– Хорошо, – согласился он. – Да.

– Три штуки?

– Лучше четыре, – ответил он, взяв себя в руки. Они отнесли шредеры на кассу, Алкайтис заплатил за них наличными, и они вышли на улицу под дождь. Алкайтис шел быстрым шагом, Симоне едва поспевала за ним. Она надела туфли на каблуках на пару сантиметров выше обычного, потому что вечером намечалась новогодняя вечеринка, но сейчас жалела об этом. В лифте они ехали молча.

– Спасибо, что согласилась задержаться сегодня, – сказал он, когда они доехали до 18-го этажа. – В пятницу можешь уйти пораньше.

– Хорошо, спасибо.

Симоне проследовала за ним в конференц-зал, куда уже кто-то отнес – вероятно, Джоэль – целую гору коробок с файлами, помеченных именем Ксавье. Алкайтис повесил на дверь свое мокрое пальто и оставил Симоне наедине со шредером, а через несколько минут вернулся с коробкой с пакетами для мусора. Она уже подключила шредер и открывала коробки.

– Измельченные бумаги можно складывать в эти мешки, – сказал он. – Оставь их здесь, когда закончишь, уборщики все унесут. Еще раз спасибо за помощь. – После этого он ушел.

Через пару минут на пороге возникла Клэр Алкайтис. Симоне еще ни разу не разговаривала с Клэр, она работала здесь всего три недели и узнала, кто такая Клэр, только накануне, когда решила поинтересоваться, что за женщина постоянно врывается без предупреждения в офис Алкайтиса, даже не глядя на нее.

– Здравствуй, Симоне, – сказала Клэр. Симоне удивило, что она знает ее имя. – Мне сказали, мой отец где-то здесь?

– Он только что ушел, – ответила Симоне. – Он оставил свое пальто, так что я думаю, он еще вернется. – Клэр с подозрением посмотрела на шредеры и коробки с надписью «Ксавье».

– Можно узнать, что ты делаешь?

– Задание мистера Алкайтиса. Он захотел освободить место в шкафах для документов.

– Господи, – пробормотала Клэр, и в первую секунду ее слова показались Симоне оскорбительными, но, судя по всему, Клэр волновало нечто, вовсе не связанное с Симоне, потому что она развернулась и ушла, ничего не сказав. Ковры на 18-м этаже приглушали звук шагов, но Симоне все равно казалось, что она идет необычайно быстро. Она посмотрела на клочок бумаги в руке. Это была служебная записка Алкайтиса для Джоэль: «Re: Счет Л. Ксавье: Мне нужен долгосрочный прирост капитала в размере 561 тыс. долларов для инвестиций в размере 241 тыс. долларов на полученную от продажи выручку в размере 802 тыс. долларов», – говорилось в записке. Симоне изучила ее, свернула и положила в карман.

Клэр нашла отца в его кабинете – он неподвижно сидел за столом, обхватив руками голову. Харви сидел на диване, сжав руки, и смотрел в пол со странной полуулыбкой. Позже он рассказывал, что у него почти кружилась голова. То был знаменательный день. Он знал, что инвесторы выходят из игры. Он также знал, что сумма запросов на снятие средств превышала баланс на счетах. Развязка была близка. У него слезились глаза, и вместе с тем его охватила почти маниакальная радость. Его письменное признание лежало под файлом в верхнем левом ящике стола, и он впервые за несколько десятилетий почувствовал облегчение. Он чувствовал – он просил суд извинить его за столь клишированное выражение, но возможно, вы согласитесь, дамы и господа присяжные, что иногда без клише не обойтись, – как с его плеч свалился груз.

Они оба подняли глаза, когда вошла Клэр.

– Джонатан, – сказала она, – почему твоя секретарша в конференц-зале уничтожает документы?

– Я просто освобождаю место в шкафах, – ответил Алкайтис.

Харви издал странный смешок, больше похожий на кашель.

– Ладно, – сказала Клэр, сделав вид, что все в порядке, будто хваталась за спасательный жилет. – Неважно. Я хотела у тебя спросить про вчерашние денежные переводы. Займы у брокерской компании для отдела управления активами.

Он молчал.

– Четыре займа, – продолжала она, пытаясь расшевелить его память, но ответом снова было молчание. – Слушай, – сказала она, – вообще-то я сейчас не пытаюсь делать никаких выводов. Но когда случились восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый займ в этом квартале, и ни один при этом не погашен… послушай, пожалуйста, я хочу сказать, что со стороны это выглядит как нарушение.

– Клэр, эти переводы – обычное дело. Мы расширяем свою деятельность в Лондоне.

– Но зачем?

– Не уверен, что понял вопрос.

– Везде идут сокращения, – сказала она. – Я слышала твой разговор с Энрико на прошлой неделе, ты говорил, что инвесторов становится меньше, а не больше.

– Клэр, ты выглядишь уставшей.

– Потому что я всю ночь думала об этом и не могла уснуть.

– Клэр, дорогая, я знаю, что делаю.

– Да я понимаю, я просто говорю, что сейчас все выглядит настолько…

– Ты права. Настолько. – Он заморгал.

– Папа. – Она не называла его так уже больше десяти лет.

– Я больше не могу продолжать, – тихо проговорил он. – Я думал, что смогу покрыть убытки.

– Покрыть убытки? Что ты имеешь в виду?

2.

Почему Симоне уничтожала документы? Почему Алкайтис оставил свою секретаршу одну в конференц-зале с коробками, в которых лежали улики? Алкайтис притворился в показаниях, что не понял этих вопросов. Харви предположил, что Алкайтис, с его потрясающей способностью к самообману, наконец осознал неизбежность ареста, но надеялся выгородить своего ключевого инвестора Ленни Ксавье, который с самого начала распознал схему Понци и тем не менее продолжал вкладывать деньги. Возможно, Симоне уничтожала документы именно потому, что была всего лишь секретаршей, и Алкайтис не думал, что она поймет, с чем имеет дело. Он был умен, но страдал от синдрома, свойственного большим начальникам, которые начинают воспринимать секретарей как часть офисной обстановки – может быть, не шкаф, но нечто вроде того. Возможно, дело в том, что Симоне была новенькой не только для офиса, но и для мира вокруг – модная девушка, типичная представительница гламурной молодежи из центрального Нью-Йорка, – к тому же ей было всего двадцать три, и Алкайтис рассчитывал на ее наивность – будто она не увидит ничего подозрительного в просьбе задержаться и помочь боссу «освободить место в шкафах для документов». А может, уничтожение бумаг было скорее символическим жестом, и мы уже оказались по ту сторону границы, за которой не имело значения, кто там что увидел.

Прошло какое-то время, и Алкайтис вернулся в конференц-зал B. Его манера поведения заметно изменилась с того момента, как Симоне в последний раз его видела. Неужели в его глазах были слезы? Он выглядел как человек на грани краха.

– Симоне, – сказал он, – позвони, пожалуйста, моей жене. Скажи ей, что это срочно, мне нужно как можно быстрее с ней поговорить.

– Хорошо, – ответила она, – сейчас. – И когда она подошла к столу, он уже вернулся в офис и плотно закрыл дверь. Она позвонила Винсент, передала сообщение и вернулась к шредеру в конференц-зал B.

Симоне с удивлением увидела на пороге Харви с пиццей в руках. На часах было около половины восьмого. Она почувствовала запах пиццы еще до того, как он вошел.

– Ну ничего себе! – бодро воскликнул он. – Ты все еще здесь.

– Я думала, ты уже ушел.

– Я задержался на совещании, – ответил он. – Потом решил пройтись и вернуться с пиццей.

– Чтобы меня проконтролировать?

– Чтобы тебе помочь. Ты уже столько часов тут торчишь, и тебе не платят сверхурочные, а это явная несправедливость, тем более через полчаса начинается вечеринка. – Он положил на стол коробку с пиццей. – Ты не проголодалась? На вечеринке должна быть еда, но закуски ведь не заменят нормальный ужин.

Она и в самом деле проголодалась. Симоне провела на работе почти одиннадцать часов и смертельно устала; от сухого воздуха в высотке у нее горели глаза. Конференц-зал был в форме буквы Г, с двумя диванами в углу и лампой на столике между ними. Она выключила лампы дневного света и зажгла настольную лампу; комнату окутал куда более мягкий свет, и ей стало немного легче. Если когда-нибудь в будущем она сможет сама выбирать рабочие интерьеры, у нее в офисе однозначно не будет никаких ламп дневного света. Может, найти работу на открытом воздухе? Она не представляла, где, поскольку все ее навыки предполагали работу в закрытых помещениях, но сама мысль казалась привлекательной.

– Ешь, сколько хочешь, – сказал Харви, – а потом можешь идти на вечеринку. Я останусь и закончу.

– А ты не идешь?

– Я предпочитаю приходить попозже.

– Зачем мы уничтожаем все эти бумаги? – Симоне доедала первый кусок пиццы. Она была с ветчиной и приторно-сладким ананасом.

– Совершенно разумный вопрос, – произнес Харви. Она не отводила от него глаз, но ему, казалось, больше нечего было сказать. Он вытер пальцы салфеткой, чуть помедлил и взял второй кусок.

– Ты не ответишь?

– Нет, – сказал он. – Уж не обижайся.

– Ладно.

– Пойду предложу пиццу остальным. – Он вышел из комнаты с двумя коробками пиццы, Симоне доела свой кусок и тоже вышла, взяв пальто и сумку в приемной. Странно, но после долгого утомительного дня, когда она только и мечтала уйти, сейчас, оказавшись на свободе, она захотела вернуться обратно. Она не сомневалась, что вот-вот что-то случится. Ей становилось все любопытнее, что за бомба замедленного действия заложена в офисе, ей хотелось быть свидетелем грядущего взрыва.

3.

Когда на 18-м этаже все ушли на вечеринку, дверь офиса Алкайтиса по-прежнему оставалась закрытой. На 17-м мы уныло тянули время, за исключением Энрико – он ожидал посадки на рейс AeroMéxico в аэропорту имени Джона Кеннеди – и Оскара, который сидел в соседнем баре с телефоном и выбирал недвижимость в Астане. Харви просматривал файлы Ксавье в конференц-зале B. Рон пытался оттереть в ванной пятно от супа на галстуке. Джоэль листала «Фейсбук». Но в итоге мы все собрались в ресторане неподалеку и столпились вокруг шоколадного фондю. Если бы приглашенными были только мы, отдел управления активами, мы бы не стали устраивать новогоднюю вечеринку, во всяком случае, так мы потом утверждали, мы ведь не были настолько бессовестными, но мы представляли всего один продажный отдел компании, в остальном абсолютно честной и прозрачной, и на вечеринку пригласили много людей, весь отдел управления активами и брокерскую фирму, около ста человек с 18-го, которые даже не знали нас в лицо.

Позже все мы вспоминали вечеринку по-разному – возможно, тому виной выпивка в баре, а может, воспоминания всегда искажаются, и у каждого остается в голове своя история. Когда пришел Алкайтис с женой, мы сплетничали и выпивали; все, кроме Рона, знали, что обречены, и пытались отвлечься банальными фразами про закуски на подносах и разглядыванием жен наших коллег, которые казались экзотическими залетными птицами хотя бы потому, что не ходили каждый день с нами в офис. У жены Рона Шейлы были большие глаза с вечно удивленным выражением, как у оленя. Муж Джоэль Гарет был медлительным, апатичным мужчиной в мешковатом костюме, а его лицо казалось до того невыразительным, что почти сливалось с фоном. («Он почти как черная дыра, – сказал Оскар Харви едва ли не с восхищением. – Мог бы стать отличным тайным агентом».) Жена Харви Элейн была хорошенькой женщиной, излучавшей недовольство; она ушла спустя сорок минут, сославшись на головную боль. А потом пришел Алкайтис вместе с Винсент, которая неизменно затмевала всех остальных жен. Они прибыли на два часа позже начала; Алкайтис, которому было за шестьдесят, и его жена, на вид не старше тридцати с небольшим, образец «трофейной жены», ослепительно красивая в своем синем платье. Можно было придумать массу безвкусных шуток, но никто не стал этого делать, разве что Оскар попытался:

– Как думаете, она младше их разницы в возрасте? – Он выпил на два бокала больше остальных.

– Чего? – переспросил Гарет.

– Это авторская формула Оскара, – объяснила Джоэль. – Он считает, что отношения можно назвать ненормальными, если разница в возрасте больше, чем возраст того, кто младше. – Под глазами у нее были темные круги.

– Допустим, ему шестьдесят три, – сказал Оскар, – а ей, например, двадцать семь…

– Ох, давай не будем, – сказал Харви самым спокойным и дипломатичным тоном, на какой был способен. Его письменные показания растянулись на восемь страниц.

– В любом случае, она вроде бы приятная, – сказал Оскар, почувствовав легкую вину. – Я с ней немного пообщался на барбекю прошлым летом.

– Она всегда казалась мне какой-то жесткой, – встряла Джоэль, и Оскар распознал в этом личный эвфемизм Джоэль для слова «эскорт» и почасовой оплаты, что в общем-то было дикой идеей. Или нет?

– Энрико нет, – сказал Оскар, явно надеясь сменить тему разговора. Отсутствие Энрико было одним из немногих воспоминаний, которое не оспаривал ни один из нас. В тот момент он летел в самолете на юг.

Позже Рон рассказывал следователям, что Джонатан Алкайтис выглядел совершенно нормально: был доброжелательным, внимательно слушал, непринужденно общался с сотрудниками и работал на публику. Но Оскару запомнилось, как Алкайтис несколько минут сидел один в баре с опустошенным видом; Оскар говорил о «пустом выражении лица», но такое описание не совсем верно, скорее было похоже, что на Алкайтиса упала тень смерти, подумалось ему, словно тень смерти упала ему на лицо и отражалась в глазах. Некоторые из нас вспоминали, что Алкайтис рано ушел с вечеринки. «Мне кажется, они пробыли там не больше часа, – говорила Джоэль на первом допросе в ФБР. – Вечер выдался не самый веселый». Сама она тоже ушла довольно рано, как и Харви, сказав, что в офисе случился какой-то форс-мажор. Они поручились бы и за Оскара – в конце концов, шредеров было четыре штуки, – но Оскара нигде не могли найти.

Он стоял у двери, когда уходили Джонатан с Винсент. Оскар видел, как вздрогнула Винсент, когда муж обнял ее за талию, и это зрелище показалось ему настолько интимным, что он не хотел никому о нем рассказывать, даже когда из него во второй или третий раз выпытывали подробности того злосчастного вечера. И разумеется, он никому не сказал, что выскользнул из зала вслед за ними, отчасти из любопытства и отчасти потому, что невыносимо хотел сбежать. Когда он вышел из лифта в лобби, Алкайтис с женой стояли на тротуаре. У обочины их ждала черная машина. Алкайтис открыл дверь для жены. Она покачала головой. Оскар тайком наблюдал за ними и мог слышать, о чем они говорят. Она отказалась садиться в машину. Алкайтис сказал с невыразимой усталостью в голосе: «Хотя бы позвони мне, когда доберешься, пожалуйста», но Винсент только рассмеялась в ответ. Она отвернулась от него и зашагала на север под холодным ветром. Алкайтис проводил ее взглядом, потом сел в машину и уехал.

Оскар немного помедлил и пошел за Винсент.

4.

Вернувшись в офис, Харви перетащил шредер и файлы Ксавье из конференц-зала в кабинет Алкайтиса. Раз уж Алкайтису он больше не понадобится, он мог насладиться его кабинетом хотя бы последние пару часов перед концом. Харви нравился кабинет Алкайтиса. В нем была мебель из темного дерева и дорогие предметы интерьера, мягкий ковер и роскошные светильники. Комната сияла, как оазис, луч теплого света посреди хаоса, а к половине десятого Джоэль затащила наверх шредер и несколько коробок с папками и присоединилась к нему. Харви сел за стол, Джоэль уселась на диван, и вдвоем они продолжили уничтожать улики. В этом занятии даже было что-то приятное.

– Что ты сказала мужу? – спросил Харви, прервав молчание. Он уже обменялся со своей женой несколькими предельно лаконичными сообщениями.

– В смысле почему я осталась допоздна? Срочное задание на работе. – Джоэль плакала в тот день, но сейчас казалась отстраненной, почти как в полусне. Харви подумал: наверное, выпила что-нибудь от нервов.

– Звучит довольно абстрактно, – заметил он. Харви методично опускал документы в шредер, но сидел в такой позе, что Джоэль не могла видеть, как он прятал каждую третью или четвертую страницу. Он решил сохранить самые компрометирующие страницы, потому что его поразила мысль столь же ужасающая, сколь и абсолютно иррациональная: что, если он признается в преступлении, но ему никто не поверит? Что, если подумают, будто он спятил?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джоэль.

– Что это довольно расплывчатое оправдание.

– Но ведь именно так попадают в ловушку, когда придумывают оправдания, – возразила Джоэль. – Начинают нервничать и сочинять лишние подробности, и все понимают, что это вранье. – Сохраняла ли Джоэль документы, как и он? Харви не мог сказать наверняка. Иногда она останавливалась и рассматривала некоторые бумаги, но вроде бы опускала в шредер все подряд, если только не оставила отдельные важные файлы на 17-м.

– Муж все равно никогда меня особо не расспрашивает, – добавила Джоэль. Харви пришел к выводу, что муж Джоэль, скорее всего, ей изменяет, но решил промолчать. Он ловко перетасовывал бумаги, выхватывал одним взглядом самые изобличающие документы и незаметно опускал их вместо шредера в мешок для мусора за столом Алкайтиса.

– А вот моя жена захочет меня расспросить, – сказал он после паузы. – Когда я вернусь домой, она спросит: «Что за срочное дело, из-за которого ты остался в офисе после вечеринки?» – Он умолк и стал возиться со шредером, в котором застряла бумага. – Хочешь выпить?

– У Алкайтиса в офисе есть алкоголь?

– Есть, – ответил Харви, с трудом поднявшись со стула. У него заболели колени. На рабочем месте Алкайтиса было множество потайных шкафчиков и полок, поэтому Харви не сразу отыскал скотч. Харви налил бокал Джоэль, а себе взял кофейную кружку. Она была непрозрачной и тем самым давала ему преимущество. Джоэль не видела, что Харви налил себе совсем мало, поэтому он мог оставаться более или менее трезвым и спасать свидетельства их преступлений.

5.

В тот момент Оскар стоял у окна в квартире Алкайтиса в небоскребе на площади Коламбус-Серкл и пил вино с Винсент. Он дождался, пока уедет Алкайтис, а потом пошел вслед за ней. Винсент медленно шла, опустив руки в карманы пальто и глядя себе под ноги.

– Извини, – сказал Оскар.

Она посмотрела на него.

– Оскар. – Она выдавила из себя улыбку. – Что с твоим пальто?

Он оставил его на вечеринке.

– Я его потерял. Можно я пойду вместе с тобой?

– Да.

Они шли какое-то время молча. Дождь перешел в изморось, которая поблескивала на тротуаре и покрывала мерцающей пылью пальто Винсент, ее волосы и руки Оскара. Он шагал рядом с ней и отбросил все лишние мысли. «Лови момент, – сказал он себе. – Не думай ни о чем, например, о тюрьме, просто иди по улице рядом с красивой женщиной. И неважно, что она не твоя».

– Куда ты идешь? – спросил он наконец.

– До Коламбус-Серкл, – ответила она. – У нас, то есть у Джонатана, там квартира рядом с парком. Если хочешь, можем вместе выпить.

– Было бы здорово.

Они были в полумиле от площади Коламбус-Серкл, если посчитать расстояние из десяти кварталов на Манхэттене, – десять кварталов в ночи под холодной изморосью в свете фар и в огнях дорожного движения, витрин и закрытых жалюзи на дверях магазинчиков; от пластиковых труб вентиляции на улице поднимался пар, мерцавший в лучах фонарей. На Коламбус-Серкл над торговым центром в форме полумесяца возвышались две стеклянные башни, окруженные темной громадой парка. Винсент остановилась у входа в молл и неподвижно уставилась на дорогу и кольцо залитых светом скамеек вокруг статуи Колумба.

– Все в порядке? – Он хотел подняться к ней в квартиру, пока она не передумала.

– Там сидит женщина, видишь? – Она показала рукой, и на миг он подумал, что кого-то увидел, но это была иллюзия движения, игра света: между огнями фар пронеслась тень. На скамейках никого не было.

– Мне показалось на секунду, что я кого-то видел, – ответил он, – но, по-моему, это просто отражение или что-то вроде.

– Мне все время кажется, что я вижу свою мать, – сказала Винсент.

– Оо, – протянул он в растерянности, не зная, что ответить. Ее мать жила в Нью-Йорке? Она что, выслеживала Винсент по всему городу? Прошло несколько секунд. Винсент стояла с застывшим лицом в белом свете вестибюля торгового центра, и ему показалось, что она переживает затаенную драму; расспрашивать ее он, конечно, не решился, но она явно знала обо всем, не могла не знать, иначе зачем так долго сидела в кабинете Алкайтиса перед вечеринкой, а потом отказалась сесть в машину, но только не думай об этом, не думай об этом. Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся. Они поднялись на лифте в мансарду, возвышение в более утонченном стиле, где находились еще более дорогие магазины, и взгляд Винсент зафиксировался на точке в пространстве.

– Сюда, – произнесла она, и Оскар вдруг начал понимать прелесть этого места: человек с огромным состоянием, жаждавший уединения, мог прийти сюда в рабочие часы и смешаться с толпой, а потом незаметно войти через невидимую дверь в лобби верхнего этажа, залитый мягким светом зал с ковром, который приглушал шаги, двумя швейцарами и консьержем – тот кивнул Оскару и пожелал доброго вечера Винсент.

– Добрый вечер, – ответила она. Кажется, она разговаривала с легким акцентом. Он только сейчас заметил. Судя по всему, она была не из Нью-Йорка. В лифте Оскар поглядывал на нее – молчание сгустилось почти до осязаемой сущности, будто между ними встал кто-то третий и начал их теснить, – и заметил, что она не отрывала глаз от камеры над кнопками.

– Здесь всегда так тихо? – спросил Оскар, когда они вышли на 37-м этаже. Перед ними был тихий коридор с тяжелыми серыми дверями и приглушенным светом.

– Всегда. – Винсент остановилась у одной из дверей и стала что-то искать в своем кошельке. Она вытащила карту-ключ, и после тихого сигнала открылась дверь. – В этом здании почти никто не живет. Люди вкладываются в недвижимость, а потом появляются максимум раз или два в году.

– Зачем вы с мужем купили здесь квартиру?

Он вошел в квартиру в ультрасовременном стиле хайтек, с четкими линиями и острыми углами и сверкающей кухней, на которой вряд ли хоть когда-нибудь готовили. Окно от пола до потолка выходило на Центральный парк.

– Он мне не муж. – Она сняла туфли и зашла в кухню в чулках. – Но если отвечать на твой вопрос, честно говоря, я сама не знаю, для чего он купил эту квартиру и вообще все остальное.

– Просто потому, что может, – предположил Оскар. Он размышлял над первой частью ее фразы, которая не вязалась с обручальным кольцом на руке. Винсент увидела, что он смотрит на него, сняла кольцо и бросила его в ведро для мусора.

– Наверное. Да, наверное, именно поэтому, – вяло сказала она. – Из выпивки у нас только вино. Тебе красное или белое?

– Красное. Спасибо. – Он стоял у окна, повернувшись к ней спиной, когда она подошла с двумя бокалами, но видел ее отражение в окне.

– Выпьем за то, что дожили до конца дня. – Она подняла бокал.

– Твой день был таким же ужасным, как и мой?

– Возможно, еще хуже.

– Сомневаюсь.

Она улыбнулась.

– Сегодня Джонатан сообщил мне, что он преступник. А у тебя как прошел день?

– Сегодня… ээ, сегодня…

Что было сегодня? Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся. Сегодня я понял, что отправлюсь в тюрьму, хотел он ей сказать, но, само собой, у него не было никакой уверенности в том, что она не сотрудничает с ФБР. Может, Оскар и сам бы посотрудничал с ФБР, не мучай его сомнения, что другие делали то же самое – ох уж эта утомительная паранойя, – но тогда бы ему пришлось во всем сознаться и признать вину, а что, если еще был шанс, если он мог затеряться в неразберихе, а следователи ополчились бы на Алкайтиса и его главных сообщников, Энрико и Харви, и оставили остальных в покое?

– Знаешь что, – сказал он, – давай не будем сегодня говорить об этом.

Она улыбнулась.

– Не худшая мысль из тех, что я сегодня слышала. Вино так себе, правда?

– Я уж подумал, со мной что-то не так, – сказал он. – Я в вине плохо разбираюсь.

– Я даже слишком хорошо разбираюсь в вине, но не могу сказать, что оно мне особенно интересно. – Она поставила бокал на кофейный столик. – Ну что ж. Вот мы здесь.

– Вот мы здесь. – Он почувствовал легкое головокружение. Она стояла совсем близко, и запах ее духов ударял ему в голову.

6.

– Теоретически, – заговорил Харви после затянувшегося молчания, пока они уничтожали документы, – разве нельзя сбежать из страны и взять с собой детей?

– Вырвать их из привычной обстановки, затащить на борт самолета мужа или жену, чтобы потом не обвинили в похищении детей, и где они в итоге окажутся? – Джоэль на секунду перестала уничтожать документы и отхлебнула скотча.

– В каком-нибудь приятном месте, – ответил Харви. – Если собираешься бежать из страны, то уж, наверное, куда-нибудь в тропический рай, правда?

– Не знаю, – сказала Джоэль. – Что за воспитание у них там будет?

– Довольно интересное. «Где ты вырос?» «О, я катался на ламе с родителями в тропическом раю». Не самое плохое детство, бывает гораздо хуже.

– Может, нам не стоит сейчас говорить про детей, – сказала Джоэль.

– Послушай, – сказал Харви, пытаясь отогнать от нее образ комнаты свиданий в тюрьме, – я думаю, у нас есть хорошие шансы получить испытательный срок. В худшем случае электронный браслет слежения после пары месяцев домашнего ареста.

– Мы как будто пережили внетелесный опыт, – говорила позже Джоэль, – правда?

– У меня такого опыта не было, – возразил Харви. Но он все же понимал, что она имеет в виду. Происходившее с ними тогда казалось не совсем реальным.

– У меня был, – сказала она. – Я часами уничтожала бумаги и все сильнее пьянела, а потом мне показалось, что я в буквальном смысле умерла от скуки, вознеслась наверх и стала смотреть на саму себя с высоты…

Примерно в одиннадцать тридцать Джоэль опустила в шредер последний лист бумаги, театральным жестом отряхнула руки и осторожно поднялась на ноги.

– Я зайду к себе в офис на минуту, – сказала она и побрела в сторону лифта.

Харви нашел ее в офисе на 17-м: она свернулась калачиком под своим столом и тихо похрапывала. Он укрыл ее пальто и вернулся в офис Алкайтиса. Харви совсем не опьянел, но спустя столько часов несколько отделов его мозга будто отключились, и ему становилось все труднее определить, какие документы оставить, а какие отправить в шредер. Слова на страницах теряли смысл, буквы и цифры ускользали от его понимания.



В полночь Харви сидел один в офисе с десятью коробками улик. Он пересчитал их. Позже он их все просмотрит для точности, решил Харви, и добавит в свои показания сноски: см. служебную записку в коробке № 1, соответствующая корреспонденция в коробке № 2 и так далее. Но сколько же времени у него уйдет на все эти ссылки? Пожалуй, слишком много. Пожалуй, столько времени у него в запасе не было. Он устал, но чувствовал огромное облегчение. Может быть, попросить о помощи Симоне, подумалось Харви, когда он выходил из здания. Нет, Симоне – плохая идея, заключил он, потому что она была новенькой и еще не прониклась лояльностью к компании. Нет никакой гарантии, что она не позвонит в полицию до того, как он закончит с индексацией. Он поймал такси и смотрел, как в окне проплывали улицы, огни, полуночники с собаками на выгуле, отвесные стены небоскребов, курьеры на велосипедах с горячей едой в сумках, подвешенных к рулю, компании молодых людей или парочки, держащиеся за руки. Тем вечером он ощущал прилив любви к этому городу, к его размаху и бесстрастности. Он проснулся испуганным – водитель выглядывал через перегородку и пытался его разбудить: «Просыпайся, приятель, просыпайся, ты уже дома».



В два часа ночи Харви расхаживал по комнатам у себя дома и пытался запомнить каждую деталь. Он любил свой дом и хотел мысленно возвращаться сюда, когда сядет в тюрьму, все так же бродить по комнатам.

Симоне пила вино вместе с соседками в Бруклине. Они снимали втроем квартиру на две спальни, и потому гостиной у них не было, а когда им хотелось пообщаться, они собирались за столом на кухне. Они засиделись допоздна, потому что самую молоденькую среди них, Линетт, облапал шеф-повар в ресторане, в котором она работала официанткой, и она вернулась домой в слезах, а потом о своей работе заговорили и остальные, и Симоне не преминула упомянуть о тени, нависшей над офисом Алкайтиса. «Звучит дико подозрительно, – сказала Линетт. – Ты уверена, что услышала именно это?» – «Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся», – вновь процитировала Симоне и разлила вино по бокалам. «Но я же говорю, дело не только в словах, а еще в атмосфере, как будто все расстроились из-за чего-то, что произошло до моего прихода…»

Джоэль спала под своим рабочим столом в Gradia Building.

Оскар тоже спал, но при этом лежал голым рядом с Винсент.

Энрико летел в самолете на юг. Он смотрел фильм, но не видел и не слышал происходящего на экране. Он пытался вообразить свою жизнь на новом месте, но не переставал думал о Люсии, своей девушке, которая осталась в Нью-Йорке. Он жалел, что только сейчас понял, что любит ее.

Джонатан Алкайтис сидел дома за столом в своем кабинете и писал письмо дочери. Он начал его со слов «Дорогая Клэр», но не знал, как продолжить, и уставился в пространство.

7.

В три часа ночи Оскар проснулся в апартаментах Алкайтиса. Ему мучила жажда. Винсент спала рядом, он слышал ее тихое дыхание и видел ее волосы, напоминавшие в полумраке чернильную лужицу. Оскар лежал и смотрел на нее спящую.

Он не знал, как лучше поступить. Ускользать тайком в ночи казалось подлым, но, с другой стороны, что ему здесь делать утром? Он где-то читал, что ФБР часто арестовывает людей рано утром, в четыре-пять часов, рассчитывая на то, что подозреваемые менее всего опасны, когда еще не очнулись ото сна. У него были все основания полагать, что соглашение пошло прахом и в считаные часы его арестуют, и лучше бы это произошло не в квартире Алкайтиса. Он встал и оделся, стараясь не шуметь.

Когда Оскар вошел в гостиную, его моментально ослепило. Оскар и Винсент оставили включенным весь свет, в спешке добираясь до спальни, и вся квартира показалась ему теперь чересчур яркой – сущий кошмар из подвесных ламп и глянцевых поверхностей. Он прикрыл глаза рукой, привыкая к свету, и когда наконец оглядел комнату, его взгляд упал на картину. До этого он ее не замечал, хотя она была большой – примерно 150 на 180 сантиметров, портрет молодого человека, висевший вместе с лампой на кухонной стене. Мужчина сидел на красном стуле, на нем были только джинсы и армейские ботинки. Он выглядел бледным и изможденным. Что-то в этом портрете вызывало тревогу, но Оскар не сразу понял, что именно: на левой руке мужчины виднелись слабые следы от синяков, будто вдоль вен пролегли тени. Оскар подошел ближе, чтобы разобрать подпись в нижнем правом углу картины: Оливия Коллинс.

Ему было знакомо это имя. Харви просил его назначить ей ставку дохода выше обычной, потому что она нравилась Алкайтису, и Оскар до сих пор старался о ней не думать. Некоторые инвесторы были учреждениями. Некоторые – государственными инвестиционными фондами. Были среди них и благотворительные и пенсионные фонды, профсоюзы и школы. Были частные лица, настолько богатые, что Оскар и представить себе не мог их состояние, даже прожив столько лет в этом городе, даже стоя в квартире в небоскребе в одном из самых дорогих районов мира. Но и были и такие, как Оливия Коллинс, кому удалось за всю свою жизнь немного заработать или накопить небольшую сумму. Разумеется, Джонатан Алкайтис повесил в своей квартире картину Оливии Коллинс. Она была его старым другом, насколько понимал Оскар. И она не просто была на пороге того, чтобы все потерять, – она уже все потеряла, просто пока не знала об этом. Оскар выбежал из квартиры со слезами на глазах.

8.

В четыре утра Джоэль проснулась под рабочим столом. В кабинете было темно. «Меня все бросили», – подумала она и поняла, что по-прежнему пьяна, потому что мысль о своем одиночестве наполнила ее нестерпимой горечью. Но потом она обнаружила, что кто-то укрыл ее пальто, и была так тронута, что на глазах у нее выступили слезы. Под столом и под пальто было тепло, она закрыла глаза и снова погрузилась в сон.

9.

В четыре тридцать утра Алкайтиса разбудил звонок в дверь.

10.

Оскар уже был дома и лежал в постели без сна, разглядывая сложную игру теней и света на окне из стеклоблоков в спальне. Он думал о том, как все начиналось, о своем разговоре с Харви, который он мог мысленно воспроизвести, как кинофильм. Не самое начало, собеседование, на котором он пытался объяснить, почему Алкайтис должен взять его к себе в компанию, хотя он только что вылетел из колледжа и не мог похвастаться ни хорошими оценками, ни опытом работы. Другое начало – тот момент, когда он осознал суть своей работы. Прошло больше десяти лет с того дня, как к нему в офисе подошел Харви и попросил оформить сделку задним числом.

– Оформить задним числом, – повторил Оскар. – То есть подделать выписку?

– Он наш крупнейший инвестор, – ответил Харви, будто это все объясняло.

– Я знаю, – сказал Оскар тоном, давшим понять, что такое объяснение его не устроило. Инвестор Ленни Ксавье хранил на счетах Алкайтиса три миллиарда долларов.

– И он просил, чтобы на его счетах не было никаких убытков. – Голос Харви звучал спокойно, но сам он словно покрылся испариной. – Ты же неглупый парень, Оскар. Ты должен уже что-то понимать.

– Я…

Да, он уже начал кое-что понимать. Местами он замечал бессмыслицу, а порой и закрывал на нее глаза, потому что ему платили на удивление высокую зарплату и у него был свой личный офис.

– Почти забыл, – прибавил Харви, – вот твой бонус к Рождеству.

Что это, если не явная попытка его подкупить? Оскар ощутил неловкость за них обоих. В конверте, который Харви положил на стол, был чек на такую сумму, что у него перехватило дыхание.

– Ты переходишь на более высокий уровень доверия, – объяснил Харви, – а значит, бонусы тоже вырастут. Просмотри выписки по счетам Ксавье за последний месяц, прочти переписку, потом пометь сделку задним числом и сходи купи себе лодку или еще что-нибудь.

– Лодку, – машинально повторил Оскар, глядя на чек.

– Или поезжай в отпуск. Судя по твоему виду, тебе бы не помешало полежать на солнце. Харви с трудом поднялся на ноги. В его теле была тяжесть уже тогда, задолго до конца. Оскар проводил его взглядом, и когда тот ушел, вернулся к файлам Ксавье.

Выписка со счета: 2,92 млрд долларов.

Переписка: письмо Ксавье Алкайтису с просьбой снять со счета 200 млн долларов. Письмо от Алкайтиса с подтверждением снятия 126 млн долларов. Второе письмо от Ксавье с подтверждением получения этой суммы.

Последнее письмо вызвало у Оскара недоумение. Здесь могло быть всего два объяснения: либо Ксавье и Алкайтис поговорили и приняли некое решение, после которого Ксавье передумал и снял только 126 млн долларов, что и отражено в их переписке. Либо Алкайтис остался ему должен, потому что на счетах было недостаточно денег, чтобы выплатить Ксавье всю сумму в 200 млн долларов, и в обмен на благосклонное молчание Ксавье на его счетах больше не должно быть убытков, поэтому и нужно оформить сделку задним числом, о господи, господи, господи.

В призрачной версии своей жизни, той версии, о которой Оскар в последнее время все чаще думал, он закрыл дверь офиса и позвонил в ФБР.

Но в реальности он не стал никому звонить. Он вышел из офиса как в тумане, но едва завернув за угол, понял, что ни к чему себя обманывать: он не испытал никакого потрясения, он знал, что обналичит чек, потому что стал соучастником, мысленно он и так уже был им.

– Ты все знал заранее, – неожиданно для себя забормотал он вслух. – Ничего удивительного. Ты же себя знаешь.

XI

Зима

1.

На следующий день после новогодней вечеринки время в Gradia Building протекало для всех по-разному.

Для Оскара часы сменяли друг друга так стремительно, что ему казалось, будто он находится в постоянном движении, от которого кружилась голова даже за столом. Остаться или сбежать? Еще оставалось время, чтобы покинуть страну, но шансы таяли с каждым часом бездействия. Кофе не особенно помог ему проснуться, и позднее Оскар вспоминал тот день как серию бессвязных вспышек. После полудня он проходил мимо офиса Харви и увидел, как тот что-то строчит в блокноте. Оскар заметил, что лист бумаги плотно исписан, без пробелов между строками.

– Что ты там пишешь?

– О… – протянул Харви, глядя на свою писанину, словно только что ее увидел. Что, за старое? – Ничего такого.

Он продолжил писать, и Оскар подошел к копировальному аппарату – рядом с ним абсолютно неподвижно, уставившись в пустоту, стояла Джоэль. Оскар молча отвернулся и решил воспользоваться другим аппаратом на 18-м этаже. На 18-м, как всегда, кипела жизнь. Там был другой, более радужный мир. С людьми здесь все будет в полном порядке, не правда ли? Насколько он знал, брокерская компания работала по закону, у них не было причин для беспокойства. Будь он хорошим человеком, он бы сейчас порадовался за них, а не чувствовал досаду. От мысли о масштабах соглашения у Оскара перехватило дух. Ему всегда втайне нравилась интрига 17-го этажа, чувство принадлежности к узкому кругу посвященных за гранью общества, возможно, даже за гранью самой реальности: разве в этой грандиозной схеме велика была разница между настоящей сделкой и сделкой, оформленной как настоящая, в безупречно составленных Оскаром отчетах о состоянии счетов? Но здесь, на верхнем этаже, люди ни в чем не были замешаны, тягчайшим нарушением в их мире было разве что расплатиться за обед с друзьями корпоративной кредитной картой, и сейчас он с тоской думал, что хотел бы стать таким же.

Когда он проходил мимо офиса Алкайтиса, дверь была открыта, но Алкайтиса там не было. Двое мужчин в темных костюмах что-то искали на столе, их пальто были небрежно перекинуты через спинку стула для посетителей. Один из них тихо разговаривал по мобильному телефону, слов было не разобрать. Симоне сидела за своим столом рядом с дверью офиса и наблюдала за ними.

– Кто эти люди? – спросил Оскар.

Она подвинулась к нему поближе и прошептала:

– Алкайтиса сегодня утром арестовали. – Оскар почувствовал в ее дыхании запах мятной жвачки.

Он схватился за край стола.

– За что? – с трудом спросил он.

– Говорят, мошенничество с ценными бумагами. Ты знал, что он просил меня уничтожать документы? – спросила она.

– Какие?.. – У Оскара перехватило дыхание, но она, казалось, ничего не замечала.

– Отчеты о счетах, – ответила она. – Служебные записки. Письма. Теперь понятно, почему сюда пришли копы. Погоди. – На ее столе зазвонил телефон. – Офис Джонатана Алкайтиса. – Она слушала, наморщив лоб. – Нет, конечно, нет, я понятия не имею. – Симоне судорожно вдохнула и положила телефонную трубку. Телефон снова зазвонил, потом опять, загорелись индикаторы разных линий. – Он назвал меня сучкой и повесил трубку, – сообщила она Оскару и переключилась на другой звонок, освободив первую линию, по которой тоже сразу начали звонить. – Офис Джонатана Алкайтиса, – ответила она. – Я знаю об этом не больше вас. Мы… я буквально только что узнала. Я знаю. Я… – Она поежилась и осторожно положила трубку на место. Теперь загорелись сразу все шесть линий, и зазвучала какофония из звонков.

– Не отвечай больше, – сказал Оскар. – Ты этого не заслужила.

– Думаю, об этом и так уже сообщили во всех новостях. – Симоне выдернула из розетки телефонный провод, и они молча посмотрели друг на друга.

– Я пойду, – сказал Оскар. Он зашел на 17-й забрать свое пальто. Он был слишком взбудоражен, чтобы стоять и ждать лифт, поэтому решил спуститься по лестнице. Он шел быстро, почти бегом, и чуть не споткнулся о Джоэль, которая сидела в пролете 12-го этажа, вытянув ноги и закрыв глаза.

– Ты умерла? – спросил Оскар.

– Может быть. – Голос Джоэль звучал безжизненно.

– С тобой все в порядке?

– Ты серьезно?

– Я хотел спросить, – пояснил Оскар, – ты просто решила присесть, или у тебя сердечный приступ или что-то вроде того.

– Не думаю, что у меня сердечный приступ.

– Если я оставлю тебя здесь и пойду дальше, ты не спрыгнешь с моста?

– Его арестовали, – сказала Джоэль.

– Да.

– Муж узнает, если еще не узнал, и скажет: «Господи, представляешь, что случилось?», и мне придется или соврать ему в лицо, но это не сработает, потому что он не идиот, или сказать: «Да, дорогой, вообще-то, представляю».

Оскар молчал.

– Ты никогда не задумывался, почему выбрали именно нас? – спросила Джоэль. – На 17-м этаже?

Она все так же сидела с закрытыми глазами. Оскару пришла мысль, что с ней уже могло связаться ФБР и она записывала их разговор. Чего не сделает мать маленьких детей, чтобы избежать тюрьмы?

– Я имею в виду вот что, – продолжила Джоэль, – мне было бы очень интересно узнать твое мнение: как он понял, что мы согласимся? Любой бы согласился, если бы ему дали много денег, или в нас самих были определенные склонности? Может, он посмотрел на меня и подумал: Эта женщина не сильно озабочена моралью, она, наверное, согласится поучаствовать в…

– Мне надо идти, – прервал ее Оскар. – Я себя не очень хорошо чувствую.

Он переступил через ноги Джоэль и побежал дальше, преодолевая один этаж за другим. Что-то кошмарное было в лестничных пролетах небоскреба, в бесконечной спирали из дверей и площадок. Когда Оскар вышел из боковой двери в лобби, вокруг него собралась небольшая толпа, не меньше двух десятков человек, пытавшихся попасть внутрь. У него скрутило живот. Это были инвесторы Алкайтиса. Некоторые из них плакали. Другие вступили в перепалку с охранниками, которые тоже собрались в кучку и выглядели смущенными и растерянными.

– Послушайте, – объяснял один из них, – я вам сочувствую, но нам нельзя никого…

– Ты. – Одна из женщин указала на Оскара. – В какой компании ты работаешь?

– Cantor Fitzgerald, – ответил Оскар. Это было первое название, которое пришло ему в голову.

– Не знал, что здесь есть офисы Cantor Fitzgerald, – сказал кто-то, но Оскар уже вышел на тротуар, где собиралась еще одна толпа: у бордюра припарковались машины, заблокировав движение, сновали люди с камерами, ослеплявшими вспышками света, журналисты обступали каждого, кто выходил из здания.

– Вы работали на Джонатана Алкайтиса? – спросили у него.

– На кого? – переспросил Оскар. – О господи, конечно же, нет.

2.

Оскар прошел мимо Оливии Коллинс, но Алкайтис проводил встречи только на 18-м этаже, и она никогда не бывала на 17-м поэтому не узнала его. Она стояла в лобби вместе с другими инвесторами и пыталась разобраться в новой реальности. Все происходившее вокруг – плачущие инвесторы, репортеры, фургоны новостных каналов, подъезжавшие к зданию, – напоминало дурной сон.

За несколько часов до этого ее разбудил телефонный звонок. «Моника, извини, – сказала она после минутного замешательства, – я спала и не совсем понимаю…» Она замолчала и помрачнела, пытаясь понять, о чем говорит сестра. «Моника, ты что, плачешь?» – спросила она. Она сидела на кровати в своей любимой маленькой квартире, которую снимала по большей части на проценты со вкладов у Алкайтиса, в то время как Моника говорила ей, что никаких вкладов не существовало, и это никак не укладывалось в голове. Оливия медленно встала – от резких движений у нее иногда кружилась голова – и поспешно достала из шкафа непромокаемые сапоги, сумку, которую всегда собиралась вешать на крючок, но никогда этого не делала, и зимнее пальто. «Моника, – оборвала она сестру на полуслове, – я сейчас пойду в его офис и попробую все узнать. Я тебе перезвоню позже».

В такси она накрасила губы яркой помадой и повязала на голову шелковый платок, чтобы придать себе решимости. Она надеялась попасть в офис Джонатана, поговорить с кем-нибудь, но, как выяснилось, была в своем желании не одинока. Рядом с лобби Gradia Building собиралась целая толпа. «Это все мои сбережения, – кричал мужчина в лицо одному из охранников, – вы должны меня пропустить, мне надо хоть с кем-то поговорить, это вопрос жизни и смерти!», но четверо охранников стояли у турникетов и явно не намеревались никого пускать внутрь. Оливия стояла у дверей, с тревогой наблюдая за взбешенной толпой.

– Вы что, не понимаете? – Мужчина обращался к охраннику, на вид совсем молодому, хотя, сказать по правде, теперь большинство людей казались Оливии молодыми. – У меня украли все деньги.

– Я понимаю, сэр, но…

– Успокойтесь, – сказал охранник женщине, говорившей ему что-то прямо в лицо.

– Я не успокоюсь, – ответила она ему, – не надо меня успокаивать.

– Мэм, я сочувствую, но…

– Но что? Но что?

– Что я могу сделать, мэм? Пустить толпу разъяренных людей осаждать восемнадцатый этаж? – Охранник покрылся испариной. – Я просто делаю свою работу. Я делаю свою работу. Отойдите на шаг, пожалуйста.

Оливия подошла поближе, когда другая женщина отступила назад.

– Я подруга мистера Алкайтиса, – сказала она.

– Тогда позвоните в офис, чтобы к вам кто-нибудь спустился, – ответил ей охранник.

Она вновь и вновь набирала номер Алкайтиса, но никто не брал трубку. Какая подлость. Она представила, как они прячутся за закрытыми дверями, слышат звенящий телефон, но не берут трубку. Других номеров она не знала. Она еще долго стояла в лобби посреди человеческого водоворота, заговаривала с другими, и поначалу ее утешало присутствие других людей, которые тоже остались без денег и были в шоке, но спустя какое-то время атмосфера уныния и ярости стала невыносимой, и она поймала такси – последнее такси в обозримом будущем, думала она, глядя на цифры на счетчике, – и вернулась в свою квартирку на окраине.

После кромешного ада в лобби Gradia Building ее дом казался необычайно тихим и спокойным. Оливия закрыла дверь и молча стояла в тишине. Она положила ключи на кухонный стол, села, выпила стакан воды и попыталась примириться с новым положением вещей. После сосредоточенных поисков она нашла последнюю выписку со счета и внимательно ее изучила. До сегодняшнего дня у нее было два источника дохода: инвестиции в фонде Алкайтиса и социальное обеспечение. Глядя на цифры, она решила, что если будет очень экономной, то сможет прожить в своем доме еще два месяца.

3.

На Нью-Йорк уже опустилась тьма, но в Лас-Вегасе было только три часа дня, и Леон Превант, руководитель судоходной компании, который, на свое несчастье, когда-то встретился с Алкайтисом в баре отеля «Кайетт», сидел на совещании, уже давно себя исчерпавшем, но никак не кончавшемся. В его кармане завибрировал телефон.

– Извините, – сказал Леон присутствующим, – срочный звонок. – Хотя и не знал наверняка, срочный ли. Он осознал свою ошибку, когда вышел из кабинета. Леон участвовал в этой конференции уже пятнадцать лет, и на его бейдже по-прежнему было указано название компании, хотя он работал консультантом и его контракт истекал в следующем месяце. Его начальнику велели заморозить контракты с консультантами, «пока дела на горизонте не пойдут на лад», но когда это случится? Леона уволили два года назад, с началом поглощения, и теперь, к концу 2008 года, корабли пересекали океан заполненными только наполовину или даже меньше и могли быть зафрахтованы по цене трети от прошлогодней. Горизонт на суше и на море был затянут облаками и туманом. Иными словами, сейчас было не лучшее время, чтобы остаться без консультаций на совещаниях, пускай даже безжизненных совещаниях, которым пора было закончиться еще двадцать минут назад. Ему звонила бухгалтер. Что бы она ни собиралась ему сообщить, это явно могло подождать, поэтому он перевел звонок на голосовую почту, медленно сосчитал до пяти и вернулся в кабинет, извинившись за отсутствие.

– Все в порядке? – Его начальник Д’Амбросио по-прежнему с мрачным видом изучал отчет, который ему дал Леон.

– Все отлично, спасибо. Если вы успели вникнуть в цифры… – Он надеялся, что все быстро посмотрят на цифры и согласятся обсудить их позже, но совещанию, судя по всему, было суждено длиться вечно.

Туве Янссон

– Увы, мы успели, – сказал Д’Амбросио. – Просто безумие.

– Что ж. Как видите, перед нами возникла серьезная проблема в виде избытка мощностей.

Спящий

– Самое мягкое заявление с начала чертова двадцать первого века, – язвительно откликнулся кто-то.

– Разумеется, это коснулось не только нас. Сегодня утром у меня был интересный разговор с другом из CMA. У них простаивают суда рядом с побережьем Малайзии.



– Просто стоят? – Миранда была младшей коллегой Леона в Торонто, а затем в офисе в Нью-Йорке, до того как его перевели в статус консультанта. Теперь она получила бывшую должность Леона, его офис и телефонный номер – все, за исключением его прежней зарплаты.

Она втиснула телефон в шкаф и заговорила как можно тише:

– Пока да. Просто стоят и пережидают.

— Ты с ума сошел, звонить среди ночи! Здесь люди!

– Любопытная мысль, – сказал Д’Амбросио. – Любопытная в том плане, что, наверное, она лучшая среди всех плохих вариантов.

– Тогда у нас получится странная призрачная флотилия. – Это сказал Дэниел Парк, который работал с Леоном в Торонто и теперь возглавлял отдел в Азии. – Так, может, мы просто спишем в утиль пару старых кораблей?

— Послушай, что я скажу, — произнес он. Голос его прозвучал будто чужой из-за того, что он пытался оставаться спокойным и не мог. — Я не стану называть тебе никаких имен! Не спрашивай… Но кое-кто позвонил, что мне надо пойти и взять ключ у кого-то… ты понимаешь… Это один человек, о котором они беспокоятся, а пойти не могут, потому что сами далеко.

– Мне кажется, это будет гарантированное решение временной проблемы, – сказала Миранда.

— Как ты полагаешь, — спросила она, — чей это ключ?

– Но этот период спада, – возразил Парк, – этот хаос, назовите как угодно…

— Я же говорил, что ты не должна ни о чем спрашивать. Я хочу взять тебя с собой. Это ужасно важные дела.

– Период затянувшейся неопределенности, – вставил ироничным тоном один из европейских представителей, процитировав утренний доклад. Он был из Германии и появился в компании относительно недавно. Леон не запомнил его имени.

– Да, верно, какие эвфемизмы ни придумывай, такая ситуация может длиться годами. Готовы ли мы несколько лет обслуживать флот невостребованных кораблей у побережья Малайзии?

— Снова ты что-то выдумал, — сказала Лейла.

– Для обслуживания не надо много персонала, – сказал Леон. – Основная часть экипажа, всего несколько человек на борту, чтобы держать суда на плаву.

Но мальчик воскликнул:

— Нет! Нет! Это важно! Пойдем со мной, раз я прошу.

— Ну, если хочешь взять меня с собой, ладно, — ответила девочка.

– Тогда, может быть, мы должны установить временной лимит, – отреагировал немец.



Вильгельм, вспомнил Леон, его звали Вильгельм, но какая у него была фамилия? Его беспокоило, что он не мог ее вспомнить. Раньше он знал всех руководителей старшего звена.

Они поднялись по незнакомой лестнице и открыли дверь чужим ключом. Прихожая была забита полуоткрытыми коробками, большое зеркало в золоченой раме стояло, прислоненное к стене. Комната была большая и безо всякой мебели, с неоновыми лампами на потолке. Человек лежал на полу, голова на вышитой подушке, и тяжело дышал. То был громадный парень с багровым лицом и копной каштановых волос. Он был старый. Самое малое, лет тридцати пяти.

– Может, сейчас мы поставим корабли на якорь и вернемся к этому вопросу через год-два, и если они нам больше не понадобятся, спишем их.

– Звучит как разумное предложение, – сказал Д’Амбросио. – Есть другие идеи, возражения?

— Кто это? — прошептала она. — Он убит?

– Остается вопрос новых судов «Панамакс», – произнесла Миранда.

Над столом пронесся коллективный вздох. Компания заказала два новых судна в далеком блаженном 2005 году, когда спрос казался бесконечным, они едва с ним справлялись и заключили контракт на покупку судов, оплатили их и два с половиной года ждали, пока их построят. Эти вызывающе ненужные корабли должны были прибыть с судоверфей в Южной Корее через шесть месяцев.