Он удивленно посмотрел на нее.

— Слушайте, они оба были пьяны вдрызг и швырялись друг в друга всяким барахлом — тарелками, цветочными вазами, журналами. Предметы так и летали в воздухе. И все это при детях. — Оливер покачал головой. — Там были две маленькие девочки. Они прятались на кровати. Укрылись с головой одеялом, прижались друг к дружке и лежали — напуганные до смерти. Девочки, кстати, были чудо как хороши — глазенки голубые, а кожица такая смуглая.

— Он же себя плохо чувствовал из-за астмы? После той аварии на шахте.

— Одна из них и сейчас ничего.

— Наверное, уже прошло.

— А что с владельцем «сааба»? — спросила Мардж.

— Может быть, — сказал он, помолчав.

Она поспешила сообщить, что у нее, кроме работы, есть одно приятное поручение. Ее ближайшая подруга вышла замуж и получила в наследство дом с участком на берегу моря. Эта же подруга попросила ее проверить, все ли там в порядке. Дом — то есть дача — довольно старая. Незнакомец сказал, что у него никакого жилья нет. Он отрицает частную собственность, этот пережиток.

— Машина зарегистрирована на Кеннета и Элизабет Раш, у обоих приставка «доктор», — ответил Мартинес. — Но они не врачи. Мистер Доктор преподает математику в Нортбридже, а Миссис Доктор — физику в лос-анджелесском отделении Калифорнийского университета. Их сын Иоахим учится на последнем курсе Уэстбриджского колледжа. Он стипендиат.

— Я тоже, — быстро согласилась Фани (и сердце ожило, забилось, быстро и весело заколотилось в груди).

— И ты разузнал все это в отделе транспортных средств? — подколол Мартинеса Оливер.

Он добавил, что не любит сладкого, и Фани, которая сладкое любила, съела и его конфету.

Когда они сходили с трапа, тот любезно уступил ей дорогу. Он был ниже ее на несколько сантиметров. Невозможно! Она опять взглянула на его плечо — широкое, сильное под шерстяной тканью, оно было ниже ее плеча, но выглядело очень уверенным. Пока спускались по трапу и потом, когда забирали ручную кладь, Фани была еще больше разочарована не очень заметной — но все же! — кривизной его ног: ее идеал мужчины был иной (высокого роста, широкоплечий, с прямыми ногами и квадратными челюстями). У него был голый изящный подбородок, крепкие зубы, гладко причесанные волосы. И ему было все равно — нравится ли он ей или нет. Даже позабыл о ней, когда она, удивляясь себе, пригласила его:

— Не все, — улыбнулся Мартинес. — Поскольку Том занимался Шоном, я решил, что мне сам бог велел заняться Иоахимом. Только тогда я еще не знал, что его так зовут. Я проследовал за ним до «Майкрофт и Крэйнпул».

— Не хотите поехать вместе посмотреть дом? Я этих мест не знаю...

— Это новый книжный магазин в Девоншире, — пояснила Мардж.

— Я тоже.

Фани беспомощно озиралась, словно искала среди пассажиров кого-нибудь полюбезнее.

— Там еще есть бар, где делают кофе-эспрессо, — добавил Оливер.

Мардж удивленно уставилась на него.

— Ладно, — бросил он небрежно. — После пяти. Но я тоже чужой в этих местах.

— Ты в самом деле заходил в книжный магазин, Скотт?

Какой-то человек в хлопчатобумажных брюках, почтительно поклонившись, спросил:

— Только никому об этом не рассказывайте, леди, — отшутился Оливер. — Да, я был в этом книжном магазине.

— Вы инженер Христов? Машина здесь, ждет вас.

Он засуетился, бросил беспокойный взгляд в сторону Фани, вероятно сожалея о данном обещании:

— Что вы хотите — одинокий мужчина. Никак, эротический роман себе подыскивал для ночного чтения, а? — усмехнулся Уэбстер.

— Хорошо, в половине шестого у казино. До свидания!

— Пошел ты в задницу, Дядя Том, — огрызнулся Оливер. — Кстати, к твоему сведению, там полно симпатичных девчонок.

— Чао...

Гостиница у Фани была второй категории — комната с двумя кроватями, без ванной. Привыкая к роли обычной девушки, Фани подобрала себе одежду для скромного будущего: платье искусственного шелка, босоножки на босу ногу. Надела клипсы и бусы. Только сумка была из натуральной кожи, но что поделаешь — иногда девушки творят глупости: покупают дорогую вещь, а после копейки считают.

Фани как раз этим и занялась — пересчитала свои деньги. Крупные купюры спрятала на дно дорожной сумки — все равно что их нет. Замок сумки щелкнул, и она почувствовала запах французских духов — вот еще одну глупость натворила бедная девушка Фани!..

— Так вот, я доехал следом за Иоахимом до «Майкрофт и Крэйнпул», — продолжил Мартинес. — Там парень вылез из машины. Под мышкой у него была стопка каких-то бумаг. Я не пошел за ним в магазин, но видел, что он там делал, потому что вся фасадная стена магазина — это огромная стеклянная витрина. Иоахим не просматривал ни книг, ни журналов, с девушками не любезничал. Он просто положил бумаги на прилавок и вышел. Я довел его до самого дома, но не стал дожидаться, пока он снова появится, а вернулся в магазин и взял несколько листовок, которые он туда привез. — Мартинес перевел дыхание. — Это была реклама турнира по скрэбблу. [13] Я поговорил с одним из продавцов — его зовут Джеймс Годдард, учащийся государственной средней школы. Так вот, он знает Иоахима — не раз видел его на соревнованиях по этому самому скрэбблу. Они проводятся в «Майкрофт и Крэйнпул» ежемесячно, хотя бывают не только там, но и в других местах тоже. Похоже, что Иоахим не последний человек в Национальной ассоциации скрэббла. Он довольно известный игрок и абсолютный фанат этого дела. Другие участники матчей прозвали его Кибером, потому что он играет так, словно у него в голове компьютер. Именно Годдард рассказал мне, что Иоахим учится в Уэстбридже благодаря стипендии. Еще он сказал, что Иоахим, считай, уже поступил в Йельский университет — по программе досрочного приема. Впечатляет, не так ли?

Пообедала в закусочной напротив гостиницы. Оттуда высыпали девчонки, которые приходили перекусить за восемьдесят стотинок. Они были похожи на Фани — в босоножках, запыхавшиеся, безликие, лишенные любопытства. Типичные жительницы космополитического города. Она уселась на скамейке в парке под густой, плотной тенью кипариса. Мимо шли женщины и мужчины, одетые в спортивные костюмы: поблизости был корт, слышались отчетливые удары мячей, громкие голоса. Тень кипариса, будто стрелка часов, точно отмеряла мгновения. В условленное время Фани поднялась. И тут же увидела его возле кафе — он сидел на плетеном стуле, читая газету. Перед ним стояла чашка кофе. Вокруг, в вазах из камня, цвели красные цветы. На нем была свежая белая рубашка, слегка помятая. Он не встал, когда Фани возникла перед ним, только улыбнулся.

— Будете кофе? — спросил он.

— Еще как впечатляет, — согласился Уэбстер. — Этот парень настоящий вундеркинд.

Фани кивнула. Выпили кофе. Солнце светило ему в лицо. Достав из внутреннего кармашка защитные очки от солнца, он надел их. Без света и живого блеска глаз он показался Фани состарившимся. Вокруг рта — морщинки, тонкие и нежные, как на шелковой бумаге. Он наблюдал за Фани внимательно, но спокойно — так, как смотрит чужой мужчина на чужую женщину.

— А что, Джеймс Годдард — близкий друг Иоахима? — поинтересовался Декер.

— Ты очень молода, — сказал он.

Фани приподняла плечики — не ее вина.

Мартинес отрицательно покачал головой.

Поехали на автобусе, вышли на пыльной дороге среди виноградников. Солнце пекло, как в августе. Под ногами стлалась пыль. Выгоревшая трава, зеленые виноградники — кое-где уже свисали спелые гроздья. Вокруг царила безмятежная тишина. Инжир и миндальные деревья замерли в знойной тишине. Что-то прошелестело среди веток, притихло. Фани прикоснулась к нему локтем.

— У меня не сложилось такого впечатления. Мне показалось, что они просто знакомы, не более того. И потом, я не хотел копать слишком глубоко. Мы с Джеймсом просто поболтали, обсудили последние книжные новости. — Мартинес глянул на Оливера. — Поговорили об эротических романах..

— Змея?

— Пошел ты! — снова вспылил Скотт.

— Вероятно, черепаха.

Он не смотрел в ее сторону. У Фани была белая накрахмаленная шляпка, которую она купила в уличном киоске. Шляпки подчеркивают недостатки, но в то же время подчеркивают молодость (и укорачивают длинное лицо).

— Не надо так болезненно реагировать, Скотти, — примирительным тоном сказал Мартинес. — Джеймс меня просветил, что, если не считать произведений известных авторов и детских сказок, эротика расходится лучше всего.

Серые плиты, из которых была сделана крыша дома, излучали стальной блеск. Дом был построен в добрые старые времена, на самом берегу, квадратный и устойчивый, как крепость. Маленькие окна побелели от соленого ветра, низенький дымоход на крыше зарос колючей травой.

Оливер промолчал, но, судя по выражению его лица, после этих слов Мартинеса он немного успокоился.

— Дом запущенный, — сказал человек, стоящий рядом с ней, и перекинул пиджак на другое плечо.

Ключ, такой же внушительный, как и замок, то заедал, то проворачивался в замочной скважине, точно насекомое, которое ищет удобное гнездо. Он молча взял у Фани ключ и без усилия открыл дверь, потом толкнул ее коленкой.

— В магазине мне удалось разузнать и кое-что о родителях Иоахима, — продолжал тем временем Берт. — Они не только регулярно делают покупки в «Майкрофт и Крэйнпул», но и являются членами клуба любителей научной фантастики. Участникам клуба предоставляется скидка на произведения писателей-фантастов, и, кроме того, они каждый месяц получают что-то вроде обзора книжных новинок, которые вот-вот появятся в продаже.

Сумерки внутри были такими же старыми, как и сам дом. Мебель, сдвинутая в кучу, столы все в таком виде, словно в доме была конфискация. Или хозяева неожиданно бежали...

Фани нажала на выключатель. Лампа в форме старинной амфоры, с бледно-зеленым колпаком, похожим на медузу, зажглась. Запахло пылью. Они поднялись по крутой каменной лестнице, покрытой дорожкой, связанной из крепких веревок. Наверху царило то же запустение. Открыли окна. Ставни сопротивлялись, жалобно скрипя.

— Так-так, любопытно, ну и что там на подходе из «клубнички», а, Скотти? — не удержалась Мардж, но тут же, увидев, что Оливер совсем сник, спохватилась и добавила: — Случайно вырвалось, не обижайся.

— Хорошо, что вы пришли, — сказала Фани. — Моя приятельница будет вам признательна.

— Передайте ей привет, — сказал он без тени любопытства.

— А что, Иоахим тоже член клуба? — задал вопрос Уэбстер.

Фани вспомнила, что все еще в шляпке, быстро сняла ее. У нее были густые блестящие каштановые волосы. Но его взгляд проходил сквозь нее не задерживаясь.

— Джеймс этого не сказал, а я не стал спрашивать, — ответил Мартинес.

— Какая прелесть, — воскликнул он, беря в руки какую-то окаменелость. На ней были шипы бело-розового цвета. Он разглядывал ее, как специалист. — Наши воды слишком холодные, чтобы изваять такую. Такой нежный цвет... Драгоценность времен сотворения мира. Вероятно, она из Средиземного моря.

— Может быть, — сухо ответила Фани.

— А Шон играет в скрэббл? — поинтересовалась Мардж.

Стилиян Христов осторожно положил раковину на стол.

— Об этом я тоже не спрашивал. Не хотел вызывать подозрений у Джеймса.

Оставив окна и двери распахнутыми, спустились в сад. Уселись на низеньком теплом заборе. Внизу простиралась водная бездна, однообразная, гладкая и чешуйчатая, чудовищно тихая. Повсюду море оставило могущественные знаки — венки из высохших водорослей, слизистые тела медуз, блестевшие, как кучки серебра. Дырки в заборе, на котором они сидели, тоже сохранили форму мягкотелых, которые скрывались веками в податливом известняке.

Уэбстер ослабил узел галстука.

— Давайте поедим, а?

Он открыл сумку, и Фани почувствовала запах вареного мяса. Она сглотнула слюну — на обед у нее была одна сосиска. Он вытащил цыпленка, завернутого в чертежную бумагу.

— Ладно, теперь давайте поговорим о Шоне Амосе, — предложил он. — О шикарном мальчике в шикарных шмотках, ездящем на шикарной тачке с откидным верхом. Мистере Теннисисте, который грубо обращается с женщинами и бросил девушку, когда она от него забеременела.

— Тощенький, правда, но, думаю, хватит.

— За аборт он все-таки заплатил, — напомнила Мардж.

И по-братски разделил пополам белую булочку.

— Ему это было не накладно, — заметил Уэбстер. — Этот тип купается в деньгах. Я уверен, что всю его философию можно свести к одной фразе — «на все воля Божья». Кто в данном случае Бог, думаю, понятно? Получается, что его жизненное кредо можно определить и несколько иначе: «Что хочу, то и ворочу».

Они жевали с удовольствием, не разговаривая. Очень хотелось есть.

— Томми, расскажи нам, что ты вообще думаешь о Шоне, — попросила Мардж.

— Скажите, — подала голос Фани. — Вы бы смогли взять в жены богатую девушку? Ну, скажем, такую, как моя подруга?

— Жаль, что вы не видели, как он вел себя с сестрой. Он обращался с ней так, словно она не человек, а надоедливое насекомое.

— Если буду ее любить.

— Значит, — заговорил Декер, — тебе кажется странным, что такой шикарный парень, как Шон Амос, мог о чем-то разговаривать с Кибером Иоахимом Рашем, Мистером Бедняком в поношенной одежде, ездящим на десятилетнем «саабе»? Правильно я понимаю?

— А если нет?

— Эти двое в самом деле выглядят людьми разного круга, — признал Уэбстер.

Он промолчал.

— Никто ведь, кажется, не утверждает, что они друзья? — возразил Мартинес. — Я просто видел, как они разговаривали, — и все.

— А ты сколько зарабатываешь?

— Тогда почему ты решил навести справки об Иоахиме, Берт? — спросил Декер.

— Средне, — запнулась Фани.

Он смотрел на ее накрахмаленную шляпку. Потом стал рассматривать тонкие белые пальцы, не знавшие тяжелого труда.

— Хороший вопрос. — Мартинес задумался, стараясь сосредоточиться. — Наверное, мое внимание привлекло то, что именно Шон подошел к Иоахиму, а не наоборот.

— Приходи в мою бригаду, — сказал он. — И я тебе обещаю много денег. И перчатки, чтоб руки сберечь... У тебя красивые руки.

— И что было дальше? — Декер достал блокнот.

— А с чем работает бригада?

— Да ничего особенного. Они направились к машине Иоахима, потолковали о чем-то с минуту или около того, причем говорил в основном Шон...

— С железом. Работа как раз для молодых людей.

— Как, по-твоему, Шон нервничал? — спросила Мардж.

Он вытер руки чистым платком, достал листок бумаги и ручку и мелким, каллиграфическим почерком написал адрес стройки и свой домашний адрес. Стилиян Христов, инженер...

— Может, и приеду, — промолвила Фани, глядя на четкие, красивые буквы.

— Скорее он был чем-то возбужден, — ответил Берт. — Он говорил очень эмоционально, много жестикулировал. А вот у Иоахима вид был какой-то отсутствующий, даже апатичный. Он почти все время молчал и только изредка кивал. Когда они подошли к «саабу», Шон все еще продолжал свою тираду, даже когда Иоахим сел в машину — и то никак не мог остановиться. Правда, боковое стекло со стороны водителя было опущено. В конце концов Шон полез в карман, достал оттуда конверт и передал его Иоахиму.

— Не ошибешься.

— Полагаешь, они заключили какую-то сделку? — оживилась Мардж.

Они были уже не одни — рядом девушка лет пятнадцати, в купальнике, с важным видом подбрасывала легкий, как воздушный шарик, мяч. Фани услышала вздох и вопрошающе повернулась к инженеру.

— Моей дочери столько же, вероятно, — сказал он. — Может, это она?

— Мне, во всяком случае, так показалось, — подтвердил ее предположение Мартинес. — Потому что, передав конверт, Шон быстро сунул руку в окно «сааба» — вероятно, они с Иоахимом обменялись рукопожатием. После этого Иоахим уехал.

Фани молча раскрыла рот: дескать, он бы знал, если б это была дочь!..

— Наверное, ты присутствовал при расчете, — заключил Уэбстер.

— Нет, — сказал Стилиян Христов и сдул со своего острого колена зеленую гусеничку. — Я бы ничего не знал, потому что мы с ней незнакомы. Она родилась, когда мне было семнадцать лет. У меня была сумасшедшая любовь с одной девушкой из соседнего класса. Мы встречались в доме ее тети. Потом моя девушка исчезла, испарилась. Я был в отчаянии. Пошел к ее родителям, но они спустили меня с лестницы еще до того, как я вошел в дверь...

— Ну, так, — решил подытожить Оливер. — Что мы имеем? Мы имеем зануду и зубрилу Иоахима...

Он рассеянно играл камушками. У него были сильные руки и волосатые запястья. Фани слушала, широко раскрыв глаза. Девушка без устали продолжала бросать свой мяч.

Море застыло, точно отлитое из металла.

— Он скорее просто чудак, — встрял Уэбстер. — Парень по кличке Кибер, фанат скрэббла.

— Прошло много времени. Я встретил нашу покровительницу — ее тетку, и она мне сказала, что я разбил жизнь Ольги... Она родила девочку. Позже кончила институт и вышла за какого-то хорошего и способного, по словам тети, человека. Однако он ревниво относится к прошлому своей жены. Вампир... Так и говорит — вампир. Я бы забыл Ольгу, меня уже давно не трогало все, что ее касается. Но ребенок... Значит, тогда она убежала, чтобы родить. Чуждаясь меня и всех на свете. Тетка назвала мне городок, и я отправился туда, вооружась надеждой и деньгами. Я был готов на что угодно, лишь бы напасть на след своего ребенка...

— Мои дети тоже играют в скрэббл, — заметил Декер. — Да и я иногда составляю им компанию, однако я не зануда, не чудак и не наемный убийца. Мы об этом пареньке ни черта не знаем, а выводы пытаемся делать весьма серьезные, причем все они притянуты за уши.

Где-то затрещал сверчок. Незаметно взошла луна — ярко-белая, словно кружевная.

— И ни-че-го, — медленно, тяжело сказал Стилиян. — Люди молчали как рыбы... Как спруты. Акушерка умерла, а тогдашний врач уехал работать в Анголу... Документы отсутствуют: речка, разлившись, протекла в подвал, где хранились документы, касающиеся детей... Пригласили меня пообедать, а когда я отказался, выставили за дверь. Вот так-то...

В кабинете наступило молчание. Декер едва заметно улыбнулся.

Фани смотрит на своего знакомого. То, что он поверяет ей свое, сокровенное, может значить только одно: для него она — чужая девчонка, он исповедуется, потому что наболело, а потом, верно, забудет. Навсегда...

— А ваша жена... — проговорила Фани.

— Хотя, — снова заговорил он, — если бы я был телевизионщиком и занимался подбором типажей, то сказал бы, что теоретически Иоахим Раш идеально подходит на роль способного юноши из не очень богатой семьи, ставшего стипендиатом престижного колледжа. Он одинок, потому что в социальном плане в колледже его воспринимают как чужака. Характерно, что его родители не только преподают физику и математику, но еще и являются страстными любителями научно-фантастической литературы. Сам Иоахим настоящий фанат скрэббла. У меня лично любой фанатизм вызывает неприятное чувство...

Он покачал головой.

— Нет у меня жены. Знакомых женщин много, а настоящей — ни одной.

— Даже религиозный фанатизм? — спросил Оливер.

Девушка с мячом исчезла. Море, внезапно пробудившись, гнало волны вдоль пляжа, и они одна за другой раскрывались в огромные, роскошные паруса.

— Ну, встали?

— В особенности религиозный фанатизм, — с нажимом ответил Декер. — Семья Раш — и родители, и сын — не похожа на типичных представителей той социальной прослойки, которая отправляет своих детей учиться в Уэстбридж.

Он вскочил и бросил взгляд на ее голые руки. Она запахнула свой смешной синий пиджачок. Фани слышала, как он закрывал окна и двери и как, скрипя, сопротивлялись ему старые ставни.

— Не забудьте, что Шон передал Иоахиму деньги, — напомнил Оливер.

— Вот возьми, — он подал ей большой ключ, черный, словно воронье перо. — Пойдем, мы опаздываем... У меня ужин с главным инженером.

Она сразу стала какая-то ничья — несчастная, случайная девушка. Одна из многих.

— А кто сказал, что это были деньги? — возразил Мартинес. — Я говорил, что Шон передал Иоахиму конверт.

В автобусе Фани оглядывалась с любопытством: неужели вон та девушка еще не знает, что станет матерью? А вот те двое парней, еще такие молодые, несмотря на свои буйные бороды, может быть, они тоже — будущие отцы? Не подозревают, что кто-то готовится вырастить их ни в чем не повинных детей. Фани рассматривала незнакомые лица, глаза, брови, прически — какие тайны кроются в этих головах, в этих жилищах подлых замыслов — но и великих озарений, будничных планов — но и великодушия, равного подвигу?

Стилиян Христов, повернувшись к ней, молчал.

— И что, по-твоему, в нем могло быть, как не деньги? — недоуменно спросил Уэбстер.

— Все что угодно.

— В том числе и наличные — оплата за убийство, замаскированное под смерть от передозировки наркотиков.

— Ну-ну, — охладил пыл спорящих Декер. — Так мы можем слишком далеко зайти в наших предположениях. Но, вообще говоря, идея интересная. Жаль, что нельзя проверить, насколько она соответствует истине.

Он то и дело поднимал руку и смотрел на часы. Глаза его — карие, спокойные — были уже совсем чужими.

— Почему нельзя? — удивился Мартинес. — Я могу пару дней понаблюдать за Иоахимом, лейтенант.

7

— Ничего против не имею, да только теперь это дело веду не я, — сказал Декер, и челюсти его непроизвольно сжались от злости. — Тебе придется получить разрешение Стрэппа.

Драга Митрова пришла к следователю с опозданием на полчаса, вся надушенная и румяная, в шубке с пышными рукавами и совсем чистых, без единого пятнышка, сапогах.

— Вы ведь знаете, что он ответит, лейтенант, — нахмурился Оливер.

— Дорогу тут надо сделать, — сказала она. — Иначе не только люди, но и вся техника увязнет.

— Позвольте мне понаблюдать за Иоахимом завтра, — попросил Мартинес.

Она села, скрестив ноги по-мужски, и закурила, не спросив разрешения. Сбросив красную шубку, подбитую мехом, осталась в юбке и кофточке, с ожерельем, на котором поблескивала маленькая серебряная подкова.

— Тепло-о-о, — протянула она, — да, я от тепла отвыкла. Давно не грелась у огонька.

— Я отстранен от расследования, Берт. Поговори со Стрэппом.

Она держалась спокойно и уверенно, и Климент, хоть и усталый и измученный, заметил и ямочку на ее щеке, и белую кожу, нежную, точно яблоневый цвет, к которому так и тянет прикоснуться. Встретив взгляд — ясный и недвусмысленный — ее ярко-синих глаз, он подумал, что губы ее почему-то плотно сжаты.

— Да он же загубит все на корню, — заявил Уэбстер.

— В каких отношениях вы были с инженером Христовым?

Она ответила спокойно:

— Возможно.

— Вы спрашиваете, спала ли я с ним?.. Нет. Чрезмерно честолюбивые мужчины — не для постели... Они и в постели хотят чего-то необыкновенного, но думают только о собственном удовольствии.

— Это ваше предложение?

— Но тогда выходит, что вся наша работа — вся ваша работа, лейтенант! — пошла насмарку. И вы сами это прекрасно понимаете, — сказал Скотт.

— Да. Он был моим начальником, а я не терплю зависимости.

— Да, понимаю.

Закурив дешевую сигарету, следователь положил спичку на крышку стеклянной банки. Он посмотрел в окно — там тонкое кривое деревце прильнуло к стеклу, точно просило впустить его. Климент снова повернулся к женщине, которая спокойно и самоуверенно смотрела на него.

— И вас это не расстраивает? — изумилась Мардж.

— У меня был жених, — сказала она, — зовут его Димо, учится на четвертом курсе машиностроительного...

— Почему это — был? Его что, уже нет среди ваших женихов?

— Еще как расстраивает.

Драга снисходительно усмехнулась.

— И что вы собираетесь делать?

— Сейчас у меня новый — Евдоким Георгиев. Но он — так, временный.

— Почему?

— В данный момент мне не остается ничего другого, как стиснуть зубы и терпеть. А что касается будущего... — Декер пожал плечами. — Я слышал, в это время года в Монтане очень красиво.

— Ох, это слишком интимные вопросы, и отвечать на них долго и нудно... А как вы терпели бы рядом человека — не от мира сего, — который лишь иногда, в свободное время, взглянет на вас из облаков, умильно и пьяно улыбаясь?

— Не терпел бы.

— В Монтане в самом деле хорошо — если не обращать внимания на тамошние отряды самообороны и нацистов.

— Поэтому я его и прогнала и взяла Евдокима. Он мне подходит — точь-в-точь то, что надо... А других женихов у меня не было. Первое мое замужество было без помолвки...

— Марджи, я проработал в полиции двадцать пять лет. Я привык иметь дело с вооруженными сумасшедшими.

Климент засмеялся:

— Так что начинаете новую жизнь?



— Новой жизни нет. Есть лишь продолжение того, что было, — лучшего или худшего. А Дима очень способный парень. Мы помогали инженеру Христову в его расчетах. Христов замахнулся на что-то просто невероятное.

— Что же было невероятного в его работе?

К семи часам Декер покончил с бумагами. Оформляя всевозможные протоколы и рапорты, он думал о жизни, о своей работе, о трагедии в ресторане, не дававшей ему покоя, о том, как Стрэпп отстранил его от расследования этого дела. Лейтенант с болью вспоминал о своих так и не сбывшихся мечтах об отпуске, который ему хотелось провести вместе с Риной, бродя по пустынным пляжам, шлепая босиком в набегающих волнах, или путешествуя по нехоженым горным тропам, наслаждаясь пьянящим горным воздухом и ароматами трав и цветов. Как он мог допустить, что вот уже много лет ему без конца приходилось барахтаться в зловонной грязи? В словах, которые он бросил утром в лицо Стрэппу, сконцентрировались его годами копившиеся раздражение и неудовлетворенность. Он впервые осознал, что его работа в полиции, вероятно, завершена, о чем открыто и сказал.

— Тема. Исключительно сложная и слишком объемная, чтобы ее мог осилить один человек. Вы понимаете, что я хочу сказать? Там работы на целый коллектив. Напрасно Стилиян в нее впрягся.

Следователь задумался.

Впрочем, подумал Декер, возможно, это и к лучшему. В конце концов, жизнь не ограничивалась тем, что происходило в стенах полицейского управления Лос-Анджелеса.

— А может быть, сможете вы... — начал он.

Драга перебила, покачав головой.

Размышления лейтенанта прервал стук в дверь.

— Мы с Димой просиживали над цифрами ночи напролет, нам приятно было, несмотря на то что потребовалась сумасшедшая выдержка. Это была работа не для одного человека, и делали мы ее ради того, чтобы прикоснуться к чему-то... значительному. И ради инженера, конечно.

— Пришла женщина по имени Тесс Ветцель, — доложила появившаяся на пороге Мардж. — Она хочет с вами поговорить.

— Он платил вам?

Она изумленно отшатнулась, словно вопрос показался ей глупым.

— О чем?

— Он? Да мы больше его получаем. Питаемся в столовой за копейки. Стилиян нас благодарил иначе... Мне дарил цветы и конфеты, а Диме — мужской одеколон.

— Она не сообщила.

Закурив вторую сигарету, Драга окинула следователя холодным взглядом.

Климент взял ручку и подвинул к себе листок бумаги.

Декер помолчал немного, роясь в памяти.

— Имя? — спросил он, прищурившись.

— Тесс Ветцель? — переспросил он.

— Драгана Петкова Митрова. Во времена моего детства мужчины уходили из села на заработки. Мой отец тоже ушел — и не вернулся. Мать расхворалась и умерла, оставив нас, четверых детишек. Меня отдали в детский дом, там и выросла. Закончила техникум — электронику изучала. Знаете, я уверена, что стану инженером. Цель моей жизни.

— Да, она представилась именно так. — Мардж посмотрела на часы. — Уже достаточно поздно. Сказать ей, что вы уехали?

Последние слова ошеломили его, и Климент поднял голову.

— Нет, проводите ее ко мне.

Драга, переменив позу (левую ногу перебросила на правую), спокойно пояснила:

— Как хотите, вы — босс.

— Сейчас мне кричат: «Драга, сбегай-ка туда, сбегай-ка сюда, завтра тебе во вторую смену!» Или: «Молодец, Драга, ловкая ты бабенка!» А иногда покрикивают: «Эй, ты!..» А как, по-вашему, звучит: «Инженер Драгана Митрова»? Ага, согласна с вами, совсем другое дело: солидно звучит. Первоклассный человек.   Ч е л о в е к, не какая-нибудь девчонка на побегушках.

— Это верно, — усмехнулся Декер.

— Где вы были в ночь на седьмое — в ночь со вторника на среду?

— Очень хорошо помню, где мы с Димой убивали время. Были на концерте. Обычная современная какофония — светомузыка. Потом ужинали в ресторане, потом Дима проводил меня до общежития. Представляете, он был трезв как стеклышко — и умилялся каждому моему слову.

Через несколько секунд в кабинет вошла женщина лет тридцати весьма заурядной внешности. Она сильно хромала и опиралась на трость. При каждом шаге женщина невольно морщилась от боли. Судя по всему, ей изрядно досталось в жизни, но ее отяжелевшая фигура все же еще не успела стать совсем бесформенной. Тесс Ветцель была одета в джинсы и свободный вязаный свитер. На лице никакой косметики, на пальцах и в ушах никаких украшений. Обычная, ничем не примечательная женщина, и все же в ее облике было нечто такое, что говорило о сильном характере.

— А потом?

— Мы заснули. А потом Дима сказал, что ему надо на работу, и поехал на стройку.

Встав из-за стола, Декер пододвинул посетительнице стул. Та не без усилия опустилась на него.

— Какие отношения у него были с инженером Христовым?

Драга несколько смутилась.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться, — сказала она тихим, мягким голосом.

— Сложные, — сказала она, опустив голову. — Уважал его, но не упускал случая назвать неудачником.

— Ну что вы, не за что. — Декер сел на свое место и протянул женщине руку. — Вы миссис Ветцель, верно?

— Почему?

— Спросите у него.

— Можете называть меня просто Тесс. — Женщина обменялась с лейтенантом коротким рукопожатием.

— А как Христов относился к вам?

В глазах ее стояли слезы.

— Вы хотите знать, не приставал ли ко мне? — засмеялась Драга. — Нет, он подбирал глупых цыпочек. Бедняга думал, что в постели они лучше, чем какая-то будущая инженерка.

— Вы, наверное, меня не помните? — спросила она.

Следователь, покашляв, вытер губы платком — может быть, пряча улыбку.

Декер внимательно вгляделся в ее лицо, и в памяти начали всплывать туманные картинки происшествия в ресторане «Эстель». Он моргнул несколько раз и с горечью признался:

Перед глазами торчала бутылка швепса. На письменном столе, покрытом ярко-зеленым листом бумаги, стояла пустая пепельница. Хотели угодить следователю, такому необычному среди публики, собравшейся здесь со всех концов света. Чувствуя себя в этой комнатке как в клетке, Климент медленно и задумчиво потирал ладони. Женщина пыталась разгадать, что он за человек. Прилетел, как ворона, в своем темном пальто, по-осеннему хмурый, какой-то зловещий. И обидно было думать, что инженер загулял где-нибудь в Черномории, или преспокойно пьет кофе в какой-нибудь хижине, затерянной в дебрях Рилы, или плещется с неизвестной мадам в чистых водах первоклассного бассейна... Христов — начальник, преданный стройке, честолюбивый инженер, чье будущее было расписано до мельчайших деталей, и вот его нет! Исчез — ни на том свете, ни на этом... Где такое бывает? Даже не в кино: уж слишком глупым был бы такой фильм.

— Для меня тот вечер прошел как в бреду, Тесс. Все в голове перепуталось, но вас я очень хорошо помню. Хотя мы, кажется, не представились тогда друг другу. — Он снова протянул женщине руку. — Лейтенант Питер Декер. Рад вас видеть.

И сейчас этот вот человек рыскает повсюду, точно собака за дичью, поднимает грязь везде, куда бы ни бросил взгляд, ищет злоумышленника, а злоумышленник, по мнению Драги, давно убрался из этих негостеприимных мест в поисках очередной жертвы. Драге стало до слез жалко инженера. Только сейчас, целую неделю спустя, горькая истина предстала перед ее сознанием как реальность, в которой и не могло быть двух исходов. Исход был один: смерть...

Миссис Ветцель улыбнулась и вдруг заплакала, закрыв лицо руками.

— Вчера вечером мы гуляли, — сказала она виновато. — Приглашены были на поросенка. Там говорили об инженере: жалко, дескать, такой молодой — и уже мертвый...

— Ну-у-у, — упрекнул следователь, — не рано ли вы его хороните?

— Простите меня, — невнятно пробормотала она сквозь слезы.

Драга долго и горько качала головой, не отвечая, точно и вправду перед ней лежал инженер, его худое, но сильное тело, пронзенное подаренным ножом, красивым ножом, как бывает в приключенческих фильмах по телевизору.

— А Евдоким — что он за человек?

Декер наклонился вперед, намереваясь утешить ее, но внезапно вспомнил о том, как Жанин Гаррисон обвинила его в сексуальном домогательстве. На какую-то долю секунды он застыл, но тут же чертыхнулся про себя и ласково погладил женщину по руке, а затем предложил ей чистый носовой платок. Миссис Ветцель взяла платок и промокнула слезы.

— Немного рассеян, но это ему даже идет. За то его и люблю. Пошлешь его купить сахару, а он несет кило муки. Очень красивый. Слов нет. Зато природа и отняла у него кое-что, дабы не дать одному человеку слишком много. Вы не замечали, бывает, у какого-нибудь счастливца и красота, и деньги, и слава, а взамен судьба отнимает у него что-нибудь: то ли память, то ли какой-то стержень человеческий, то ли еще что-то очень важное... Не замечали?

— Я очень рад, что вы уже поправились, — сказал лейтенант.

Климент, кивнув, расслабил узел галстука. Затем распахнул окно — не вставая, ловко, точно фокусник. Драга продолжала наблюдать — она разбиралась в людях. Работала одно время в больнице санитаркой и хорошо знала раны человеческие: какие случайные, а какие — от нечеловеческой злобы, мести или по пьянке. Метина на левой руке следователя, заботливо перевязанная, была от холодного оружия. Жульнический удар в каком-то тупике.

— Еще не совсем.

— Могу я предложить вам воды?

Где же здесь справедливость? Инженер, умный, волевой человек, был убит в глубокой темноте на стройке. Убийца на свободе, жует сейчас, может, булочку на какой-нибудь сельской станции... Драга отвела взгляд, посмотрела на свои сапожки — чистые, сизовато-белые, словно пара голубков. Вспомнила свое венчание — грязный сельский двор, и она идет в белых туфельках, вуаль пахнет розовой водой, перчатки до локтя, шестнадцать лет, всего шестнадцать. С мужем-зоотехником наездилась, находилась — автобусом, каруцей, а всего чаще пешком: сбегай, Драга, возьми у них вакцину. Постановление устарело, езжай-ка в город, пусть тебе его лично дадут. И так три года. Осталась голой и босой, без всякой помощи и поддержки. После долгих и трудных скитаний со стройки на стройку осела на этой красной земле, в этом месиве, в этой круговерти, и так удобно себя чувствовала, точно дитя во чреве матери.

— Нет, не нужно, спасибо. — Тесс высморкалась в платок. — Я пришла вас поблагодарить.

Следователь внимательно посмотрел на Драгу. Круглые покатые плечи и спокойные простые черты лица, великоватый нос и бело-синий блеск глаз — они, эти глаза, созданы действительно для того, чтобы видеть перспективу. И повелевать. «Она еще покажет себя, — подумал Климент. — Не удивлюсь, если через десять — пятнадцать лет она возглавит такую же стройку, где будет знать все — до последнего винтика — и всех — до последнего строителя. Такая поднимется — может быть, станет даже начальником объединения. Нелегко будет ни ей, ни тем, которым суждено вертеться вокруг нее до полного изнеможения...»

— Но я всего лишь выполнял свою работу.

— Я хочу поговорить с Евдокимом, — сказал следователь. — Он, наверное, на стройке?

— Я не знала, что полицейские умеют накладывать шины на перебитые ноги.

Драга посмотрела на часы.

— Конечно, где ж ему еще быть... Я сейчас его к вам пришлю.

— В армии мне довелось пройти кое-какую медицинскую подготовку. Удивительное дело, но я мгновенно вспомнил все, чему меня когда-то учили.

Через пятнадцать минут Евдоким Георгиев сидел, расставив длинные ноги, напротив следователя. Потертые, побелевшие джинсы. Сапоги слишком дорогие, щегольские для этой стройки. Взгляд недовольный, даже обиженный, надменные тонкие губы надуты. Дышит со свистом, сквозь зубы — облачка пара видны в холодном помещении.

— Вам следовало стать врачом, — заметила Тесс. — Вы очень хорошо умеете подбадривать пациентов.

— Подарок мне, — небрежно пояснил Евдоким и мелко задрожал правой ногой. — Здесь курят?

Климент предложил ему свои сигареты. Оба задымили. Вся равнина, и небо над ней, и деревья, и крыши, и камни, и все за окнами с запотевшими стеклами плавало в облаках тяжкой сырой мглы. Был серый день, прикованный к месту декабрьским равноденствием.

— Благодарю вас, — улыбнулся Декер. — Как вы себя теперь чувствуете?

— Вы знали исчезнувшего инженера? — спросил следователь.

Тесс отвела глаза.

— Да... Ушел — как в воду канул. И мы тоже потонули в этой серой мгле...

— Неужели?

— В целом неплохо. Знаете, в последнее время я так много думала о своих проблемах, что почти не вспоминала о... о Кене.

Климент хрипло засмеялся (в последнее время редко случалось смеяться от души): ему пришло в голову, что они в какой-то корчме, болтают о том о сем. Или удят рыбу, сидя на берегу рядышком, — за три километра отсюда есть небольшое озеро.

Декер понимающе кивнул. Тесс сморгнула вновь подступившие к глазам слезы.

— Мы с ним не очень-то ладили, — призналась она и надолго замолчала.

— Эй, сосед, — обратился к парню Климент, — скажи, что ты о нем знаешь, об инженере Христове... — Дважды ему пришлось заночевать в монастыре-общежитии, рядом с комнатой Евдокима. — Ты, кажись, страдаешь бессонницей?

Декер не торопил ее. Наконец миссис Ветцель продолжила:

Парень не удивился.

— В тот вечер... — она откашлялась. — В тот вечер Кен сказал мне, что... между нами все кончено. Что он собирается бросить меня ради какой-то... молоденькой шлюшки, с которой он сошелся на работе.

— Бывает.

— Мне очень жаль.

— Ты топаешь, бормочешь что-то — или вроде как на губах играешь.

— Знаете, лейтенант, когда он мне это сказал, я словно одеревенела. Сидела, не двигаясь, ничего не чувствуя, ни рукой, ни ногой не могла пошевелить. Правда, слезы у меня так и лились.

— Зорю играю. Сигнал.