Толстые костяшки пальцев Саломона задвигались и сложились в кулаки.

— Если ты вынудишь меня подняться с этого кресла, — спокойно сказал он, — то серьезно пожалеешь об этом.

Софии уже приходилось жалеть о своем упрямстве. Однажды Саломон отвесил ей такую пощечину, что голова у нее три дня гудела, как колокол в церкви «Санта-Марии». В другой раз он швырнул ее к стене и переломал бы ей все кости, не пригрози ему тогда Бриджер сходить за полицией. Однако хуже всего было в тот раз, когда Саломон пнул ногой Чико и синяк целую неделю не сходил с плеча мальчика. В такой переплет, как сейчас, они угодили из-за нее, а вовсе не из-за мальчика, и всякий раз, когда сын страдал, сердце матери разрывалось от горя.

Саломон оперся руками о подлокотники, приготавливаясь подняться с кресла.

София повернулась, сделала те четыре шага, что отделяли комнату от каморки, которая служила им кухней, и открыла тарахтящий холодильник.

Содержимое его представляло собой сборище объедков: разнообразнейшие остатки и недоеденные куски, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым дешевым, какое ухитрялся находить Саломон.

Вполне удовлетворенный, тот вновь устроился в кресле, полностью игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу взад-вперед. «Ублюдок, никчемный тараканище, — думал Саломон. — Давно бы следовало раздавить это полоумное отродье. Избавить от убогого существования, от вечных страданий. Да он бы лучше помер, чем жил бы вот так — глухим, немым и полуслепым?» Все равно, рассуждал Саломон, башка у ублюдка пустая, мозгов ни капли. Ходить и то не может. Только ползает на карачках, мешается под ногами, идиот долбанный. Вот если бы он смог выйти из дома да подсуетиться где-нибудь насчет деньжат, может, тогда можно было бы его уважать, но, насколько понимал Саломон, Чико лишь занимал место, жрал и срал.

— Ты — Дерьмо, ноль без палочки, — сказал Саломон и в упор посмотрел на мальчика. Отыскав свой любимый угол, Чико сидел там и ухмылялся.

— И чего это тебе все кажется таким смешным, едрена мать! — фыркнул Саломон. — Повкалывал бы в доках на разгрузке, как я каждый вечер уделываюсь, небось меньше бы скалился, идиот хренов!

София принесла пиво. Он вырвал бутылку у нее из рук, откупорил крышечку, отшвырнул ее и большими, жадными глотками высосал содержимое.

— А ему скажи, чтоб перестал, — велел он Софии.

— Что перестал?

— Скалиться. Скажи, чтоб перестал зубы скалить и еще — чтоб перестал глазеть на меня.

— Чико ничего плохого тебе не делает.

— А меня с души воротит смотреть на его чертову уродскую рожу! — закричал Саломон и в этот миг увидел, как мимо ноги Чико мелькнуло что-то темное: вдоль треснувшего плинтуса пробежал таракан. По носу Саломона прокатилась капелька пота, но он утерся раньше, чем она добралась до кончика. — До чего же печет, Господи, — устало пожаловался он. — Не выношу жару. Голова от нее трещит. — В последние недели голова у Маркуса Саломона болела очень часто.

«А все этот треклятый дом, — подумал он. — Будь прокляты эти обшарпанные грязные стены и окошко на пожарную лестницу. Будь прокляты черные волосы этой суки Софии, в тридцать два года уже пронизанные седыми прядями, и отчужденная усмешка ее дебила…» Нет, определенно нужна в этой жизни какая-то перемена, смена обстановки, что ли, не то он сойдет с ума… И вообще, какого черта он связался с этой сварливой бабой и с ее дебильным чадом? Он сам же себе отвечал, и ответ был прост: чтоб было, кому приносить пиво, стирать шмотки и раздвигать ноги, когда Саломону того хотелось. Больше на нее никто бы в этом городе не позарился. Пусть еще благодарит, ножки целует за то, что он терпит ее ублюдка, ведь тем чистеньким паренькам, которые занимаются соцобеспечением, довольно было бы поставить примерно одну подпись, чтобы упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон погладил прохладной бутылкой лоб. Поглядев в угол, на Чико, он увидел, что мальчишка по-прежнему улыбается. И так Чико мог сидеть часами. В этой его ухмылке было что-то такое, чертовски действовавшее Саломону на нервы… Вдруг вверх по стене позади Чико пробежал здоровенный черный таракан, и Саломон взорвался, словно граната, из которой выдернули чеку.

— К чертям собачьим! — вдруг заорал он и запустил в таракана полупустой пивной бутылкой.

София в ужасе завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом, шестью или семью дюймами выше вздутого черепа Чико, но не разбилась, а упала и покатилась по полу, расплескивая повсюду пиво. Таракан же метнулся вверх по стене и юркнул в щель. Чико продолжал сидеть совершенно неподвижно и ухмылялся.

— Ты совсем уже сдурел! — закричала на Саломона София. — Псих! Идиот! — Она кинулась на колени, прижала сына к себе, и Чико обнял ее своими худыми смуглыми руками.

— А чего он пялит на меня свои тупые зенки!. Заставь его отворачиваться, когда я здесь! — Саломон вскочил; его толстое брюхо и подбородки тряслись от неистовой злобы на все и вся — на Чико, на черных блестящих тараканов, которым не было конца, их, словно восставших из ада, приходилось убивать снова и снова, на прошитые трещинами стены и ревущую Ист-Ривер-драйв. — Однажды я твоему ублюдку башку оторву, мама родная не узнает, вот те святой крест!

София схватила Чико за подбородок и потянула к себе. Тяжелая голова сопротивлялась, но матери все же удалось отвернуть лицо мальчика от Саломона. Привалившись головой к плечу Софии, мальчик испустил тихий бессильный вздох.

— Все, моченьки моей больше нет с вами тут сидеть! Достали вы меня, сволочи! Пойду прогуляюсь, — объявил Саломон.

Настроение у него и впрямь было поганым. Он был внутренне недоволен собой, и не потому, что он бросил в Чико бутылкой; а затем, что зазря пропало недопитое пиво. Грузными шагами он вышел из комнаты и направился в конец коридора, к общей уборной.

София вся в слезах укачивала сына в своих объятиях. «Хватит верещать!» — крикнул кто-то в коридоре. Где-то играло радио, от стены к стене гулял громовой рэп. Откуда-то наплывал горьковато-сладкий запах: это означало, что в одной из нежилых, заброшенных квартир, служивших теперь прибежищем наркоманам и торговцам наркотиками, выпаривали кокаин. Распоровший привычный шум далекий вой полицейской сирены немедленно породил за дверью напротив быстрый испуганный топот, но мало-помалу сирена затихла, и топот прекратился.

Как она докатилась до такого существования, София не знала. Хотя, нет, нет, конечно знала. Все случилось так, как и должно было случиться. Обычная история: от рождения — нищета, оскорбления и жестокие побои от отца — по крайней мере, мать Софии называла так этого пьянчугу. Затем по стандартному сценарию София в четырнадцать лет становилась дешевой проституткой, промышлявшей в испанском Гарлеме. Затем настала пора иглы, кокаина, обчищенных карманов туристов на Сорок второй улице. Обычная история из тех, что, единожды начав разматывать, обратно уже не смотаешь. И хотя за ее короткую жизнь Софии не раз случалось оказываться и на распутье, когда требовалось принять решение… она неизменно выбирала улицу, погруженную во мрак. Пока она чувствовала себя молодой, ее тянуло к острым ощущениям. Кто был отцом Чико, она, честно говоря, не знала: возможно, торговец, который уверял, что сам он из Олбани и что жена к нему охладела, а может быть, толкач героина с Тридцать восьмой улицы, тот, что носил в носу булавки. Хотя это вполне мог быть один из множества безликих клиентов, тенями проходивших сквозь ее одурманенное сознание. Однако София была твердо уверена, что именно за ее грех младенца настигла кара. Наказывая ее за распутство, Господь так раздул голову младенца еще в утробе и превратил малыша в бессловесного страдальца. Всему этому виной она, грешница, а еще те негодяи, которые однажды спустили ее с лестницы с ребенком на руках. Так текла ее жизнь, и иной у нее не было. Но сейчас она вновь оказалась на распутье. С одной стороны, она привыкла к Саломону, но с другой — боялась и лишиться Чико. Кроме сына, у нее ничего не было и ничего уже не предвиделось. А Саломон, пусть жестокий, бесчувственный и грубый, зато он не выкинет их на улицу и изобьет не слишком сильно. Видно, ему так нравится ее пособие по безработице плюс те деньги, которые она получает на содержание ребенка с задержкой в развитии. София любила Чико; он нуждался в ней, и она не желала отдавать его в холодные, равнодушные руки государства.

Прислонившись головой к голове Чико, София прикрыла глаза. Будучи еще совсем молоденькой девочкой, она часто мечтала о ребенке… и в мечтах он представал идеально красивым, счастливым, здоровым мальчуганом, полным любви, благодати и… — чудес! Она пригладила сыну волосы и почувствовала на щеке его пальцы. София открыла глаза и посмотрела на него, на единственный темный глаз и на мертвый, белый. Пальцы Чико легкими касаниями путешествовали по ее лицу; София схватила руку сына и ласково придержала. Пальцы у него были длинные, тонкие.

Руки врача, подумала она. Целителя. Если бы только… если бы только…

София посмотрела в окно. В знойных серых тучах над Ист-Ривер виднелся осколок синевы.

— Знай, все еще переменится, — зашептала она на ухо Чико. — Вся эта грязь и подлость исчезнут. Придет Христос на землю, и все изменится в одно прекрасное мгновение, когда ты меньше всего ожидаешь. Он явится в своих белых одеждах, сыночек мой, и возложит на тебя руки свои… И еще он возложит руки свои на нас обоих, и тогда… О, тогда мы с тобой оба взлетим над этим миром — высоко, высоко… Ты веришь мне?

Чико не сводил с нее здорового глаза, а его ухмылка то появлялась, то исчезала.

— Ибо обещано, — прошептала она. — Будет сотворено все новое. Всяк будет здрав телом и всяк обретет свободу. И мы с тобой, Чико. И мы с тобой…

Входная дверь открылась и с глухим звуком захлопнулась.

— О чем шепчемся? Обо мне? — спросил Саломон, входя в комнату.

— Нет, — ответила она. — Не о тебе.

— Так-то оно к лучшему. А то я тут кое-кому надрал бы жопу.

Это не была даже обычная пустая угроза, а просто разговор, и оба это знали. Саломон протяжно и басовито рыгнул — эта отрыжка походила на дробь большого барабана — и двинулся через комнату к своему креслу. Прямо перед ним по полу прошмыгнул еще один таракан.

— Едрена вошь! Откуда же эти сволочи лезут, а? Все лезут и лезут…

Впрочем, понятно откуда, в стенах этого проклятого дома обреталась тьма-тьмущая паразитов, и Саломон вел с ними беспощадную борьбу. Однако сколько он ни убивал, квартира продолжала кишеть ими.

Из-под кресла выскочил второй таракан, крупнее первого. Саломон взревел, занес ногу и притопнул. Таракан с перебитой спиной завертелся на месте. Ботинок Саломона опустился вторично, а когда поднялся, таракан остался лежать, превращенный в нечто желтовато-осклизлое, соплеобразное.

— Ей Богу, так и башку потеряешь с этими тварями! — пожаловался Саломон. — Куда ни глянешь, новый таракан сидит!

— Потому что жарища такая, — с готовностью подхватила София. — Они вечно вылазят в такую жару.

— Вот-вот. — Он отер полотенцем потную шею и исподлобья глянул на Чико. На лице того опять играла вечная его ухмылка. — Ну что тут смешного? А, придурок?! Что, черт побери, ты видишь во всем этом смешного?

— Не смей разговаривать с ним так! — вступилась за ребенка София. — Он понимает твой тон.

— Да ни хрена ни в чем не понимает! — осклабился Саломон. — А все потому, что там, где у всех людей мозги, у него куча дерьма!

София резко выпрямилась и встала напротив Саломона. Желудок у нее сводили спазмы, но лицо оживилось, глаза заблестели. Бывая рядом с Чико, лаская его, просто касаясь его, она постоянно чувствовала себя такой окрыленной, полной надежд…

— Чико — мой сын, — негромко сказала она, но в ее голосе звучала спокойная сила. — Если ты хочешь, чтобы мы ушли, мы уйдем. Только скажи, и мы уберемся отсюда.

— Как уж. Рассказывай сказки!

— Нам уже приходилось жить на улице. — Сердце Софии тяжело колотилось, но слова, вскипая, переливались через край. — Сможем еще пожить.

— Ага, готов поспорить, что люди из службы соцобеспечения будут в восторге!

— Утрясется, — сказала София, и сердце у нее в груди крепко забилось; впервые за очень долгое время она действительно поверила в свои слова. — Вот увидишь.

«Все утрясется», — звонко билась мысль в голове.

— Ага, как же! — хохотнул Саломон. — А кормить вас ангелы будут? Покажи мне еще одно чудо, и я буду на тебя молиться. — Он раскатисто захохотал, но этот смех звучал принужденно. Впервые София не пятилась от него, не отводила робкий взгляд. Она стояла перед ним, вскинув подбородок и распрямив спину. Иногда она становилась дерзкой и строптивой, но это продолжалось недолго.

По полу, под самой ногой у Саломона, пробежал еще один таракан. Саломон притопнул, но проворства таракану было не занимать.

— Я не шучу, — сказала София. — Мой сын — такой же человек, как ты и я. И я хочу, чтобы ты обращался с ним по-человечески.

— Да-да, как же, обязательно… — Саломон отмахнулся. Он не любил спорить с Софией, когда в ее голосе чувствовалась сила, он тогда невольно казался себе слабым. Да и для семейного скандала сегодня было слишком жарко. — Мне пора собираться на работу, — сказал он и, стаскивая заношенную футболку, поплелся в коридор. Мысленно он уже переключился на бесконечные ряды тюков и ящиков, сходящих с ленты конвейера, и на грохочущие фуры, подъезжающие, чтобы увезти их. Саломон знал, что будет заниматься этим до конца своих дней. Все дерьмо, сказал он себе. Даже сама жизнь.

София молча стояла в комнате, Чико тихо скрючился в своем углу. Сердце Софии по-прежнему сильно билось в ожидании удара. Она готовилась принять на себя шквал оскорблений и побоев, а вместо этого…

Возможно, все еще впереди… или нет? Она посмотрела на Чико; лицо мальчика дышало покоем, голову он склонил набок, словно он слушал какую-то небесную музыку, которой Софии никогда не услышать. Она поглядела в окно, на тучи над рекой. До чего же мало в небе синевы. Хотя, может быть, завтра что-нибудь изменится… Саломон собирается на работу. Ему понадобится обед. София понуро отправилась на кухню соорудить ему сандвичи из лежащих в холодильнике объедков.

Чико еще немного посидел в углу. Потом уставился на что-то на полу и пополз туда. Его тяжеленная голова все время норовила клюнуть носом пол, и Чико пережил трудный момент, когда ее тяжесть грозила опрокинуть его.

— Положить горчицу? — выкрикнула София.

Чико бережно поднял дохлого таракана, которого Саломон раздавил недавно.

Он немного подержал его на ладони, внимательно рассматривая здоровым глазом. Потом он сжал пальцы и ухмыльнулся.

— Чего? — переспросил Саломон.

Рука Чико подрагивала — еле-еле.

Но вот он раскрыл ладонь, и таракан, быстренько семеня лапками, пробежал по его пальцам, упал на пол и метнулся в щель под плинтусом.

— Горчицу класть?! — повторила София. — На сандвич?!

Чико подполз к еще одному издохшему таракану. Он взял и его, и вновь зажал в ладони. Затем ухмыльнулся, глаза его блестели. Таракан протиснулся у него между пальцев и, стрелой метнувшись прочь, исчез в стене.

— Да, — буркнул Саломон и вздохнул подавленно. — Один черт.

А сквозь окошко с улицы Ист-Ривер-драйв громыхал ни днем ни ночью несмолкаемый рев автомобилей. И где-то там во всю мощь орал стереомагнитофон, наяривая «рэп». И в водопроводных трубах все хлюпала и стенала вода, и стрекотали вентиляторы, бесполезные в этакую жарищу, и воскресали тараканы и возвращались во щели свои…


Пер. Ю. Корефанова