотела надеть красное платье, которое ей подарил итальянец.

Профессор резко встал и закрыл дверь офиса. Его манеры больше не были расслабленными и спокойными. Теперь движения старика стали напряженными, а походка нервозной. Харткинсон отключил телефон, занавесил единственное окно и сел обратно за стол, заговорщически наклонившись к собеседнику.

— Но ведь это финский праздник, — сказала Юханна, — самый важный в году. И мы надеваем национальные костюмы в честь нашей родины. Воспоминание о родине — единственное ценное из того, что у нас есть.

− Вам повезло, что вы пришли ко мне, − сказал он. — У них повсюду шпионы.

− Что?

Сири вдруг вышла из себя.

− Доктор Глак и доктор Кэннон на нашем историческом факультете Вашингтонцы. Большинство других профессоров им симпатизируют. Это настоящая удача, то, что вы сначала пришли ко мне. Что у вас есть?

− Что?

— Отстань от меня со своими воспоминаниями! — закричала она. — Ты только и знаешь, что командовать! Оставь эти воспоминания о старой стране для себя! Я хочу жить в новой стране и надеть свое красное платье!

− Давайте же. Они не пришли бы к вам, если бы у вас не было того, что им нужно. Что же это? Письмо?

Она упала на пол и заревела. Юханна подняла ее, посадила на кровать и положила ей на лоб мокрое полотенце. Когда Сири успокоилась, Юханна сказала, что она разрешает ей надеть свое красное платье. Мол, все можно уладить, не к чему плакать, лицо распухнет и покраснеет. Итальянец должен видеть ее красивой.

Майк молча кивнул.

— Я не хочу видеть его, — прошептала Сири и снова заплакала.

− Я так и думал. И что же в этом письме?

Майк засунул руку в карман и достал оттуда кусок пергамента.

— Майла, сходи в аптеку, — велела Юханна, — и купи чего-нибудь успокоительного. Возьми с собой словарь.

Профессор извлек письмо из пластикового пакета. Он прочитал письмо и кивнул головой.

− Это правда. То, что в этом письме.

Вечером они пошли в финское общество. Лицо у Сири было красное, а глаза казались совсем крошечными. Она держала себя почти вызывающе и уже в коридоре начала болтать всякий вздор, все время ища его глазами, но он все не появлялся. Финское общество помещалось в школе, в восточной части города, и гости сидели по двое за партами. На сцене, украшенной белой и голубой тканью и еловыми ветками, горели свечи. Он пришел в последний момент перед самым началом торжества и сел на свободное место рядом с Сири. Юханна и Майла сидели сзади них. Юханна смотрела на его маленький жирный курчавый затылок и думала: «Он — плохой человек. Почему же он такой по-детски пухленький, в нем есть что-то ребячливое».

Майк кивнул.

Оркестр заиграл национальный гимн, и все встали, Лючио Марандино — чуть позже других. «Странно, — подумала Юханна, — они оба толстенькие, и в обоих что-то ребяческое. Если у них родится ребенок, он будет толстый, как поросенок…» Все снова сели. Сири поглядывала по сторонам, желая увидеть, какое впечатление произвел на присутствующих ее итальянец. Левую руку она положила на крышку парты так, чтобы все видели ее обручальные кольца. Он был в финском обществе впервые. Время от времени Сири прижималась к нему, желая показать, что он принадлежит ей.

− Джордж Вашингтон был каннибалом. Он был извергом, убийцей и пожирателем детей. Но его избрали отцом нашей страны, людям важнее образ, нежели правда.

— Майла, ты видишь, как она себя ведет? — шепнула Юханна. — Не разговаривай с ней сегодня, я сама ей все выскажу.

Майла пристально посмотрела на сестру, а потом, как ни в чем не бывало, отвернулась.

− Еще один человек сказал мне то же самое.

После доклада и хорового пения, все вышли в коридор, где подавали кофе и сок. Сири и ее муж не подошли к столу, а уединились в гардеробе.

− Он был прав.

— А ты не хочешь выпить кофе? — спросила Юханна по-фински.

Профессор заерзал в кресле.

— Нет, спасибо, мы ничего не хотим.

— Если ты будешь прятаться здесь, в гардеробе, то не сможешь поговорить с людьми. Нечасто доводится тебе говорить на родном языке, кроме как у нас дома.

− Позвольте мне кое-что рассказать об историках. Историки по большей части не заинтересованы в правде. Они не заинтересованы в реальных фактах, они не хотят рассказывать людям, как все происходило на самом деле. Им хочется увековечить ложь, которую они поклялись защищать. Это закрытый клуб людей, которые знают настоящие причины войн, которые мы вели, знают, что происходило за закрытыми дверьми исторических личностей, большинство историков хотят сохранить все, как есть. Но среди нас есть альтруисты, такие люди как я, которые хорошо изучили историю и хотят поделиться своими знаниями с другими. Но большинство историков просто пиарщики прошлого.

— Я разговариваю с Лючио! — вызывающе ответила Сири, словно искала ссоры.

Профессор на секунду задумался.

— Смотри останешься одна. Им он не понравился, — сказала Юханна.

− Бенджамин Франклин никогда не существовал. Вы об этом знали? Это вообще собирательный образ, предназначенный для народных масс. Историки понимали, нужен персонаж, который сможет воплотить любопытство, смелость и дальновидность, человек, олицетворяющий величие и мудрость нации. Так историки создали Франклина, дядюшку Американского Ренессанса. Американцы хотели верить во Франклина, олицетворяли себя с ним, они сами формировали этот образ и полюбили этого вымышленного человека.

Она пожалела о сказанном, но было уже поздно.

То же и с Вашингтоном. Американцы хотели видеть его отцом страны, им нужен был отец страны. Они были охвачены радостью и вряд ли бы стали слушать историков.

— Это есть очень финский праздник, — сказал на плохом английском Лючио Марандино.

Взгляд его колючих глаз говорил, что он прекрасно все понимает.

Майк посмотрел в глаза Харткинсону, затем взглянул на ряды исторических книг на полках в кабинете профессора. Он осознал, что именно эти люди определяли курс, каким двигалась Америка. Историки. Они играли прошлым и тем самым формировали будущее. Не великие люди формировали этот мир, были еще те, кто говорил им, как формировать его.

− Вы наткнулись на нечто очень важное, − сказал Харткинсон. — Поэтому они вас преследуют. Это письмо для них, как утечка информации из Белого дома во времена Никсона, и теперь президент сделает все, что информация дальше вас не пошла. Как я и сказал, история совсем не то, чем кажется на первый взгляд. Это жуткий мир, жуткий и скрытный. А вашингтонцы…

— Он хочет сказать, что ничего интересного этом празднике нет, одна скучища, — добавила Сири, — И он абсолютно прав. По мне, так это старичье из финского общества — ужас какие зануды!

Профессор покачал головой.

— Не срамись, — укорила ее Юханна, — Не смей реветь. Вот тебе носовой платок. Ступай в туалет, вымой лицо и успокойся.

− Они фанатики из фанатиков. Это действительно очень опасная группа.

Сири взяла платок и пошла в туалет.

− У всех, кто тогда пришел ко мне, были деревянные зубы, − сказал Майк.