Он привстал, включил свет.

— Ну как же тебя не похвалить! Молодчина! А твоих родителей я после этого еще больше невзлюблю. Нельзя было тебя одну с больной оставлять. Понимаешь, Рейчел, нельзя!

— Но ведь Пасха все-таки, — по-детски, словно ей и сейчас столько же лет, как и в тот ужасный день, попыталась оправдать родителей Рейчел.

— Да хоть Судный День! — хриплым и сдавленным от злости голосом проговорил Луис. Рейчел даже вздрогнула. А Луису вспомнились его студентки-санитарки, которым в первый же рабочий день выпало тяжкое испытание — на их глазах умирал Виктор Паскоу. На следующий день одна из санитарок, коренастая, крепкая — Карла Шейверс, — пришла на работу как ни в чем не бывало, даже Чарлтон поразилась ее спокойствию и хладнокровию. Вторую санитарку в лазарете больше не видели. Луис не винил ее, даже не удивился ее бегству.

А почему, кстати, не было сестры-сиделки в доме Гольдманов? Почему родители ушли, бросив, да, именно бросив восьмилетнюю дочь. Оставили ее один на один с умирающей сестрой, и к тому же, вероятно, повредившейся в рассудке. Почему?! Видите ли, у них великий праздник — Пасха. А изысканной Доре Гольдман так осточертела вонь в доме, что захотелось хоть немного отвлечься. А присматривать за сестрой оставили маленькую Рейчел — косички-хвостики, матроска навыпуск, восемь лет от роду. Ее оставили дома! Ей вонь не надоела! Зачем, спрашивается, каждый год ее отправляли в скаутские лагеря, где суровые, спартанские условия? Да затем, чтобы потом ей легче было выносить все тяготы дома при умирающей, ополоумевшей сестре! Ах, десять костюмчиков для Гейджа, ах, шесть платьиц для Элли. Ах, я оплачу твою учебу в колледже, только оставь мою дочь в покое!.. Но что-то папа Гольдман не размахивал своей жирной чековой книжкой, когда умирала его старшая дочь, а младшая оставалась при ней одна-одинешенька! Что, сукин сын, пожалел денег на сиделку?..

Луис слез с постели.

— Ты куда? — встрепенулась Рейчел.

— Принесу тебе снотворного.

— Но я таблеток не принимаю.

— Сегодня примешь.



Она послушалась и продолжала рассказывать, но уже спокойнее: таблетка делала свое дело.

Сосед приметил ее за деревом. Девочка сидела на корточках и все кричала: «Зельда умерла! Зельда умерла!» Из носа сочилась кровь. И руки, и матроска — все в крови. Сосед вызвал «Скорую помощь», по телефону стал разыскивать старших Гольдманов. Когда кровь остановили, напоили девочку чаем, дали две таблетки аспирина, она вспомнила, что родители, кажется, поехали в гости к мистеру и миссис Каброн — те жили в другом конце города. Питер Каброн служил у Гольдмана бухгалтером.

К вечеру в доме произошли большие перемены. Увезли Зельду. Ее комнату вымыли и продезинфицировали, вынесли всю мебель. Много позже Дора Гольдман обосновалась там со своей швейной машинкой.

В ту же ночь Рейчел начали мучить кошмары. Проснувшись в два часа ночи девочка позвала маму и тут же с ужасом обнаружила, что не может повернуться! Спину пронзила страшная боль. Видно, переворачивая Зельду, Рейчел потянула мышцы. Конечно, в критические минуты, за счет выброса в кровь адреналина, силы удесятеряются, и Рейчел сумела приподнять и перевернуть сестру, правда, усилие было столь велико, что лопнул рукав под мышками.

Конечно, она просто перенапряглась — это яснее ясного, «элементарно, дорогой Ватсон». Для всех и каждого, но не для Рейчел. Она-то не сомневалась, что это посмертная месть Зельды, знавшей, что Рейчел рада ее смерти; ее душа видела, как Рейчел выбежала из дома с криком: «Зельда умерла! Зельда умерла!» — смеясь при этом, а не рыдая от горя. Зельда знала, что ее убили, вот и передала ненавистнице-сестре свою болезнь: менингит спинного мозга. Скоро и Рейчел скрючится и начнет усыхать, потом уже не сможет встать с постели, мало-помалу превратится в такое же страшилище, руки сделаются как птичьи когтистые лапы. Потом станет криком кричать от боли, писать в постель и в конце концов задохнется, подавившись собственным языком. Такова месть Зельды.

Никто не мог разубедить бедняжку: ни мать, ни отец, ни доктор Маррей, определивший легкое растяжение спинных мышц, он строго выговорил Рейчел за плохое поведение (Луис держался другого мнения: не выговорил, а, скорее всего, просто наорал). Дескать, она должна помнить о смерти сестры; и о том, что родители убиты горем; и сейчас не время, как малому дитяте, требовать к себе повышенного внимания. Постепенно боль отступила, и только тогда Рейчел перестала верить в колдовские сестрины чары из потустороннего мира. Поняла она также, что это и не кара Господня за грехи. Но не один еще месяц преследовали ее кошмары по ночам. Рейчел слукавила: на самом деле, страшные сны мучили ее целых восемь лет. Снова и снова на ее глазах умирала сестра, и Рейчел инстинктивно хваталась за спину: все ли в порядке? А потом ей чудилось: вот-вот откроется шкаф, вывалится оттуда Зельда, посиневшая, скрюченная, глаза закатились так, что видны лишь белки, изо рта торчит черный язык, и тянутся когтистые лапы — шарят, шарят во тьме: нужно убить убийцу, затаившуюся в постели с прижатыми к пояснице руками.

Рейчел не пошла хоронить Зельду. И с тех пор никогда не присутствовала на похоронах.

— Что ж ты мне раньше не рассказала, — покачал головой Луис. — Очень многое бы объяснилось.

— Не могла, Лу, — просто ответила она. Ее уже клонило ко сну. — С тех пор для меня смерть — вроде навязчивой идеи.

ВРОДЕ! — хмыкнул про себя Луис. МЯГКО СКАЗАНО.

— Я не могла… перебороть себя. Умом я с тобой согласна, да, смерть естественна, даже порой желанна. Но все пережитое… все, что в сердце…

— Понимаю.

— Когда я поругалась с тобой, понимала ведь, что Элли плачет от осознания смерти, так и должно быть… Но совладать с собой не могла. Прости.

— За что? — Луис нежно погладил ее по голове. — Впрочем, прощаю, если тебе от этого полегчает.

— Представь себе, полегчало, — улыбнулась Рейчел. — Мне сейчас лучше. Будто выплюнула яд, годами отравлявший меня.

— Наверное, так и есть.

Глаза у Рейчел закрылись, но тут же открылись снова.

— Только не вини во всем папу. Пожалуйста. В ту пору им тяжко жилось. Пока Зельда болела, по счетам приходилось астрономические суммы платить, а отцу все не удавалось открыть филиал фирмы в пригороде, потом и основной-то магазин перестал доход приносить. Да к тому же у матери нервы пошаливали, она тоже как полоумная сделалась. Но, как только Зельда умерла, все беды кончились. Жизнь пошла на лад. В экономике начался подъем, папа получил ссуду, и больше мы уже не знали нужды. А надо мной они так тряслись… что ж, и это объяснимо. Ведь больше у них никого не осталось.

— Нет, они просто почувствовали за собой вину!

— Может, и так… Ты не рассердишься, если завтра я приболею и не пойду на похороны, а?

— Нет, дорогая, не рассержусь. — Луис помолчал, потом взял жену за руку. — Можно, я возьму с собой Элли?

Пальцы ее сжались в мужниной ладони.

— Не знаю, право… Мала она еще…

— Но уж с год как знает, откуда дети берутся, — напомнил Луис.

Рейчел закусила губу, уставилась взглядом в потолок.

— Ну, если ты считаешь, что так нужно… если ей это не повредит…

— Иди-ка сюда, ко мне поближе. — И Луис обнял жену.

Так в объятиях мужа она и заснула. Посреди ночи вдруг пробудилась, дрожа всем телом. Луис нежно погладил ее, шепнул на ухо: «Все хорошо, дорогая». И Рейчел снова уснула.

33

— …Ибо мужчина и женщина — что кустик в долине: сегодня цветет, а завтра его бросят в огонь. Быстротечно время людское между началом жизни и ее концом. Помолимся же, братья и сестры…

По такому важному случаю Элли нарядилась в новое синее платьице — глаз не оторвать. Она так резко уронила голову на грудь, что Луис, сидевший рядом, услышал, как хрустнуло в шее. В церкви ей доводилось бывать и раньше, но на панихиде — никогда. Она притихла, присмирела, что так на нее не похоже.

Луису тоже выпала редкая возможность приглядеться к дочери. Нет, не любящим весьма подслеповатым оком (каким он видел и Гейджа), а отстраненно и трезво. Да, перед ним сейчас прямо-таки хрестоматийный эпизод: заканчивается первая значительная стадия развития детской личности, любопытство — движитель детского восприятия — сменяется накоплением и осознанием узнанного, жадным и беспредельным. Даже увидев Джада, такого непривычного в черном костюме и штиблетах на шнурках (иначе как в резиновых сапогах или мягких мокасинах они его не видели), Элли осталась тихой и сосредоточенной.

— Рад, детка, что ты пришла. Уверен, Норме тоже приятно.

Элли подняла на него широко открытые глаза.

Священник, преподобный Лафлин, прочитал молитву, прося Господа призреть рабов своих и даровать им мир и покой. Потом позвал тех, кому нести гроб. Луис приподнялся было с места, но Элли отчаянно вцепилась ему в руку.

— Куда ты, папа? — громко прошептала она.

— Меня позвали, доченька. — На секунду-другую он присел, обнял Элли. — Я должен помочь вынести Норму. Нас четверо: я, двое племянников Джада и брат Нормы.

— А где я потом тебя найду?

Луис взглянул в проход. Трое мужчин и Джад уже стояли подле гроба. Народ стал выходить, кое-кто плакал.

— Жди на крыльце. Я сам к тебе подойду. Договорились?

— Договорились. Только смотри не забудь про меня.

— Не забуду. — Он снова поднялся, и опять Элли потянула за рукав.

— Пап, а пап.

— Что, кисонька?

— Смотри, не урони ее, — прошептала дочь.



Луис подошел к мужчинам, Джад познакомил его с племянниками, оказавшимися на поверку троюродными родичами старика, они приходились внучатыми племянниками отцу Джада. Здоровенные парни лет по тридцать, удивительно похожие друг на друга. Брату Нормы было за пятьдесят, Луис видел, что утрата для него тяжела, но держался он достойно.

— Очень рад знакомству, — сконфуженно поклонился Луис. Кто он? Чужак в чужом семейном кругу.

С ним раскланялись в ответ.

— Как Элли? — спросил Джад, посмотрел в ее сторону, приветливо кивнул. Девочка стояла у выхода и внимательно наблюдала за отцом.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ. ОНА ТОЛЬКО БОИТСЯ, КАК БЫ Я ТОЖЕ НА НЕБО НЕ ВОЗНЕССЯ, подумал Луис и едва сдержал улыбку. Но следом пришли на память другие слова: ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ, и улыбка в душе погасла.

— Отлично! — ответил он и помахал дочке рукой. Она тоже махнула ему и пошла, кокетливо вильнув оборками синего платьица. Да она совсем уже взрослая! Луиса такое открытие неприятно поразило — он даже оцепенел на минуту.

— Ну, все готовы? — спросил один из «племянников». Луис и брат Нормы молча кивнули.

— Вы уж поосторожнее с ней, — сипло проговорил Джад и, понурясь, медленно отошел. Луис зашел слева, сзади оцинкованного гроба, который выбрал для жены Джад. Взявшись за поручни, медленно понесли Норму к выходу — навстречу холодному, первофевральскому солнцу. Кто-то, скорее всего церковный сторож, посыпал уже утоптанный снег золой. При дороге, пофыркивая и попыхивая белым парком, дожидался автокатафалк.

Рядом стояли глава похоронного бюро и его здоровяк сын, готовые прийти на помощь, случись кому оступиться или упасть в обморок. С ними был и Джад. Он придирчиво следил, как гроб медленно вползает во чрево катафалка.

— До свидания, Норма, — проговорил он и закурил. — До скорого, старушка моя!

Луис поддержал старика за плечи с одной стороны, с другой — брат Нормы, невольно оттеснив похоронных дел мастера и его сына. Здоровяки племянники (или внучатые, троюродные, в общем, самые-самые) уже отчалили, сочли, что обязанности свои они выполнили — тащить и погружать на катафалк гроб. Выросли они вдалеке от стариков. Норму знали больше по фотографиям да по двум-трем «визитам вежливости»: выпить пивка с Джадом, отведать стряпню Нормы, терпеливо выслушать истории о временах далеких и неведомых, отмечая, что даже в ту доисторическую пору, оказывается, люди тоже мыли и до блеска надраивали машины, играли в шары, даже смотрели с друзьями по телевизору боксерские поединки. Но вот званый вечер подходил к концу, и гости, облегченно вздохнув, откланивались.

Джад для семьи был осколком прошлого, этаким астероидом: оторвался от планеты и несется прочь, все меньше и меньше — едва разглядеть, все дальше и дальше в былое. Фотографии в альбоме. Рассказы старика в душной, жарко натопленной гостиной. Но сами-то гости не старики. Их не мучает артрит. У НИХ кровь исправно бежит по жилам. Прошлое неслось мимо них, иногда они лениво придерживали его, разглядывали и равнодушно отпускали. Что им человеческое тело? Всего лишь конверт, в который Господь запечатывает свое послание Вселенной, душу человека — так учат многие церкви. Ну, а оцинкованный гроб призван и конверт сохранить, и послание. Хотя для этих молодых людей прошлое — послание давно прочитанное — нужно отложить в сторону, чтоб не мешало.

БОЖЕ, СПАСИ ПРОШЛОЕ! — взмолился Луис.

Его бросило в дрожь при мысли, что наступит день и его собственные внуки воззрятся на него как на ЧУЖОГО — с головы до пят. И неважно, что это и его плоть и кровь, дети его детей, если, конечно, у Элли и Гейджа будет потомство, и он, Луис, доживет до той поры. Да, вот так меняется представление о прошлом и настоящем, так приходят в упадок семейные узы, а со старых фотографий смотрят совсем юные лица.

БОЖЕ, СПАСИ ПРОШЛОЕ! — снова взмолился он и еще крепче обнял старика. В изножье гроба положили цветы, и задняя дверца катафалка автоматически опустилась. Луис вернулся за дочкой к церкви, и вдвоем они пошли к своей машине. Луис крепко держал девочку за руку: неровен час — поскользнется, туфельки у нее новые, на кожаной подошве. Одна за другой, урча моторами, машины разъезжались.

— А почему у них фары горят? — с тихим удивлением спросила Элли. — Ведь сейчас и так светло.

— Это, малышка, в честь покойной. — И Луис включил фары своей машины. — Поехали!



Наконец-то! Они едут домой, похороны — позади. Собственно, не похороны, а лишь панихида в церкви у Горы Надежды. А земле Норму предадут лишь по весне, когда выроют могилу на кладбище. Элли вдруг ударилась в слезы.

Луис удивленно, не без тени тревоги, посмотрел на дочь.

— В чем дело, родная моя?

— Не будет больше печенья, — сквозь слезы сказала Элли. — У нее самое вкусное овсяное печенье было… и больше не будет… Потому что она умерла. Пап, ну почему люди непременно умирают?

— Не знаю даже, — смутился Луис. — Может, чтоб новым людям место освободить, тем, кто подрастает, ну, вот как ты или Гейдж.

— Ни за что не выйду замуж! Ни за что не рожу детей! — решительно заявила кроха. — Тогда и не умру! Это так ужасно! Так ди-и-и-ко!

— Но со смертью кончаются и страдания, — спокойно возразил Луис, — я врач и вижу, как люди мучаются. Невыносимо изо дня в день видеть их мучения. Поэтому я и перешел в университетский лазарет. Молодые, конечно, тоже болеют… им тоже бывает плохо, но с настоящими страданиями их болезни не сравнить. — Луис помолчал. — Поверь, малышка, в старости людей смерть уже не так страшит, не кажется ужасной или дикой, как тебе. А перед тобой долгая-предолгая жизнь.

Элли уже не плакала, лишь всхлипывала, а вскоре и совсем успокоилась и даже спросила, нельзя ли включить радио. Луис кивнул, и дочка тут же поймала песню популярного ансамбля «Этот старый дом», принялась подпевать. А дома стала увлеченно рассказывать матери о похоронах. Рейчел — молодец, выслушала дочь спокойно, с пониманием и сочувствием… только вот лицом была бледнее обычного да и задумывалась то и дело о чем-то своем.

Элли спросила, умеет ли мама печь овсяное печенье.

Рейчел словно дожидалась этого вопроса: тут же отложила вязанье, встала.

— Хочешь, сейчас напечем?

— Ура! — обрадовалась Элли. — Честное слово, прямо сейчас?

— А что нам мешает? Пусть только наш папа с Гейджем посидит часок.

— Посижу с удовольствием, — откликнулся Луис.



Вечером он просмотрел медицинский журнал, сделал несколько пометок. Снова всколыхнулся старый, как мир, спор: в каких случаях накладывать швы, и как они должны заживать. Поистине, тесен мир хирургов. Обе спорящие стороны кивают на природу, и к соглашению им не прийти, свои взгляды и психологию не переделать.

Луису захотелось тем же вечером написать бунтарское письмо: точка зрения автора статьи неубедительна; приведенные примеры — лишь частные случаи, и не стоит обобщать; а само исследование грешит серьезнейшими, если не преступными, недочетами. Короче говоря, Луис преисполнился решительности ниспровергнуть наглого автора, причем непринужденно и остроумно. Он начал рыться в книжном шкафу в поисках монографии Траутмена «Лечение ран». Но тут заслышал на лестнице шаги Рейчел.

— Ты спать собираешься, Лу?

— Немного погодя. — Он оглянулся на жену. — Все в порядке?

— Да, дети уже спят.

— Они-то спят, а вот ты почему-то не спишь. — И взглянул на Рейчел пристальнее.

— Не беспокойся за меня, Лу. Я просто сидела и читала.

— Честное слово? Не лукавишь?

— Честное-пречестное, — Рейчел улыбнулась. — Луис, до чего же я тебя люблю!

— И я тебя. — Он снова бросил взгляд на книги, и, конечно же, на самом виду оказался Траутмен! Луис взялся за солидный том.

— Пока вас не было, Чер крысу притащил, — продолжала Рейчел и попыталась беспечно улыбнуться. — Фу, такая мерзость!

— Да, незадача, — сконфуженно пробормотал Луис, боясь тоном выдать свою вину. — Тяжело тебе пришлось?

Рейчел уселась на ступеньки. Во фланелевом розовом халатике, без краски и помады, с собранными в хвостик волосами, она казалась маленькой девочкой.

— Я, конечно, ее выбросила. Но, знаешь, кота мне пришлось шлангом от пылесоса отгонять. Не отходил, понимаешь от… от трупа. Даже рычал на меня. Не шипел, а именно рычал! Такого в жизни не было! Он изменился в последнее время. Как по-твоему, Луис, у него с головой все в порядке?

— Надеюсь, что в порядке, но, если хочешь, свожу его к ветеринару, — деланно спокойно ответил Луис.

— Да, ладно, обойдется. — И с неприкрытым желанием взглянула на мужа. — Может, все-таки пойдем спать? Я понимаю, ты работаешь, но…

— О чем речь! — Луис тут же вскочил на ноги, будто и не делом занимался, а просто валял дурака. Да и впрямь какое ж это дело? Ну, не напишет он язвительного письма, и только. Конечно, завтра его поглотят новые, более важные заботы. А, может, все-таки он покорился жене, потому что чувствует себя виноватым из-за крысы? Из-за «мерзкой», наверняка изодранной Чером в клочья крысы: кишки наружу, голова скорее всего откушена. Да, все-таки из-за вины. В крысе повинен только он. — Конечно, пошли спать! — И выключил свет.

Уже на лестнице он обнял жену… В постели он ласкал ее жарко и страстно, но даже в те минуты прислушивался к стонам ветра за подернутым инеем окном, думал о Чере, некогда дочкином баловне, теперь же — его собственном кресте. Где-то он сейчас? Рыщет, поди, или охотится. Да, твердо мужское сердце, тверже камня, вспомнилось ему. А ветер все стонал, выл, рычал, и где-то совсем недалеко Норма Крандал, некогда вязавшая сыну и дочке одинаковые шапочки, лежит теперь в оцинкованном гробу на каменном постаменте в склепе у Горы Надежды. И белоснежная вата, которую человек из похоронного бюро насовал ей за щеки, сейчас, наверное, уже почернела.

34

Элли исполнилось шесть. Вернулась из школы в тот день в бумажной шапке набекрень, с пачкой своих портретов (ее друзья нарисовали как могли, на лучшем дочка смахивала на довольно-таки приветливое огородное пугало) и сетованиями, как на переменах ей надирали уши. Эпидемия гриппа прошла. Двоих студентов пришлось отослать в медицинский центр в Бангоре, а доктор Шурендра Харду спас жизнь одному первокурснику с расчудесной фамилией Угробилл. Состояние его было плачевным, парня дергали судороги.

Рейчел невинно увлеклась молодым блондином-упаковщиком из большого продовольственного магазина и как-то ночью, мурлыкая, поддразнила Луиса: дескать, у того парня судя по тому, как спереди бугрятся джинсы, о-го-го какие достоинства. Но тут же пошла на попятный: «Наверное, бумага подложена». «А ты пощупай да дерни посильнее, — предложил супруг. — Если заорет, значит, все без обмана». Рейчел смеялась до слез.

Скудные холодные февральские дни сменились слякотными мартовскими: появились лужи, потом гололед, рытвины на дорогах и восхитительные знаки предупреждения. Боль утраты, тоска по жене, резавшие поначалу Джада Крандала ножом, утихли. Психологи утверждают, что по-настоящему горевать человек начинает через три дня после смерти близкого. И душевная боль не отпускает месяц, а то и все полтора. Выходцы из Новой Англии называют это «студеной порой». Но проходит время. Настроение меняется, одно наслаивается на другое, как радуга. Боль светлеет, отходит, сменяется печалью, печаль размывается до воспоминаний. Перемена эта не быстрая, может занять от полугода до трех лет, и все в пределах нормы.

Промелькнула первая стрижка Гейджа. А когда Луис увидел, что отрастающие волосы много темнее прежних, хоть и пошутил вслух, но в душе взгрустнул.

Пришла весна, и бег времени, казалось, приостановился.

35

Последний счастливый день в жизни Луиса Крида пришелся, по его собственному мнению, на 24 марта 1984 года. Незримым лезвием гильотины нависли грядущие беды — оставалось меньше двух месяцев. Но даже и не случись всего ужасного впоследствии, Луис бы навсегда запомнил этот день. Удивительно хороший, добрый день, с утра и до вечера. Таких дней в жизни выпадает немного, не больше месяца наберется, в лучшем случае. Похоже, Господь Бог по безграничной мудрости своей щедрее раздает боль и лишения.

То была суббота. Луис сидел с Гейджем, а жена и Элли уехали за продуктами вместе с Джадом на его старой развалюхе пятьдесят девятого года выпуска. Машина Кридов была в исправности, но очень уж хотелось ублажить старика — такой компании он искренне рад. Рейчел сто раз спросила, справится ли Луис с Гейджем, и сто раз Луис отвечал, что, конечно, справится. Он был рад выпроводить жену. После долгой зимы в четырех стенах ей просто необходимо почаще выбираться из дома. Раньше, бывало, она все время куда-то рвалась, ей не сиделось на месте. Сейчас же, думалось Луису, ее непоседливая натура стреножена, а это до добра не доведет.

Гейдж, поспав после обеда, проснулся часа в два не в духе, начал капризничать. Луис, как умел, старался развлечь сына, но Гейджа ничто не радовало. Но то были еще цветочки. Противный мальчишка еще и обкакался, причем наложив, на удивление, огромную кучу. Но удивился Луис другому: в этой куче обнаружил он синий стеклянный шарик — у Элли таких много. Как только малыш не подавился! Все: стеклянных шариков он больше не увидит. Что бы ни попало к нему в руки, малыш тут же тянул в рот. Спору нет, решение похвальное, но, увы, настроение Гейджа не поправившее.

Луис прислушивался к резкому, по-весеннему порывистому ветру, по небу неслись облака, и соседское поле то высвечивалось лучами солнца, то закрывалось хмурой тенью. Луис вспомнил: месяца полтора назад он купил большой воздушный змей, «ястреб», возвращаясь домой из университета. Нашлась бы только бечева. Есть, вспомнил!

— Гейдж! — позвал он.

Сын отыскал под диваном зеленый карандаш и преспокойно черкал в любимой книжке Элли. ВОТ ИЗ-ЗА ТАКОГО МЕЖДОУСОБНЫЕ ВОЙНЫ И РАЗГОРАЮТСЯ! Луис улыбнулся: что ж, если дочка начнет сокрушаться об испорченной книге, он тут же покажет ей сокровище, найденное в экскрементах Гейджа.

— Чо! — откликнулся смышленый ребенок. Он уже говорил достаточно связно и осмысленно. Почти что гением растет, возгордился Луис.

— Хочешь гулять?

— Хочь гуять! — радостно кивнул малыш. — Хочь гуять! Где тапи, па? — что в переводе с гейджинского языка означало: «Где мои тапочки, папа?»

Луиса часто поражала речь Гейджа, и отнюдь не милым воркованием. Все детишки, по его разумению, говорят точно иностранцы, которые учат чужой язык бестолково, но занятно. Ведь детям даются любые звуки, характерные для любого языка: и французская картавость — камень преткновения для начинающих взрослых студентов; и гортанные всхлипы-всхрипы австралийских аборигенов; и тяжелые, резкие немецкие согласные. Но начинают учить английский, и все их врожденные способности исчезают. И в который уже раз Луис подмечал: в детстве не столько приобретают навыков, сколько теряют.

Нашлись «тапи» Гейджа… конечно же, под диваном. С этим у Луиса было связано еще одно наблюдение: в семьях с малыми детьми все поддиванье обретает сверхъестественную силу, как магнитом притягивает нужные и ненужные предметы: пустые пузырьки, тесемки и застежки от малышовых одежек, детские журналы и книжки, богатые россыпи некогда вкусных кусков и кусочков.

Но куртки Гейджа под диваном не оказалось, она отыскалась на лестнице. Зато шапки с козырьком — как у бейсболистов из команды «Красные гетры» — нигде не найти. А без нее Гейдж отказывался идти гулять. Как ни странно, она висела на месте в шкафу, куда, естественно, Луис заглянул в последнюю очередь.

— Мы куда, па? — Гейдж с готовностью ухватил отца за руку.

— На поле к соседке, миссис Винтон, — объяснил Луис. — Будем змея запускать.

— Змея? — насторожился Гейдж, услышав незнакомое слово.

— Тебе понравится. Погоди-ка минутку.

В гараже Луис взял связку ключей, отпер маленькую кладовку, включил свет, быстро отыскал «ястреба», в коробке, нераспакованного, с ярлыками на крышке. Купил его Луис еще в феврале, когда душа так чаяла надежды.

— Па! — требовательно крикнул Гейдж, что переводилось как: «Чего ты там копаешься, папа?»

— Змея ищу. — Луис вытащил его из коробки, развернул, расправил большие полутораметровые крылья гибкого пластика. Насадил на бледную тощую голую шею «ястреба» маленькую клювастую голову с выпуклыми, налитыми кровью глазами.

— Тица! — закричал Гейдж. — Тица!

— Верно, сынок, это птица, — кивнул Луис, пристегнул к хвосту «ястреба» конец бечевки, ухватил весь моток и, уже выходя, оглянулся и повторил: — Тебе понравится, вот увидишь!



Гейджу и впрямь понравилось.

Они пошли на поле к миссис Винтон, и Луис лихо запустил «ястреба» в ветреное мартовское небо. Последний раз он пускал змея… — не может быть! — двенадцатилетним пареньком. Значит, без малого двадцать лет назад! С ума сойти!

Соседка, миссис Винтон, почти что ровесница Джада (правда, далеко не такая крепкая), жила в кирпичном доме за полем, но выходила редко. К дому подступал лес, в котором таилось Кошачье кладбище, а за ним — могильник индейцев-микмаков.

— Па, змей итит! — крикнул Гейдж.

— Смотри смотри! — радостно засмеялся Луис, так быстро разматывая бечевку, что она обжигала руку. — Каков наш «ястреб», а? Красавец!

— К’асавец! — подхватил сын и тоже засмеялся.

Из-за пухлой весенней тучки выглянуло солнце, и сразу потеплело. Луис и малыш стояли на жухлой, некошеной с лета траве, радуясь переменчивому мартовскому солнышку, любуясь парящим в небе «ястребом»: ветер парусом надувал его крылья и увлекал все выше. Луису, как и в детстве, казалось, что он тоже уносится ввысь, парит над землей, и внизу перед ним расстилается земля, какой ее видят, наверное, даже во сне картографы: белый прямоугольник поля с серыми пятнами прошлогодней травы в проталинах, слева и справа — каменная стена, спереди — черной полоской дорога, за ней долина. Вот что видел «ястреб» зоркими, налитыми кровью глазами. Еще он видел свинцово-серую реку с крапинками льда, а за ней — окрестные городки: Хемпден, Ньюберг, Уинтерпорт, где в доке, наверное, зимует корабль. Еще он видел завод в Бакспорте, над которым клубился дым, а за ним, пожалуй, уже край земли — там о скалистый берег били волны Атлантики.

— Ты посмотри, посмотри, как летит! — кричал Луис.

Гейдж так запрокинул голову, что едва не упал навзничь. Широченная улыбка не сходила с его лица. Он все махал и махал величавому «ястребу», не сводя с него глаз: ветер кружил змея в замысловатом танце, по полю бежала его большая тень. Луис намотал бечевку на кулачок Гейджа, и тот с удивлением смотрел себе на руку, которую тянуло, толкало, тащило вверх.

— Чо! — выразил он свое отношение.

— Теперь тебе вести «ястреба», — пояснил отец. — Твой змей, тебе им и управлять!

— Гейдж уп’авлять? — спросил малыш скорее себя, нежели отца и попробовал дернуть бечевку. Змей послушно кивнул ему с неба. Гейдж дернул посильнее. Змей резко нырнул к земле. Отец и сын рассмеялись. Свободной рукой малыш поймал отцовскую ладонь. Так, рука об руку, они и стояли посреди соседского поля, любуясь «ястребом».

Этой минуты Луису не забыть вовек. Будто вернулось его детство, и он — одно целое с парящим воздушным змеем. Сейчас же он слился с душой сына и смотрел на белый свет глазами малыша: огромный, сияющий мир, огромное, необозримое поле миссис Винтон, огромное, бездонное небо, где в недосягаемой вышине парит змей, а в руке живым нервом трепещет тугая бечевка, а ветер вьется-вьется вокруг него и ерошит волосы.

— Змей итит! — крикнул Гейдж отцу, тот обнял сына, поцеловал в разрумянившуюся щеку.

— Как же я люблю тебя! — не удержался он, впрочем, с глазу на глаз такое признание уместно.

А Гейдж, не подозревавший, что жить ему осталось меньше двух месяцев, смеялся до упаду от радости.

— Змей итит! Па, змей итит!



Они были еще на поле, когда вернулись Рейчел и Элли. Луис очень обрадовался жене и дочке. «Ястреб» парил теперь так высоко, что виделся с земли лишь неясными очертаниями — его отпустили на всю бечевку и вверили Элли. Но бечевка тут же вырвалась из рук, и девочка бросилась ее догонять. Луис покатился со смеху. Элли успела ухватить катушку вовремя: бечева размоталась до конца.

Странно: собралась вся семья, и что-то изменилось. Луис с охотой пошел домой минут через двадцать, когда Рейчел сказала: «Довольно Гейджу на ветру студиться!»

Бечеву смотали, змей, хотя и не хотел покидать небеса, сдался. Луис захватил черного, грозноокого «ястреба» под мышку и посадил в кладовку — жить ему в неволе до следующего полета.

Гейдж проголодался и на ужин съел огромную тарелку запеченных в тесте сосисок с фасолью. Потом Рейчел пошла укладывать его спать, а Луис выговорил дочери, оставшись с нею с глазу на глаз, чтоб не разбрасывала где попало стеклянные шарики. В другой раз Луису, может, пришлось бы и наорать, ибо на критику дочь порой отвечала пренебрежительно, а то и дерзко, ошибки свои она зачастую не признавала, и Луиса это приводило в бешенство. Но в тот день он явно благодушествовал, да и у Элли хватило ума не перечить отцу. Она просто пообещала впредь не раскидывать свои стеклянные драгоценности и пошла вниз: по субботам ей до половины девятого разрешалось смотреть телевизор. ВОТ ОДНОЙ ЗАБОТОЙ МЕНЬШЕ. ТАКОЙ РАЗГОВОР ДОЧКЕ ТОЛЬКО НА ПОЛЬЗУ. Да, не предполагал Луис, что беду принесут не стеклянные шарики, не колючий весенний ветер, а большой грузовик из Оринко и коварное шоссе…

Как и предупреждал Джад, беда может накатить к лету.



Минут через пятнадцать после того, как Рейчел уложила Гейджа, поднялся наверх и Луис. Малыш еще не спал. Он посасывал молоко из бутылочки и задумчиво смотрел в потолок.

Луис приподнял его ножонку, чмокнул в пятку.

— Покойной ночи, Гейдж!

— Змей итит! — откликнулся тот.

— Летел наш змей, ох как красиво летел, верно, — кивнул Луис и вдруг почувствовал, как на глаза навернулись слезы. — Прямо в небо, высоко-высоко!

— Пьямо в небо, соко-соко! — эхом отозвался малыш, перевернулся на бок, закрыл глаза и тут же уснул. Вот так!

Луис, уже выходя, с порога обернулся и поймал взгляд светящихся во тьме шкафчика желто-зеленых глаз. Дверца была приоткрыта. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, губы брезгливо дернулись. Он распахнул дверцы шкафа.

ЭТО ЗЕЛЬДА ТАМ ПРИТАИЛАСЬ, И ЧЕРНЫЙ ЯЗЫК ВЫВАЛИЛСЯ ИЗО РТА.

Конечно, это оказался всего лишь кот. Увидев Луиса, он выгнул спину дугой, точь-в-точь, как черный кот с открытки, посвященной Ведьмину дню. Чер грозно зашипел, ощерился. Зубы белые, острые как иглы.

— Пшел вон! — шепотом приказал Луис.

Кот не шевельнулся, лишь снова зашипел.

— Пшел вон, говорю! — Он схватил первую попавшую под руку игрушку Гейджа — бордовый пластмассовый паровоз, казавшийся кровавым в неярком свете, — замахнулся, но Чер и не думал двигаться. Лишь отчаянно зашипел.

Не раздумывая, Луис запустил паровозом в кота, не на шутку рассердившись и испугавшись: вдруг кот останется, не убежит, затаится в темном чреве шкафа.

Паровозик угодил Черу прямо в лоб. Кот противно мяукнул, ударился бежать, явив на ходу уже привычную неуклюжесть: ткнулся в дверь, шарахнулся в сторону, едва не упал.

Гейдж заворочался, что-то пробормотал, перевернулся на спину и затих. Луис почувствовал дурноту. На лбу капельками проступил пот.

— Что там, Луис? — тревожно спросила снизу Рейчел. — Гейдж из постельки не вывалился?

— Нет, нет. С ним все в порядке. Это Чер игрушки на пол свалил.

— А, ну это не беда.

Луис чувствовал, что страх его — пусть глупый, необоснованный, — сродни тому, заметь он гадюку или крысу у постели сына. Да, да, глупый, да, да, необоснованный. Но кот так шипел на него из темного шкафа…

(ЧТО, И ВПРАВДУ ЗЕЛЬДА… И ВПРАВДУ ЗЕЛЬДА… И ВПРАВДУ ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ?)

Луис ногой поддел и закинул в шкафчик разбросанные игрушки, закрыл, щелкнул задвижкой. Подумав, запер — сверху и снизу — каждую дверцу. Подошел к постели сына. Гейдж во сне сбросил одеяльце к ногам. Луис расправил его, укрыл сынишку и долго-долго смотрел на него.

Часть вторая

ИНДЕЙСКИЙ МОГИЛЬНИК

«Иисус, пришед (в Фифанию), нашел, что он (Лазарь) уже четыре дня в гробе… …Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой; но и теперь знаю, что, чего Ты попросишь у Бога, даст тебе Бог. Иисус говорит ей: Воскреснет брат твой». (Евангелие от Иоанна, гл. XI: 17, 21, 22, 23) …«Раз-два, горе не беда!»… (Из популярной песни)
36

Не правы те, кто утверждает, будто ужасу человеческому есть предел. Напротив, темный кладезь зла всегда видится нам бездонным. Волей-неволей, приходится признать, что наш опыт учит: страх порождает страх, зло — новое зло, случайная беда вырастает в закономерность, и вот уже все вокруг — ужас и мрак. Самый, пожалуй, пугающий для человеческого разума вопрос в том, сколько долго он (то бишь разум) может противиться страшному, сохраняя трезвость и твердость. Ибо за критической чертой происходит самое непредсказуемое и нелепое. Например, ужас вдруг представится чрезвычайно забавным. С одной стороны, это, быть может, последняя попытка разума спастись, с другой — его полная и безоговорочная капитуляция. Да, в такую минуту чувство юмора выходит на первый план.

К таким заключениям пришел бы Луис Крид, будь он в состоянии мыслить разумно семнадцатого мая после похорон сына, Гейджа Уильяма Крида. Но разум отказал ему еще накануне, во время церемониального прощания с сыном: Луис подрался со своим тестем, что само по себе ужасно. Но последствия оказались еще ужаснее: после этой сцены хрупкое самообладание Рейчел разбилось вдребезги, она впала в истерику, ее пришлось вывести из зала, где в закрытом гробу покоился Гейдж. Прямо в коридоре доктор Шурендра Харду сделал ей укол, и она затихла.

Лишь по иронии судьбы или, скорее, по ее злой прихоти стала Рейчел свидетельницей столь безобразной сцены. Надумай Луис Крид и Ирвин Гольдман подраться во время утренней прощальной церемонии (с 10 до 11.30 утра), а не на дневной (с 2 до 3.30), Рейчел бы и не узнала об этом. Ее просто не было в ритуальном зале, не нашлось сил прийти. Она осталась дома с Джадом и Стивом Мастертоном. Не окажись рядом друзья, неизвестно, выдержал бы Луис два страшных дня.

Его счастье — и счастье жены с дочкой, — что Стив оказался рядом, ибо Луис на некоторое время утерял всякую способность решать и действовать. Так, он не догадался сделать жене укол, чтобы приглушить ее горе; он не заметил, что утром она собралась на прощальную церемонию в домашнем халате, застегнув его вкривь и вкось. Волосы она забыла вымыть и расчесать. Глаза запали, взгляд сделался пустым, щеки провалились, не лицо, а мертвый череп. Кожа посерела и обвисла. За завтраком жевала поджаренный хлебец, забыв намазать маслом, и бросала время от времени короткие, лишенные смысла фразы. Вдруг вспомнила о каких-то вещах, которые Луис собирался купить три года назад.

Он лишь кивал и продолжал молча жевать овсянку, «шоколадных медвежат», любимый сорт сына. Сегодня Луису хотелось есть именно это. По правде говоря, от «медвежат» его чуть не тошнило, но он упрямо поглощал их, подчиняясь необъяснимому желанию. Он надел лучший свой костюм — темно-серый, черного у него не было, побрился, вымылся, тщательно причесался. И выглядел настоящим щеголем, если бы не потерянный и потухший взгляд.

Элли сидела за столом в джинсах и желтой рубашке. Рядом она поставила фотографию — увеличенный портрет Гейджа, сделанный Рейчел новым фотоаппаратом, подаренным детьми и мужем, Гейдж улыбался из недр глубокого капюшона, сидя на санках, которые везла сестренка. Она с улыбкой глядела на брата.

Элли молча, без объяснений поставила фотографию подле себя.

Луис не глядел ни на дочь, ни на жену, да и погляди он на них, вряд ли бы понял их состояние. Механически глотая овсянку, он снова и снова, как киноленту, мысленно прокручивал трагедию, внимательно вглядываясь в каждый кадр. Только всякий раз в этом «кино» он виделся себе более проворным и удачливым. И все оканчивалось счастливо, и Гейдж получал лишь шлепок за непослушание.

За близкими Луиса присматривал Стив Мастертон. Он не пустил Рейчел на утреннее «прощание» (собственно, прощались с закрытым гробом. Открой его, думалось Луису, и всех прощающихся с воплями ужаса как ветром сдует), а Элли вообще наказал сидеть дома. Рейчел все порывалась пойти, а дочь молча смирилась, так и осталась задумчиво сидеть за столом с фотографией в руках.

Стив догадался сделать Рейчел успокоительный укол, а Элли дал ложку прозрачной микстуры. Обычно девочка противилась любому лекарству — хныкала, морщилась. Сейчас же безропотно послушалась Стива и к десяти утра уже спала в постели, все сжимая в руке фотографию. Рейчел сидела перед телевизором, уставясь на экран: шло «Колесо фортуны». На вопросы Стива она отвечала не сразу и невпопад. Очевидно, укол подействовал, во взгляде пропала внутренняя сосредоточенность, как у тихо помешанной, напугавшая распорядителя похорон — он заглянул к Кридам в начале девятого.

Всю подготовку к похоронам взял на себя Джад. Делал он все так же спокойно, уверенно и споро, как и три месяца назад. Когда Луис уже выходил из дома, Стив Мастертон отозвал его в сторону.

— Если к полудню Рейчел оправится, я приведу ее в ритуальный зал.

— Ладно…

— К тому времени укол уже не будет действовать. А мистер Крандал согласился посидеть с Элли дома.

— Хорошо…

— Поиграет с ней в «Монополию» или еще как.

— Угу…

— А если…

— Сойдет…

Стив замолчал. Они стояли в гараже — любимом пристанище кота. Сюда приносил он добычу: задушенных птиц и крыс. Во всяком случае, тех, о которых Луису известно, тех, что, так сказать, на его совести. А за порогом — солнечный майский день, прямо по дороге прыгает малиновка, спешит по какому-то важному делу.

— Луис, вам сейчас нужно взять себя в руки, — сказал Стив.

Тот взглянул на него вопрошающе, не понимая, о чем речь. Луис и впрямь не понял ничего из того, что сказал Стив. Все думал: окажись он чуточку проворнее, сына удалось бы спасти. А слова, сейчас долетавшие до ушей, не задерживались, не откладывались в сознании.

— Возможно, вы не заметили, — продолжал Стив, — Элли все время молчит. А Рейчел в таком потрясении, что, похоже, у нее нарушилась ориентация во времени.

— Вы правы! — почему-то с особой выразительностью отрезал Луис. С чего бы?

Стив положил ему руку на плечо.

— Лу, вы нужны сейчас жене и дочке как никогда прежде. И, надеюсь, таких минут вам больше не выпадет… Конечно, я могу сделать вашей супруге еще укол, но… поймите, Луис, вы должны сами… О, Господи, беда-то какая!

Луис почти с испугом заметил, что Стив плачет.

— Да, конечно, — сказал он, а перед глазами у него по зеленой лужайке к дороге бежал Гейдж. На окрики взрослых он не обращал внимания, напротив, это лишь добавляло азарта — убежать от мамы-папы. Но вот Луис и Рейчел пустились вдогонку, Луис, конечно, сразу обогнал жену, но сынишка еще очень далеко. Малыш восторженно хохотал: ведь его не может догнать даже папа! Расстояние меж ними сокращалось, но очень медленно. Малыш проворно семенил по пологому склону — лужайка выводила прямо на шоссе. Луис молил Бога, чтобы малыш упал — второпях детишки ВСЕГДА падают, они еще не умеют уследить за своими быстрыми, но нетвердыми ножонками. Годам к семи научатся. Господи, сделай так, чтобы Гейдж упал, молил Луис. Пусть расквасит нос, пусть разобьет голову — не беда, наложим швы. Ведь где-то совсем недалеко уже порыкивает огромный грузовик с завода в Оринко. В отчаянии Луис выкрикнул имя сына (не окликнул, а именно выкрикнул!), надеясь, что тот поймет: все, игра кончилась, и мальчонка, похоже, услышал и замедлил бег. До него, кажется, дошло, что когда играют, так не кричат, но враз остановиться не мог и еще несколько времени бежал по инерции. А грузовик все ближе, рык обратился ревом, заполнившим все вокруг. Луис рванулся вперед, в далеком прыжке распластавшись над землей, точно огромный воздушный змей над еще заснеженным полем миссис Винтон в тот незабвенный мартовский день. Луису даже почудилось, что ногтями он царапнул по светлой курточке Гейджа, но еще один шаг — и сын оказался на шоссе, ослепительно сверкнул хромированный радиатор грузовика, пронзительно ахнул гудок… и все это случилось в субботу, три дня назад.

— Не бойтесь, со мной все в порядке, — сказал он Стиву. — Простите, мне пора.

— Луис, соберитесь с силами, это важно не только вашей семье, но и вам, — Стив вытер слезы рукавом пиджака, — нужно жить дальше, как бы горько ни было. Другого выхода нет. Во всяком случае, еще никто не придумал.

— Верно, — кивнул Луис, и все снова повторилось перед глазами: зеленый луг, бежит Гейдж, он, Луис, догоняет сына. Только на этот раз цепляет-таки за рукав и все кончается совсем по-другому.



Во время драки в ритуальном зале Элли сидела дома и играла с Джадом Крандалом в «Монополию», бездумно переставляя фишки. Когда выпадал ее ход, она бросала игральную кость одной рукой, в другой крепко держала все ту же фотографию: Гейдж улыбается, сидя на санках, а она подталкивает сзади.

Стив Мастертон решил, что у Рейчел достанет сил показаться на прощальной церемонии днем. Впрочем, он горько об этом пожалел, увидев, как все обернулось.

Утром в Бангор прилетели родители Рейчел и остановились в гостинице. Старик Гольдман четыре раза звонил дочери, но Стив Мастертон был непреклонен, а в четвертый раз едва не нагрубил. Ирвин Гольдман во что бы то ни стало хотел приехать к дочери. Никакие силы ада не остановят его! Он обязан поддержать дочь в трудную минуту — таковы были его доводы. Стив растолковал ему, что Рейчел нужно собраться, выйти из шока, чтобы присутствовать днем в ритуальном зале, поэтому сейчас ей дорога каждая минута покоя. Про «силы ада» он ничего определенного сказать не берется, зато знает наверное, что есть один сослуживец Луиса, который остановит и не впустит в дом Кридов любого! Во всяком случае, до тех пор, пока Рейчел — по своей, разумеется, воле — не появится в ритуальном зале. А потом, добавил Стив, он с радостью переложит все заботы и хлопоты на родственников. Пока же Рейчел лучше побыть одной.

Старик наорал на Стива, обругал последними словами (правда, на идише) и бросил трубку. Стив даже изготовился встретить незваного гостя, но Гольдман, очевидно, решил обождать. К полудню Рейчел немного оправилась. Все-таки чувство времени не оставило ее. Она пошла на кухню проверить, найдется ли из чего делать бутерброды или какую другую закуску. После прощания с Гейджем люди, возможно, придут с соболезнованиями к ним домой. Она вопросительно взглянула на Стива, и тот кивнул.

Ни колбасы, ни отварного мяса в холодильнике не оказалось. Зато нашлась индейка. Рейчел вынула ее, чтобы разморозить. Через минуту на кухню заглянул Стив. Рейчел все так же стояла у раковины, где лежала индейка, и плакала.

— Полноте, Рейчел.

Она подняла глаза на Стива.

— Гейдж так любил индейку, особенно белое мясо. Неужто ему уже никогда не полакомиться?!

Стив велел ей идти переодеваться (последнее испытание на готовность). Рейчел вышла в скромном черном платье с пояском, с маленькой черной сумочкой (больше подходящей вечернему туалету, отметил Стив). Но в целом все в порядке. С чем согласился и Джад.

Стив отвез ее в город. Сам остался в фойе вместе с Шурендрой Харду, проводил Рейчел взглядом: она, казалось, бесплотным духом парила над проходом к усыпанному цветами гробу.

— Ну, как там у них? — тихо спросил Шурендра.

— Хуже не придумать, — выдавил из себя Стив. — А как, по-вашему, бывает в такие минуты?

— Да, согласен: хуже не придумать. — И Шурендра тяжело вздохнул.



Злоключения начались еще утром: Ирвин Гольдман отказался пожать руку зятю. На людях Луис поневоле расстался с навязчивыми видениями и начал внимательнее относиться к происходящему. Он сделался мягким и послушным (у горя бывают и такие оттенки), что так на руку распорядителям похорон, стремящимся обставить все повыразительнее. Луиса, как манекена, водили меж гостей, он здоровался, выслушивал соболезнования.

А в фойе разрешалось покурить, отдохнуть на мягких стульях, которые, казалось, только что привезли с распродажи имущества разорившегося английского мужского клуба с давними старомодными традициями. Около двери в ритуальный зал стояла на высокой ноге черная табличка, на которой золотом значилось: ГЕЙДЖ УИЛЬЯМ КРИД. Если пройтись по просторному белому зданию, можно невзначай набрести на такое же фойе, только табличка у двери гласила: АЛЬБЕРТА БЭРНЭМ НИДО. А на задах дома находился и третий ритуальный зал. Сейчас он пустовал, как и обычно по вторникам. Внизу выставлены гробы, каждый подсвечен с потолка маленьким прожектором. Если взглянуть наверх (что Луис неумышленно и сделал под неодобрительным взглядом распорядителя), то кажется, будто там множество черных глазастых зверьков.

В тот день, в воскресенье, выбирать гроб с Луисом пошел и Джад. Спустившись, вместо того чтобы пойти направо, где выставлены гробы, Луис прошел дальше по коридору к белой двухстворчатой двери, открывающейся и вперед и назад: такие двери часто встретишь на кухнях в ресторанах. Джад и распорядитель быстро и одновременно воскликнули: «Не туда!» — и Луис покорно отошел от белой двери. Он прекрасно знал, что за ней сокрыто, ведь родной дядя как-никак похоронных дел мастер.

В ритуальном зале аккуратными рядами стояли складные, с дорогой обивкой, стулья. Впереди на крестообразном возвышении стоял гроб. Луис выбрал модель под названием «Вечный покой», красного дерева, с розовой шелковой отделкой. Гробовщик одобрил выбор, извинился, что нет такого же гроба, но с голубой отделкой. Луис ответил, что они с Рейчел никогда не разделяли цвета на «мальчиковые» и «девочкины». Служащий осведомился, как Луис собирается оплачивать ритуальные услуги. Если затруднения с наличными, он готов предложить несколько вариантов на выбор.

Перед глазами Луиса мелькнула реклама. Радостный голос возвещал: «Я ПОЛУЧИЛ ГРОБ ДЛЯ СВОЕГО МАЛЫША БЕСПЛАТНО, ВОСПОЛЬЗОВАВШИСЬ КУПОНАМИ ФИРМЫ “РОЛИ”».

— Все расходы я оплачу по своей кредитной карточке, — ответил он. Происходящее казалось ему дурным сном.

— Вот и прекрасно, — обрадовался гробовщик.

Гроб оказался маленьким, чуть больше метра в длину, словно для карлика. Зато цена его перевалила за шесть сотен. Луис не видел, есть ли там ножки, или он стоит на козлах, а подходить ближе не хотелось: в нос бил приторный запах цветов, в которых утопал гроб.

В ритуальном зале, там, где начинались ряды стульев, на высокой подставке лежала книга и на цепочке — шариковая ручка. Распорядитель поставил Луиса рядом, чтобы тот «встречал друзей и родных».

Друзья и родные предположительно должны расписаться в книге, оставив свои адреса. Идиотский, бессмысленный обычай, Луису и сейчас было непонятно, зачем это делается. Но он так и не спросил распорядителя. Неужто после похорон сына ему и Рейчел надлежит хранить эту книгу?! Безумие! Где-то у него валялись памятные книги об окончании школы, колледжа, свадебная книга: на обложке искусственной кожи вытиснен не менее поддельно-золотой лист и фотография: Рейчел примеряет перед зеркалом фату, ей помогает мать. А завершается книга другим снимком: пара мужских и женских туфель у закрытой двери гостиничного номера. Была еще книга «Наш ребенок» — они не успевали пополнять ее фотографиями и записями. Там оставлены места для прядки волос малыша («Моя первая стрижка»), а интригующая надпись у следующего пустого квадрата — «Оп-ля!» — должна соответствовать фотографии: малыш учится ходить и, конечно же, приземляется на попку. До безобразия красиво, что и говорить!

И вот еще одна книга. «Как ее назвать?» — отупело думал Луис, дожидаясь начала церемонии. КНИГА СМЕРТИ? ПОМИНАЛЬНЫЕ АВТОГРАФЫ? ПОХОРОНЫ ГЕЙДЖА? Или на более высокой мелодраматической ноте: СМЕРТЬ В СЕМЬЕ?

Он закрыл книгу. Такой же переплет искусственной кожи, как и у «Моей свадьбы». Только надписи на обложке нет.

Как он и предполагал, первой явилась Мисси Дандридж, добрая душа, сколько раз оставалась она посидеть с Гейджем и Элли. Луис вспомнил, что в день смерти Виктора Паскоу Мисси тоже пришла на помощь, увела детей к себе. А он с Рейчел устроил «вечер любви», начавшийся в ванной, закончившийся в спальне. Мисси горько и безутешно плакала, глядя на спокойное, застывшее лицо Луиса. Протянула к нему руки, и Луис обнял ее — очевидно, так следует утешать скорбящую соседку и утешаться самому: происходит обмен энергией, как электрическими зарядами. Так и слезы, словно капли живительного дождя, попадая на иссохшую от горя почву человеческой души, умягчают ее.

Какое горе, говорила Мисси, откидывая темно-русые волосы с бледного лица, такой чудный малыш! Как она его любила! Ах, Луис, какое горе! И все из-за этой ужасной дороги. Чтоб водителю до конца дней своих за решеткой просидеть! Ах, бедный, милый Гейдж! Ну почему Господь избрал именно его?! Нашим разумом не понять! Какое горе! Ах, какое горе!

Луис успокоил ее, похлопал по спине. За воротник накапали ее слезы, Мисси крепко прижалась к Луису своей могучей грудью и все допытывалась, где же Рейчел. Отдыхает, объяснил он. Мисси пообещала навестить ее и сказала, что в любое время готова посидеть с Элли. Луис поблагодарил.

Всхлипывая, прижимая к покрасневшим глазам черный платочек, она направилась к гробу. Луису пришлось окликнуть ее: надо же расписаться в книге. Распорядитель (Луис никак не мог запомнить его имя!) велел всем пришедшим расписаться, и нет чтобы самому за этим следить!

ГОСТЬ ТАЙНЫ ИЗВЕЧНОЙ, ИЗВОЛЬ, РАСПИШИСЬ.

И он едва подавил желание громко, в голос, расхохотаться. Удержался, лишь взглянув на скорбное, безутешное лицо Мисси.

— Мисси, распишитесь, пожалуйста. — Почувствовал, что требуются еще какие-то слова и добавил: — Рейчел будет приятно.

— Ну, разумеется! — всхлипнула Мисси. — Бедный Луис! Бедная Рейчел!..

И тут вдруг он почувствовал, угадал, что она скажет следом. Как он боялся этих неизбежных, неотвратимых слов. Точно пули из револьвера крупного калибра, они сразят его наповал. И что расстрел этот ему придется выдерживать полтора часа, целую вечность! А потом еще на дневной церемонии, хотя к тому времени утренние раны все еще будут кровоточить.

— …Слава Богу, он не мучился! Быстрая смерть, и то утешение!

ДА УЖ, БЫСТРАЯ, КУДА БЫСТРЕЙ. Луису так и хотелось безжалостно выплюнуть ей в лицо гневные слова, обдать ее, словно ледяными брызгами, колючими словами правды. ДА УЖ, БЫСТРАЯ. ПОТОМУ-ТО ГРОБ И ЗАКРЫТ. ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ МЫ С РЕЙЧЕЛ РАТОВАЛИ ЗА ТО, ЧТОБЫ РАЗОДЕВАТЬ ПОКОЙНИКОВ КАК МАНЕКЕНЫ В УНИВЕРМАГАХ, ЧТОБЫ НАКРАШИВАТЬ И РУМЯНИТЬ УСОПШИХ, С ГЕЙДЖЕМ НИЧЕГО БЫ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ. ДА, МИССИ, ДОРОГАЯ, СМЕРТЬ ЕМУ ВЫПАЛА БЫСТРАЯ: ВЫСКОЧИЛ НА ДОРОГУ — РАЗ! — И ПОД МАШИНОЙ. ЕГО ПРОВОЛОКЛО МЕТРОВ СТО, ДО ДОМА РИНГЕРОВ. ТАК ЧТО, ДАЙ БОГ, ЕСЛИ ОН УМЕР СРАЗУ ОТ УДАРА. Я БЕЖАЛ ЗА НИМ СО ВСЕХ НОГ И ВСЕ ЗВАЛ, ЗВАЛ. НЕУЖТО ДУМАЛ, ЧТО ОН ЖИВ? ЭТО Я-ТО — ВРАЧ! МЕТРОВ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ПОДОБРАЛ ЕГО БОТИНОК. МЕТРОВ ЧЕРЕЗ СОРОК ГРУЗОВИК СЪЕХАЛ НА ОБОЧИНУ, ВЫВАЛИВ ПРЯМО К АМБАРУ РИНГЕРОВ БОЛЬШОЙ ЯЩИК, ИЗ ОКРЕСТНЫХ ДОМОВ ВЫСЫПАЛИ ЛЮДИ. А Я ВСЕ БЕЖАЛ И ЗВАЛ СЫНА, МИССИ. ПОДОБРАЛ ЕГО СВИТЕР, ВЕСЬ ВЫВЕРНУТЫЙ, ПЕРЕКРУЧЕННЫЙ, ЕЩЕ МЕТРОВ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ — ДРУГОЙ БОТИНОК, НУ, А ТАМ УЖЕ Я НАШЕЛ И САМОГО ГЕЙДЖА.

Все перед глазами вдруг посерело, подернулось радужной пленкой, как голубиное крыло и… померкло. Он вцепился в острый край подставки и удержался на ногах.

— Луис, вам нехорошо? — донеслось воркование Мисси.

— Луис? — Голос ближе, тревожнее.

Пелена спала, все вокруг прояснилось.

— Луис, вам плохо?

— Нет, нет. — Он даже улыбнулся. — Все в порядке, Мисси.

Она расписалась за себя и за мужа круглым, старомодным почерком, даже адрес не забыла. Потом подняла взгляд на Луиса и тотчас потупилась, словно чувствовала себя виноватой за то, что жила подле злосчастной дороги.

— Мужайтесь, — прошептала она.

Ее муж пожал Луису руку, что-то промычал — острый, как наконечник стрелы, кадык заходил вверх-вниз — и поспешил за женой к гробу, изготовленному в городе Сторивилль, в штате Огайо, где Гейджу так и не довелось побывать и где его не знала ни одна душа.



За четой Дандридж цепочкой потянулись и другие. Луис принимал рукопожатия, объятия, слезы соболезнования. Воротничок рубашки и плечо пиджака промокли насквозь. Запах цветов пронизал всю комнату, смешавшись с особым запахом смерти. Его Луис помнил с детства — тяжелый, приторный запах похоронных цветов.

Луиса утешали: слава Богу, что Гейдж не страдал — он слышал это 35 раз, неисповедимы пути Господни, на все воля Его — 25 раз; сейчас Гейдж приобщился сонму Ангелов, и за него можно радоваться — эти слова ему довелось выслушать 12 раз.

Странное дело. Вместо того, чтобы с каждым разом все больше и больше отрешаться от банальностей (так, часто слыша собственное имя, перестаешь соотносить его с собой), Луис чувствовал, как все глубже и больнее вгрызаются они в душу, режут по живому. И когда перед ним появились теща с тестем — никуда не денешься! — он уже чувствовал себя как загнанная лошадь.

Да, похоже, Рейчел права: старик Гольдман сильно сдал. Сколько ему? Пятьдесят восемь или пятьдесят девять? Сегодня можно дать все семьдесят. Неподвижное, точно высеченное из камня лицо — вид нелепый, ни дать, ни взять израильский премьер Менахем Бегин, такая же лысина, такие же бутылочного цвета очки. Рейчел говорила, что, приехав к родителям на День Благодарения, ужаснулась: до чего ж постарел отец! Но Луис тем не менее не ожидал встретить старика в столь удручающем виде. Может, в День Благодарения он и выглядел лучше, ведь одного из любимых внуков он потерял только сейчас.

Рядом с ним стояла Дора. Лицо ее скрывалось под двойным, а то и тройным слоем траурной вуали. Волосы, как заведено у великосветских американских старушек, подкрашены голубым. Она держалась за мужнину руку. Под вуалью (единственное, что приметил Луис) поблескивали слезы.

И вдруг сразу все прошлые обиды отошли. Луис понял, что не таит больше зла на этих стариков, ибо зло — слишком тяжелая ноша. А может, наслушавшись малоискренних соболезнований, он наконец увидел горе, соразмерное своему?