— И не забудь, что я тебе говорила, — мама Кранкейта злобно уставилась на нее. — Оставь Ирвинга в покое!
Кэнди медленно побрела по лабиринту больничных коридоров, пытаясь найти дорогу обратно к папиной палате. По пути она размышляла обо всех неприятных странностях, что случились с ней за сегодня: кошмарная сцена в приемной, разговор с миссис Семит и теперь еще эксперимент в амфитеатре. Она знала о необычных теориях доктора Кранкейта (от той медсестры, что подсказала ей, как пройти в регистратуру), но одно дело — знать, а другое — увидеть своими глазами, как все это происходит на практике. Для нее это стало большим потрясением. Кэнди была смущена, озадачена и растеряна — и плюс к тому она страшно устала. Она вытерла мокрый лоб носовым платком. Ей хотелось скорее добраться до стула и сесть…
Прошло еще две-три минуты, Кэнди уже начала отчаиваться, но тут громкий смех, донесшийся из одной из палат, подсказал ей, куда идти.
Она открыла дверь и ошарашено замерла на пороге. Зрелище было и вправду не для слабонервных: дядя Джек и Лютер лихо отплясывали на пару какой-то дикий, первобытный танец.
«Папа» встал в постели и теперь вполне бодро скакал по палате в своем банном халате и тюрбане из бинтов, подражая ритуальным пляскам североамериканских индейцев. Лютер, видимо, изображал из себя танцора эстрадного шоу с элементами фарса — он то и дело закладывал руки за спину и совершал неприличные движения тазом. Он снял пиджак и рубашку и остался теперь в одной майке. Тетя Ливия от души хохотала, глядя на этого кругленького лысенького коротышку, который выделывал этакие кренделя — не очень умело, но зато с большим воодушевлением. Собственно, этот заливистый смех Кэнди и услышала из коридора.
Очевидно, они решили не дожидаться, пока Кэнди принесет лед.
Тетя Ида — невозмутимая и спокойная до безумия — сидела в уголке и читала «Популярную механику» из больничной библиотеки.
Заметив Кэнди, застывшую на пороге, мужчины тут же прервали свои первобытные пляски и перешли на величественный, благопристойный менуэт. Дядя Джек отвесил Лютеру степенный поклон, а тот присел в очаровательном реверансе.
— Ой, не могу! Не могу! — взвыла Ливия и плюхнулась на кровать, давясь смехом.
О Боже, подумала Кэнди, они тут все точно с ума посходили!
Менуэт очень быстро наскучил мужчинам, и они вновь вернулись к своим диким пляскам — Лютер принялся ползать по комнате на коленях, а дядя Джек топал ногами, издавая пронзительные боевые кличи.
А потом дверь открылась, и в палату вошел Кранкейт.
Ко всеобщему изумлению, сам Кранкейт изумления не выказал — на самом деле, он даже приветливо помахал танцорам, как бы желая сказать: не обращайте на меня внимания, продолжайте — я не хочу прервать ваше веселье.
Может быть, это все ради меня, подумала Кэнди, и на глаза у нее навернулись слезы. Может быть, он понимает, что мне за них стыдно, и просто не хочет меня смущать.
Видимо, преисполнившись благодарности к великодушному и понимающему Кранкейту и желая хоть чем-то его порадовать, дядя Джек и Лютер взялись за руки, словно девочки в хоре, и принялись топать ногами, выбивая мотив «Передавайте привет Бродвею».
Молодой доктор добродушно улыбнулся, но когда Лютер махнул ему рукой, приглашая присоединиться к ним, отрицательно покачал головой.
— Беру свои слова обратно! — весело крикнула Ливия Кранкейту. — Мне сперва показалось, что вы тоже из этих… скорбно-меланхоличных… но вы, вроде, нормальный парень… Господи, по мне так нет ничего ужаснее, когда люди пытаются веселиться, а какой-то еврейчик с угрюмой рожей портит им настроение, вы согласны?
Щека у Кранкейта задергалась нервным тиком, но он быстро взял себя в руки и сказал, обращаясь к дяде Джеку:
— Меня очень радует, что вы встали с постели и так лихо пляшете. Вы только не переборщите. В первый день лучше не переутомляться… И осторожнее… чтобы бинты не слетели…
Впрочем, это последнее предупреждение несколько запоздало. Бинты уже слетели, и теперь дядя Джек размахивал ими над головой, одновременно задирая ноги в зажигательном канкане. Надо сказать, что он проявлял поразительную подвижность и изобретательность: теперь он уже изображал из себя гориллу — топал ногами, чесался подмышками и презрительно скалился на присутствующих.
— С тех пор, как Сид получил по башке, он стал таким уморительным, — заметила Ливия.
«Горилла» метнулась в угол, где тетя Ида, бледная, как смерть, так и сидела, уткнувшись в свою «Популярную механику». Она вцепилась в журнал обеими руками и продолжала упорно таращиться на страницу, демонстративно не замечая дядю Джека.
Дядя Джек скорчил ей рожу и отвернулся к стене. Похоже, он что-то там быстренько подправлял в своем костюме. Время от времени он издавал тихие вскрики, подражая гиканью обезьян. Когда же он, наконец, обернулся к присутствующим… оказалось, что он развязал халат, задрал ночную рубашку и, плотоядно оскалившись, выставил на всеобщее обозрение свой причиндал.
Ой, нет! — подумала Кэнди чуть ли не в панике. Сколько можно?!
— Нет, правда, он просто прелесть! — с воодушевлением воскликнула Ливия. — Душа компании!
Увидев, что происходит, бедняга Лютер с размаху уткнулся лицом в сидение стула, словно страус, прячущий голову в песок.
Дядя Джек стоял всего в паре шагов от Иды и цинично помахивал у нее перед носом своей мужской принадлежностью. Она, наконец, оторвалась от своего журнала.
— По-моему… то есть, наверное, надо что-нибудь сделать, — невозмутимо проговорила она, поймав взгляд Кранкейта.
— Ни в коем случае! — объявил Кранкейт, изображая профессиональную заинтересованность.
— Ну, то есть… разве не нужно… (Человек-обезьяна стоял совсем рядом. И его внушительных размеров член буквально лез ей в глаза — в прямом смысле слова.)
— Ни в коем случае! — повторил Кранкейт. — Это нормально. И для него это только на пользу.
— Понимаете, тетя Ида, доктор Кранкейт считает, что все наши психические проблемы можно решить с помощью… мастурбации, — объяснила Кэнди.
Ида восприняла это на удивление спокойно, разве что чуточку позеленела и нервно сглотнула.
— АААА!
Все испуганно обернулись к Ливии, которая резко вскочила с кровати. Она зажимала ладонью рот, как бы силясь сдержать рвущийся крик, а другой рукой тыкала в сторону дяди Джека, вытянув указательный палец в направлении его голого члена.
— ДЖЕК!.. АААА! — выдохнула она и упала без чувств.
Дядя Джек и Лютер тут же принялись ее передразнивать — они падали на пол, поднимались и снова падали, изображая потерю сознания в состоянии тяжкого алкогольного опьянения.
— Боже правый! — воскликнул Кранкейт, глядя на Ливию, распростертую на полу. — Ее надо срочно в амбулаторию. Боюсь, у нее это серьезно, — и, сделав знак остальным, чтобы они продолжали веселье и ни о чем не беспокоились, он поднял Ливию с пола, уложил ее на каталку и вывез из палаты.
Лишившись главного зрителя, мужчины как-то разом сникли, прекратили кривляться и в полном изнеможении плюхнулись на кровать под напряженными взглядами Кэнди и Иды.
— Уф! — выдохнул Лютер, усиленно делая вид, что их безумное представление было всего лишь невинной шалостью. — А хорошо иной раз растрясти жирок! А то я и не помню, чтобы я что-то такое проделывал за последние лет этак шесть. — Он хихикнул и робко взглянул на женщин, которые смотрели на него в угрюмом молчании. — Ну ладно, Сидней, — он встал с кровати и поднял с пола свою рубашку, — мы замечательно провели время, и я надеюсь… я надеюсь, что мы хоть немного тебя развлекли…
— Погоди! — закричал дядя Джек, вскакивая с кровати. — Мы тут кое-что забыли! — и он принялся насвистывать знакомый мотивчик парижского «Танца апашей». Потом, напустив на себя угрожающий вид, сделал пару шагов вперед и замер на месте в нелепой позе, повалив на пол воображаемую мадмуазель. — Да? — обратился он к Лютеру и вдруг заорал дурным голосом: — Ну, давай! СПЛЯШЕМ! — недвусмысленным жестом побуждая пухленького Лютера выступить в тяжкой роли партнерши.
— Может быть, хватит уже на сегодня, а, Сидней? — нерешительно пролепетал Лютер. — Вот и доктор сказал, что тебе нельзя переутомляться…
— ДАВАЙ! — взревел дядя Джек и вдруг шагнул к Лютеру и со всего маху ударил его по лицу. То ли его взбесило нежелание зятя поддержать его в его начинании, то ли это была просто фигура танца.
Но на этом терпение Иды переполнилось: она набросилась на дядю Джека и принялась решительно подталкивать его к кровати.
— Убери руки! — заорал он возмущенно. — Убери руки, коза!
«Я больше не выдержу, — подумала Кэнди. — Господи Боже!» И она бросилась вон из палаты — за помощью.
Она пролетела почти весь коридор, глотая слезы отчаяния, открыла первую же дверь, что попалась ей на глаза, и испуганно замерла на пороге, потому что это оказалась та самая кладовка со швабрами и ведрами, где она познакомилась с мамой Ирвинга Кранкейта.
Но как такое возможно… Кэнди могла бы поклясться, что та кладовка находилась в другом крыле, может быть, даже на другом этаже этого огромного здания. Тут идти-то всего полминуты, а Кэнди тогда искала папину палату минут десять, не меньше.
Она подошла к полке и сдвинула в сторону флаконы с моющей жидкостью… Да, все правильно. Вот эта самая панелька в стене!
Панелька была приоткрыта, и Кэнди заглянула туда. Но еще до того, как она что-то увидела, она услышала, как кто-то там, в амфитеатре, произнес странное слово, вроде как «Пинь!». Ей почему-то вдруг стало страшно. Внутренний голос подсказывал, что не надо туда смотреть, но любопытство оказалось сильнее…
— Чжань!
Тетя Ливия — полностью голая, без сознания, руки привязаны за запястья к вертикальному операционному столу — была похожа на красивое, грациозное животное на жертвенном камне.
У нее за спиной сидел Кранкейт. Он сидел тихо и неподвижно, словно медитируя на обнаженное тело, распростертое перед ним, а потом встрепенулся, протянул руку, взял что-то со столика сбоку, наклонился вперед и воткнул это «что-то» Ливии в правую ягодицу.
— My! — явственно произнес он, вновь откинувшись на спинку стула.
Это была та самая «древняя китайская терапия», о которой ей говорил Кранкейт, подумала Кэнди чуть ли не с благоговением. Теми же самыми китайскими иглами он привел в чувство и ее тоже, теми же самыми серебряными иголками…
— Дань!
… которые он теперь втыкал в Ливию.
На Кэнди вдруг навалилась такая усталость… и еще ей было очень неприятно и как-то даже обидно, что Ливия заняла ее место на наклонном столе… Странное ощущение, подумала Кэнди. Как будто что-то кончается. Может быть, мое детство…
— Цзу! — объявил Кранкейт, откинувшись на спинку стула.
Но уже через минуту он снова подался вперед, держа в руке очередную иголку. Так он и качался вперед-назад — это напоминало движения человека, который делает искусственное дыхание, только очень-очень медленно, — и грозди иголок росли, словно два крошечных колючих букета, на красивых тетиных Ливиных ягодицах…
— Мунь!
Тетя Ливия казалась такой беззащитной… привязанная к столу, голая, без сознания… а ведь всего пару часов назад на ее месте была она, Кэнди. Да, Кранкейт — врач, думала Кэнди. Но он еще и мужчина! А Ливия такая красивая. Почему-то это казалось Кэнди неправильным, несправедливым, и она едва подавила безумный порыв сорвать с себя всю одежду и броситься туда, в амфитеатр.
— Пинь!
«Я не хочу это видеть! — подумала Кэнди со злобой. — Пусть они прекратят! Вот бы сейчас оказаться подальше отсюда…»
— Мэй! (С каждой новой иголкой в возгласах Кранкейта появлялось все больше воодушевления. Даже можно сказать — возбуждения.)
«… Где-нибудь далеко-далеко от Расина… да и школа уже достала».
— Фу! — Кранкейт уже перешел на крик. — Фэн! Хуа! (три иголки, одна за другой).
— Мне все равно, — произнесла Кэнди вслух. — Больше видеть ее не хочу, тетю Ливию… и Кранкейта тоже.
— Вэй!
Кэнди заметила, что Кранкейт запустил одну руку под полу своего халата. Его рука как-то странно задергалась. Что он там делает… он… он терзает себя… Кэнди уже ничего не понимала.
И тут она почему-то подумала про Нью-Йорк, и решила уехать туда…
— Вэй-Шу! Вэй-Шу! — надрывался Кранкейт. …Там она никого не знает, и никто не знает ее…
— ПУ! ФЭН-ДАН-ПУ! — торжествующе завопил Кранкейт и вдруг завалился вперед, упал на пол со стула и так и остался лежать вниз лицом, скорее всего, без сознания.
…И там, на безымянных улицах незнакомого города, она сможет избавиться от прежней Кэнди и наконец станет… собой…
Глава 10
На Гроув-стрит было всего одно дерево. Кэнди всегда подмечала такие вот вроде бы мелкие, но очень значимые детали. И она обожала такие вещи.
— Смотри, — говорила она, легонько сжимая чью-нибудь руку. — Ну, разве не прелесть?! Каждый раз, когда я прохожу мимо, мне хочется прыгать от счастья.
Именно там она встретила горбуна.
Это случилось летом, в один особенно душный день, когда небо над Гринвич Виллидж было цвета свинца. Как раз начался дождь, и Кэнди стояла под козырьком какого-то подъезда, дожидаясь автобуса. Она обнимала себя за плечи и мечтательно напевала себе под нос приятный легкий мотивчик, тихо радуясь и дождю, и своему новому ярко-оранжевому плащу, который был так ей к лицу, — и тут она увидела его. Он стоял под дождем, привалившись спиной к дереву, и смотрел на витрину магазина на углу. Он стоял неподвижно, хотя время от времени начинал слегка ерзать, как будто вжимаясь горбом в ствол дерева.
Кэнди смотрела на него во все глаза, и ее сердце забилось чаще. «Вот она, полнота жизни! — подумалось ей. — Такая страшная и прекрасная». К горлу подкатил комок. Ей вдруг стало так жалко, что ее папа теперь ничего этого не увидит, больше уже никогда не узнает жизнь и даже не заподозрит, как это здорово — жить на свете. Она еще крепче обняла себя за плечи. Ее переполняла щемящая радость оттого, что она живет, живет по-настоящему. Глаза защипало от слез благодарности.
И тут из-за угла вышли двое парней в темных плащах с капюшонами. Один из них заметил горбуна и насмешливо фыркнул:
— Че ты тут делаешь, Мак… смотри, яйца простудишь.
Он подтолкнул локтем своего спутника, но тот даже и не взглянул в сторону горбуна.
— Не, правда, яйца простудишь! — выкрикнул он, когда они проходили мимо.
Горбун посмотрел им вслед как-то странно.
— Рубатубдуб! — сказал он. — Рубатубдуб!
Кэнди не расслышала, что именно сказал парень в плаще горбуну, но в его голосе явно слышалось презрение — желание оскорбить и унизить.
— Придурки! — воскликнула она и даже топнула ножкой с досады. И тут из-за угла вырулил автобус. Кэнди нахмурилась, глядя, как он подъезжает к остановке, по когда он почти подъехал, она сделала глубокий вдох, вышла из-под козырька подъезда и направилась к дереву, где стоял горбун.
— Привет! — сказала она, улыбнувшись ему тепло и открыто. Она сняла капюшон и подставила лицо дождю… Ее переполняла щемящая радость. Ну, разве не здорово, подумала она про себя, стоять вот так, под дождем, посреди Гринвич-Виллидж, и разговаривать с горбуном — хотя ей сейчас надо быть на работе, потому что она уже опоздала на десять минут!.. Но она знала, что скажет в свое оправдание, она попытается сделать так, чтобы они все поняли. Кэнди едва не расплакалась от умиления — она так гордилась собой, и ей было так хорошо…
— Знаешь, это мое дерево, — сказала она горбуну, улыбнувшись, словно ребенок, любящий пошалить, а потом весело рассмеялась над собственной глупостью. — То есть, конечно же, понарошку. Я так для себя притворяюсь, что это вроде как мое дерево, — застенчиво призналась она. — Одно-единственное на всей Гроув-стрит! Мне так это нравится! — Она протянула руку и легонько коснулась ствола, прикрыв глаза, и опять улыбнулась горбуну.
Магазин на углу торговал мужским нижним бельем, и горбун далеко не сразу оторвался от созерцания манекенских промежностей в витрине. Он тоже улыбался. Он подумал, что Кэнди — из полиции.
— Рубатубдуб! — сказал он и энергично потерся горбом о ствол. Он обожал, когда его забирали в полицию. Для него это был непреходящий кайф.
— Рубят ребята дуб! — воскликнула Кэнди и радостно рассмеялась, довольная, что они так хорошо понимают друг друга. «Как все просто! — подумала она. — Все самое главное — это всегда очень просто! И это прекрасно! Вот только папе все это теперь недоступно…» Она отдала бы двадцать лет жизни, лишь бы отец смог разделить с ней всю прелесть этого восхитительного мгновения — ее отец, который однажды сказал, что поэзия это «нецелесообразно и непрактично»! Бедный папа! Такой хороший и такой глупенький! Ведь описать это мгновение можно только в стихотворении. Только стихотворение способно поймать ускользающую красоту, неуловимую, точно свет, приманить ее, заключить в слова, в образ… стихотворение или, может быть, музыка… да, конечно же, музыка. И она принялась напевать мелодию, легонько раскачиваясь на месте и рассеянно гладя ладонью ствол дерева. Ей было так хорошо и спокойно рядом с этим горбуном.
И он по-прежнему ей улыбался — но тот первый проблеск надежды теперь угас в его серых глазах, и он легонько прищурился, рассудив, что раз Кэнди не полицейская, значит, она малахольная.
— Кушать хочу, — сказал он, указав пальцем себе па рот. — Хочу кушать.
— Ой! — воскликнула Кэнди, вдруг вспомнив, что у нее есть с собой целый пакет хлебных крошек. Она часто брала с собой хлебные крошки, чтобы покормить голубей на Вашингтон-Сквер. Она достала из кармана небольшой бумажный пакетик. — Вот, у меня тут есть… — се широко распахнутые голубые глаза были такими красивыми, такими искренними и бесхитростными. Сперва она зачерпнула горсть крошек и съела их сама, чтобы показать горбуну, что это не благотворительность и не милостыня; что она угощает его потому, что ей хочется чем-то его порадовать. Да и вообще, это же так замечательно — поделиться с другими чем-то, что есть у тебя.
Вот только горбун повел себя как-то странно. Кэнди даже слегка растерялась. Он захихикал, закатил глаза, вытер рот тыльной стороной ладони и принялся извиваться и тереться горбом о ствол. Но, в конце концов, все-таки зачерпнул из пакета крошек.
— Рубатубдуб! — сказал он.
Кэнди рассмеялась. Для нее эта нелепая фраза горбуна была исполнена смысла и сложной символики. Как будто она оказалась «за сценой» некоего художественного движения, скажем, движения дадаистов, и даже была полноправной участницей творческого процесса. Именно так оно и происходит, подумала Кэнди, что-то по-настоящему важное и великое, что-то, что по прошествии десяти лет изменит самый ход истории. Именно так, прямо на улице, в Виллидж; и она тоже в этом участвует. Отец бы, конечно, сказал, что она просто «тратит зря время». При этой мысли в горле у Кэнди опять встал комок, а сердце защемило от жалости. Бедный папа.
— А эта… четвертака не найдется, леди? — вдруг спросил горбун и закивал головой в предвкушении. Он протянул руку, но Кэнди уже огорченно трясла кудряшками, роясь у себя в кошельке.
— Нет, у меня нет ни цента, блин! Вот только афинский флорин, — она достала из кошелька круглую серебряную пластинку и тут же вернула ее обратно. — 550 год до нашей эры… но нам это никак не поможет, я думаю. Разве что мы с тобой — Пифагор и Сапфо, и сами об этом не знаем. — Она убрала кошелек в сумку и радостно покачала головой, как будто теперь, когда оказалось, что у нее нет денег, они стали ближе.
— Ты случайно не Пифагор? — спросила она с улыбкой.
— У тебя есть рубадуб, да, леди? — пробормотал горбун и потихонечку двинулся восвояси. — Ебенаморда! Ебенаморда! Рубадуб, рубадуб!
Кэнди так испугалась, что на секунду лишилась дара речи. Она не могла допустить, чтобы он ушел такой злой и сердитый, тем более что ей уже представлялось, как она будет гордиться, если через денек-другой она пройдет здесь с Тедом или Гарольдом или с кем-нибудь из «Интернешнл Хаус», и горбун обратится к ней по имени; может быть, они даже остановятся поболтать, и она скажет: «Тед, познакомься. Это мой друг Дерек», — или как там его зовут. Знакомство с таким человеком — это уже говорит о многом. Это, наверное, так же ценно, как и знакомство со Слепой Баттерси, нищенкой из Вашингтон-Парка, которая узнает Теда по голосу.
— Эй, погоди, — закричала она, бросившись следом за ним. — Если ты не особенно привередливый, я могу тебя покормить. У меня дома. Это здесь, близко… за углом… у меня точно есть яйца…
Кэнди сняла плащ, сбросила туфли и сразу отправилась в ванную.
— Я сейчас, — сказала она и действительно: она очень быстро вернулась в комнату, на ходу вытирая волосы полотенцем. Она запрокинула голову, прикрыла глаза и на миг замерла в центре комнаты.
— Я даже не знаю, что лучше, — сказала она со вздохом, — свежесть дождя… или тепло домашнего очага.
Кэнди переоделась в свободную фланелевую рубашку и облегающие полинялые джинсы, закатанные почти до колен. Она принесла еще одно полотенце, которое положила на ручку кресла, где сидел горбун.
— Если хочешь, можешь снять с себя мокрое, — предложила она. — Мы все высушим на батарее. — Она присела на диван напротив горбуна и принялась вытирать полотенцем ноги, бережно, но беспристрастно, как будто это были не ее ноги, а ценная вещь из хрупкого фарфора и к тому же чужая. Она поставила ногу на край дивана, обитого черным вельветом, и добродушно проговорила: — Я вот ноги промочила! И ты тоже, наверное? — Кэнди не стала дожидаться ответа — впрочем, она его и не ждала. Она просто хотела поддержать непринужденный дружеский разговор, чтобы горбун перестал стесняться; стараясь не смотреть на него, чтобы, опять же, его не смущать, она встала с дивана и снова прошла через комнату, указав по пути на журнальную стойку у кресла. — Вот тут есть журналы, «PR» и «Furioso»… ну, если тебе вдруг захочется почитать что-нибудь легкое. Боюсь, сейчас это все, что есть… Ты пока тут посиди, а я принесу нам выпить. — И она скрылась в крошечной кухоньке.
Все это время горбун хихикал и ерзал в кресле, но потом все-таки взял полотенце и вытер лицо, после чего смачно высморкался и пару раз плюнул прямо в полотенце.
— Рубатубдуб! — пробормотал он.
Из кухни донесся веселый смех Кэнди.
— Жалко, что нет ничего покрепче, — крикнула она. — Оно бы нам не помешало, после такого дождя. — Она вернулась в комнату с бутылкой «кьянти» и двумя уже наполненными бокалами. — Вот, угощайся. Если захочешь еще, наливай, не стесняйся. — Она поставила поднос на журнальный столик, взяла свой бокал и отпила глоточек. — У-у, вкусно. — Она снова ушла на кухню. — Я через минутку… ну, через пять, не больше. — Она включила магнитофон — грегорианские песнопения — и принялась тихонечко подпевать, бегая из кухни в комнату и обратно, накрывая на стол и продолжая свой радостный монолог ни о чем.
Горбун отхлебнул вина и тут же выплюнул его в полотенце.
Дверь в кухню была открыта, так что из комнаты было видно, что делает Кэнди, и сейчас она как раз нагнулась, чтобы поставить что-то в духовку. При таком интересном ракурсе, да еще в облегающих джинсах, ее ладная попка смотрелась особенно сочно и аппетитно, так что любой нормальный мужик, в смысле традиционной сексуальной ориентации, уже давно бы вломился в кухню, чтобы потрогать эти прелестные ягодицы и искусать их, как спелое яблочко; но в голове у горбуна были совсем не те мысли. Мысли, надо сказать, были странные и причудливые. С точки зрения эмоциональной насыщенности, он предпочел бы сейчас оказаться в мужском туалете в баре «У Джека» на Бовери — он бы обсасывал кусок хлеба, пропитанный мочой, и терся бы горбом об какого-нибудь красавчика из полиции нравов. И, тем не менее, хотя он решил, что она сумасшедшая (и, стало быть, малопригодна к тому, чтобы потешить его самолюбие), он все-таки смутно осознавал, что с нее можно кое-что поиметь, и теперь напряженно соображал, путаясь в невразумительных мыслях: как бы разжиться денежкой. Но у пего мало что получалось, в смысле придумать что-нибудь конструктивное, потому что мысли блуждали и разбредались, и были, к тому же, не совсем чтобы искренними: на самом деле, у него не было ощущения, что ему нужны деньги, просто он знал, что в таких обстоятельствах надо думать о деньгах. Может быть, это было последнее проявление нормальности в его ненормальной системе ценностей.
— Омлет с луком, — объявила Кэнди, поставив поднос на стол. — Надеюсь, ты любишь чеснок и эстрагон. Смотрится вроде неплохо, правда? — Это последнее замечание она произнесла с простодушной, даже где-то наивной прямотой, потому что все ее друзья в один голос твердили, что она очень вкусно готовит.
Во время еды горбун не произнес ни слова, лишь иногда фыркал и хрюкал. Кэнди продолжала непринужденно болтать ни о чем, в а перегруженном образами и картинками мозгу горбуна периодически возникали вопросы, простые и примитивные: «Где? Только давай без убийства! Как? Без убийства! Где?»
Его молчание произвело впечатление на Кэнди, так что ей еще больше захотелось ему понравиться и заслужить его одобрение.
— Ой, я все болтаю, болтаю, не даю тебе слова вставить! — она улыбнулась и кивнула, изображая из себя девушку понимающую, даже можно сказать, умудренную. — Или тут вообще не за чем говорить… «если б слова что-то стоили»… ну, и так далее. Да, я все понимаю… ладно, давай пить чай. Ой, какой чай?! Я все еще мысленно в Элиоте… такой милый и старомодный поэт, я его обожаю. Я хотела сказать, кофе. Эспрессо. Я мигом… Попробуй камембер, боюсь, он не слишком blеп fait, но все равно… — Она метнулась на кухню, а горбун продолжал сидеть молча и сосредоточенно чавкать хлебом. Для него это было уже не в новинку. Подобные приключения случались с ним уже не раз.
Когда сладкая девочка вернулась в комнату, она предложила пересесть на диван и там выпить кофе. Она села поближе к горбуну и открыла альбом с репродукциями Блейка.
— Правда, красивые, — проговорила она, — и такие забавные! Хотя их немногие понимают! — Она указала глазами на репродукцию на стене. — И вот еще. Тебе нравится? Я имею в виду, там такие детали… ты когда-нибудь обращал внимание? Сейчас я сниму, ты посмотришь поближе.
Она потянулась за гравюрой, но та висела достаточно высоко, так что Кэнди пришлось встать на цыпочки. Такая гибкая и изящная, она приподнялась на одной ноге, а вторую отставила чуть в сторону, как балерина. При этом ее фланелевая рубашка задралась, приоткрыв голую спину, а аппетитные ягодицы напряглись под джинсовой тканью и обозначились еще резче. «Ой, разве так можно?! — подумала Кэнди, стараясь все-таки дотянуться до репродукции. — Что я тут перед ним выставляюсь?! А вдруг он решит, что я… и это будет моя вина, только моя!»
Горбун наблюдал за ней очень внимательно, и когда у нее задралась рубашка, его вдруг осенило — словно серое небо обрушилось вниз, — что все остальные девчонки, с которыми ему доводилось общаться, хотели лишь одного: быть привлекательными и желанными, чтобы мужчины сходили по ним с ума, и несмотря на все их попытки вести умные разговоры и казаться духовно продвинутыми, их манящая красота была убедительной и непреложной, и обладала поистине убойной силой, и низводила всякого мужика до состояния голодного зверя… которого должно насытить.
Кэнди все-таки удалость снять репродукцию со стены, но когда она вернулась к дивану, взгляд У горбуна изменился; глаза у него стали красные-красные и как-то странно блестели. Милая девочка сразу это заметила и сильно смутилась. Стараясь скрыть смущение, она зачастила, указывая на картину:
— Правда, прелестно? Посмотри вот на эту фигуру, в углу, большинство ее даже не замеча… — она умолкла на полуслове и даже закашлялась под жгучим взглядом горбуна, который буквально пожирал ее глазами. Пытаясь взять себя в руки, она провела рукой по волосам и тряхнула головой. «О чем он думает, интересно? — спросила она себя. — Блин, я сама во всем виновата». Маленькие глазки горбуна горели жадным огнем; он думал о деньгах.
— Я тебя люблю! — выпалил он неожиданно, и прозвучало все это, по меньшей мере, странно.
— Нет, милый, не надо так говорить! — умоляюще пролепетала Кэнди, как будто ждала чего-то подобного. Она смотрела на картину у себя на коленях, не решаясь поднять глаза.
— Я тебя хочу! Очень хочу! — горбун прикоснулся к ее локтю.
Она вздрогнула и накрыла его руку своей рукой.
— Не надо так говорить, — повторила она мягко, но с достоинством.
— Я хочу тебя трахнуть! — сказал горбун и положил свободную руку на ее нежную левую грудку.
Она схватила его за запястье и крепко сжала. Медленно повернулась к нему и закрыла глаза, со страдальческим выражением на лице.
— Нет, милый, не надо. Пожалуйста, — проговорила она очень тихо, но твердо.
— Я хочу тебя трахнуть… хочу тебя вылизать! — сказал он, сжимая ей грудь, и Кэнди почувствовала, как напрягся ее сосок. Словно крошечный твердый грибочек.
Она резко поднялась с дивана и закрыла лицо руками.
— Не надо. Пожалуйста, — повторила она. Она еще пару секунд постояла на месте, а потом подошла к окну. — Ну почему все должно быть именно так? — вопросила она у вечернего неба. — Почему? Почему? — Она обернулась к горбуну, чтобы повторить свой вопрос, но он заговорил первым:
— Это вот из-за этого? — спросил он с надрывом. — Из-за этого?! — Он поднял руку и указал за плечо, на свой горб. И в его глазах было столько отчаяния…
Кэнди рванулась к нему, как сердобольная и внимательная медсестра — к постели тяжелобольного.
— Нет, бедный ты мой, ну, конечно же, не из-за этого! Нет, нет, — она упала на диван и заключила горбуна в объятия. — Ты мой глупенький! — Она закрыла глаза и принялась гладить его по волосам, прижавшись лбом к его лбу. — Я его даже и не замечала.
— Тогда почему? — спросил он. — Почему? Теперь, когда Кэнди к нему прикоснулась, она перестала смущаться.
— Почему? — вздохнула она. — Ой, я не знаю. Девушки, они такие… никогда не знают, чего им хочется… и что им нужно. Я не знаю. Наверное, мне просто хочется, чтобы все было красиво.
— Это все из-за этого, — повторил горбун и затрясся в беззвучных рыданиях.
— Нет, мои хороший, — проворковала она, снова закрыла глаза и потерлась носом о его щеку. — Нет, нет, нет. Какая, в сущности, разница?! У меня голубые глаза — у тебя вот это. Какая разница, кто как выглядит?!
— Почему? — повторил он настойчиво и вдруг запустил руку ей под рубашку и сжал ей грудь. Кэнди даже не успела сообразить, что происходит, как он задрал на ней рубашку, сдвинул бюстгальтер вверх и жадно присосался губами к ее груди.
— Ой, нет, милый, не надо, — выдохнула она, но при этом ее голова как бы сама собой опустилась на диванную подушку. — Почему все должно быть так? — умоляюще проговорила она. — Почему? Да, я Знаю. Я сама во всем виновата. — И она разрешила ему целовать и сосать свою грудь, пока сосок не затвердел так, что ей стало больно, а внизу живота не возникло щекочущее покалывание. Тогда она мягко оттолкнула его от себя, но не отпустила его голову, а принялась баюкать ее в ладонях. Она мужественно улыбалась, но ее глаза блестели от слез. — Нет, мой хороший, — прошептала она. Пожалуйста… не сейчас.
— Это все из-за этого, — с горечью проговорил горбун.
— Нет, нет, нет, — она закрыла глаза и прижала его голову к своей груди, но при этом стараясь не дать его рту прикоснуться к ее гордо напрягшемуся соску. — Нет, вовсе не из-за этого!
— Я хочу! — сказал горбун. Он положил руку ей на бедро и принялся судорожно расстегивать пуговички на боку ее джинсов, а потом его рука проворно скользнула внутрь, забралась ей под трусики и угнездилась в жарком и влажном местечке.
— Ой, милый, нет! — воскликнула сладкая девочка, но было уже поздно. То есть, наверное, еще можно было бы что-то сделать, но тогда бы уж точно не обошлось без некрасивой и гадкой сцены. Его короткие толстые пальцы перекатывали ее крошечный клитор, как каменный шарик в масле. Кэнди покорно откинулась на спинку дивана. У нее было доброе, щедрое сердце, и она не могла отказать человеку в такой вот малости, которая значила для него так много. Она закрыла глаза и решила терпеть, сколько сможет. Но еще до того, как настал этот миг, когда терпеть дальше было уже нельзя, он оторвался от ее груди и уткнулся лицом ей между ног, одновременно стаскивая с нее джинсы и трусики свободной рукой.
— Нет, нет, милый, не надо! — вздохнула она, но он уже опустил ее джинсы и трусики до колен, так что теперь у него было хотя бы, где развернуться — в смысле, заменить пальцы языком.
Для него это значит так много, уговаривала себя Кэнди, так много, а он тем временем стащил с нее джинсы и трусики уже полностью — так что теперь они болтались на ее топкой изящной лодыжке, — а сам опустился на пол рядом с диваном, забросил кэндины ноги себе на плечи и вонзился в нее языком, глубоко-глубоко в ее сладкий горшочек с медом.
Если это для пего так важно… продолжала твердить себе Кэнди, пока не поняла, что не выдержит ни секунды больше, и она вырвалась, и слегка отстранилась, и стиснула его голову руками, и прошептала, задыхаясь от страсти:
— Мой хороший, ты мой хороший. Но почему? — умоляюще проговорила она, печально глядя ему в глаза. — Почему?
— Я хочу тебя трахпутъ! — хрипло выговорил горбун и уткнулся лицом ей в бедро, издавая при этом какие-то странные горловые звуки, похожие на приглушенные рыдания.
— Ой, мой хороший, — сочувственно проговорила она, — ты только не плачь. Я не могу, когда ты плачешь. — Она вздохнула и ласково улыбнулась, гладя его по голове.
— Наверное, нам лучше пойти в спальню, — сказала она чуть погодя, неожиданно деловитым тоном.
Кэнди разделась перед зеркалом в ванной — медленно расстегнула рубашку, агнец, предназначенный на заклание, уронила рубашку на пол, сняла лифчик, оглядела себя, обнаженную, в зеркале, томно вздохнула, почти с сожалением: нет, она все-таки очень красивая, и соски у нее напряглись и стали похожи на две вишневые косточки, — как это бывало всегда, когда она красовалась голенькая перед зеркалом. Как же он меня хочет! — подумала она. Так сильно. И я это я виновата — только я, и никто другой. Она провела рукой по волосам и попыталась представить себе это яростное вожделение, которое она разбудила в горбуне. Бросив последний взгляд в зеркало, она даже слегка покраснела, смутившись из-за своей собственной прелести. Ей вдруг подумалось, что она, как красавица из сказки — готова пожертвовать собой ради чудовища. Стараясь унять дрожь, она вернулась в спальню.
Горбун тоже уже разделся и теперь лежал на боку на кровати, свернувшись калачиком, словно большой эмбрион в утробе. Кэнди на миг замерла на пороге — обнаженный прелестный ангел, несущий величайший из даров. Всю себя. Потом она быстро скользнула под одеяло, прошептала:
— Мой милый, — крепко его обняла и прижала к себе, но он думал совсем о другом. Ему представлялись большие ящики со сломанными игрушками, всевозможные экскременты, скорпионы, металлические мочалки, поросячьи маски, кожаные сбруи. И при этом он очень упорно старался не забывать про деньги.
— Хочешь еще меня поцеловать, мой хороший? — спросила Кэнди очень серьезно, пристально глядя ему в глаза, как взрослый смотрит в глаза ребенка, пытаясь понять, что он хочет. Она вздохнула, слегка отстранилась и убрала одеяло, снова явив ему величайший дар своего влажного, трепетного сокровища, а он пробурчал что-то нечленораздельное и придвинулся к ней. При этом взгляд у него был совершенно остекленевший.
— Только не делай мне больно, милый, — пробормотала она, как во сне, когда он раздвинул ее изящные, теплые бедра своей большой головой и его язык раскрыл ее увлажненные, скользкие губы — сплошь сахар и клей — и нашел ее розовый карамельный клитор.
— Мой хороший, мой милый, — прошептала она, гладя его по голове и улыбаясь храброй и нежной улыбкой.
Горбун засунул обе руки ей под попку и сжал ее крепкие ладные ягодицы, продолжая самозабвенно сосать и лизать ее крошечный клитор. Кэнди закрыла глаза и слегка приподняла бедра. Она закинула руки за голову, притворяясь, что они связаны, и принялась медленно извиваться, заходясь беззвучными рыданиями — но очень скоро она поняла, что уже не отдается, а скорее, берет, и она оторвала руки от подушки, и обхватила голову горбуна, и подтянула его наверх, и впилась губами ему в губы, вся подавшись ему навстречу.
— Войди в меня, милый, — прошептала она, как в бреду. — Я хочу, чтобы ты был во мне!
Горбун ее даже не слышал. У него в голове все смешалось — он был как будто не здесь. Он позабыл про деньги и только смутно осознавал, что что-то ему было нужно, и у него уже закипали мозги, пока он пытался припомнить, что именно. У него в голове словно случился обвал, лавина из черных угрей, из миллионов угрей, которые проносились гремящим потоком мимо, и у одного из них был ответ. Его задача: поймать его! Поймать и откусить ему голову; и там, в бурлящих рыбьих мозгах, будет… послание: «А ты не забыл о…?»
Но который из этих угрей? Глаза горбуна сделались совершенно дикими и закатились, так что остались видны лишь белки, а Кэнди, решив, что он вне себя от вожделения к ней, принялась покрывать нежными поцелуями его запрокинутое лицо, а потом он вдруг напрягся в его объятиях, и его блуждающий взгляд остановился на полу: там, рядом с диваном лежала вешалка, обыкновенная вешалка из толстой проволоки, которая выпала из шкафа, — горбун сполз с дивана и, упав на пол, судорожно схватил вешалку и прижал ее к груди. Словно в припадке горестного ликования, он перекрутил ее так, что теперь это стала уже не вешалка, а просто кусок скрученной проволоки. Он так крепко ее сжимал, что все его тело тряслось, а потом он подался вперед и сцепился в вешалку зубами. Он думал, что это угорь.
Кэнди резко приподнялась, машинально прикрыв рукой грудь.
— Что с тобой?! — закричала она. — Милый, ты что?! Ты же не собираешься…
Горбун медленно поднялся на ноги, как эпилептик после припадка, и растерянно огляделся, как бы пытаясь понять, где он и что, вообще, происходит. Теперь, когда он узнал от угря, что то, о чем он забыл, это деньги, он почему-то решил, что девочка хочет, чтобы ее побили.
— Но почему, милый? — умоляюще пролепетала Кэнди, поджав свои прекрасные ножки, когда горбун занес над головой черную проволочную змею. — Почему? Почему?
Когда же он принялся колотить ее вешалкой по ногам, она разрыдалась:
— Почему, милый, за что? — она выгнула спину и закинула руки за голову, как раньше, представляя себе, что они скованы сталью. — Да, милый, да! Сделай мне больно! Пусть мне будет больно, как было больно тебе, когда они тебя обижали! — Она уже не пыталась спасти ноги из-под ударов, как будто ее лодыжки тоже были скованы, и оковы не давали ей пошевелиться, и она лежала, распростертая под ударами, и извивалась, пытаясь вырваться из этих невидимых пут, и рыдала во весь голос, а ее ладное тонкое тело выгибалось навстречу бьющей руке, бедра медленно колыхались, влажные губы блестели, соски напряглись, крошечный трепетный клитор набух и подрагивал, глаза горели огнем, когда она с жадностью принимала суровое наказание за все обиды, которые этот жестокий мир нанес горбуну; она медленно открыла глаза, чтобы весь мир увидел ее слезы — миру не было дела до ее слез, но она увидела сама, сквозь размытые очертания вешалки, что поднималась в руке горбуна и обрушивалась на нее, — его белый сияющий горб. Горб, такой белый-белый, в жизни не знавший солнца, белый, как мякоть редиса. Кэнди увидела этот горб, и для нее это было как удар, даже сильнее и резче, чем удары вешалкой, потому что она уже видела что-то похожее — голые белые ягодицы, дрожащие от сексуальных тычков, тычков, которые не забирали себе, а, наоборот, отдавали себя, отражение в зеркале в больничной палате, ее аппетитная ладная попка, голенькая и приподнятая кверху, ослепительно белая, трепетная и щедрая — когда она отдавала себя, всю себя, дяде Джеку!
Она закричала, поддавшись бешеному порыву:
— Я хочу этот горб, я хочу твой горб! Горбун испуганно вздрогнул, не понимая, чего от него хотят.
— Твой горб, твой горб! — исступленно кричала Кэнди. — Я ХОЧУ ЕГО, ТВОЙ ГОРБ!
Горбун на секунду заколебался, а потом повалился на Кэнди, перевернулся и втиснул свой горб между ее прелестными ножками и принялся корчиться и извиваться, раздвигая горбом ее нежные половые губки в нелепой попытке войти в нее таким вот нетрадиционным способом.
— Твой горб! Твой горб! — продолжала кричать она, впившись ногтями в предмет своего вожделения.
— Ебена морда! Блядь! На хуй! — кричала она. — Хрен! Жопа! Нигер! Мудак! Горб! ГОРБ! — на мгновение она замерла на пламенеющем пике безумия… а потом сорвалась и полетела вниз, медленно, медленно, сквозь серые тучи — в глубокую, мягкую, черную ночь.
Когда Кэнди проснулась, горбуна уже не было. Она еще долго лежала в постели, размышляя о том, что случилось сегодня. «Да, тут только я виновата, блин», — вздохнула она, а потом улыбнулась, как бы прощая себя за все — но улыбка быстро увяла, когда Кэнди сообразила, что… она резко села на постели и закусила губу, злая, как черт.
— Блин! — выругалась она вслух, причем с большим чувством, потому что она забыла спросить, как его зовут.
Глава 11
Слегка освежившись, Кэнди вышла из дома и пошла по Четвертой улице. Дождя уже не было, дул легкий прохладный ветерок; в общем, вечер обещал быть приятным.
Сейчас, разумеется, было уже поздно переживать о работе; на самом деле, когда Кэнди дошла до угла Шестой авеню, было уже темно, и она решила — спонтанно — зайти в «Ривьеру» и выпить «Перно».
Там уже заседали Джек Кэтт и Том Смарт. Они расположились за столиком у входа — и были оба в изрядном подпитии и изрядном же половом возбуждении. Иными словами, им явно хотелось кого-нибудь трахнуть. Этих парней Кэнди знала не очень хорошо и старалась, по возможности, избегать их общества. Это были настоящие красавцы и, в общем-то, очень неглупые мальчики, и Кэнди, похоже, была единственной из всех девчонок, кто сумел устоять перед их убойным обаянием; что, кстати сказать, жутко их раздражало. Когда Кэнди вошла, они любезно пригласили ее за свой столик, но она отказалась. Ей хотелось побыть одной, посидеть в тишине, лелея воспоминания о часах, проведенных с… но она даже не знала, как его зовут! И это была та самая пресловутая ложка дегтя, потому что теперь она называла его про себя просто «горбун» и каждый раз, когда это слово звучало у нее в голове, она так на себя злилась… так злилась, что готова была укусить себя за руку. Ей очень не нравилось думать о нем вот так. Как же она так сглупила?! — продолжала терзаться Кэнди, обиженно надувая прелестные губки и сжимая кулаки от злости. Но потом она вспомнила имя, которым она называла его про себя, «Дерек», и ей опять сделалось хорошо и легко. Она улыбнулась и отпила свой «Перно».
— Что с тобой? — вдруг спросил бармен, который наблюдал за Кэнди и видел, как меняется ее лицо — полный спектр эмоций.
— Ты все равно не поймешь, — надменно проговорила Кэнди; ей очень не нравился этот парень, и ее раздражала его напористая манера общения. Она уставилась на бокал у себя в руке, демонстративно не замечая бармена; но он от нее не отстал. Он вышел из-за стойки, подошел к ней и встал, глядя на нее в упор.
— Что-то не так? — высокомерно спросила Кэнди ледяным тоном, от которого, по идее, по спине у бармена должны были побежать мурашки.
— Да вроде все так, — отозвался он, но при этом его лицо оставалось напряженным. — Просто когда я увидел, как ты вдруг поменялась в лице, я подумал, что табурет вошел тебе в штучку.
— Прошу прощения? — Кэнди действительно не поняла, о чем он говорит, но ей не понравился его тон.
— Ну, понимаешь, — бармен снова вернулся за стойку, — тебе в щелку, в укромное местечко… я подумал, что табурет вошел тебе к щелку… как-то так пропихнулся в тебя. У нас тут был один случай, зашла к нам девица, такая… крупногабаритная… тоже села на табурет у стойки … не на твой табурет, где ты сейчас сидишь, а на этот, который рядом… а я, значит, за ней наблюдаю. И вдруг я вижу, что она постепенно опускается вниз, ну, понимаешь, как будто ее табурет медленно так проваливается под пол, и… в общем, как я уже говорил, я все это вижу, и вижу, как она изменяется в лице… Господи Боже мой… как потом выяснилось, табурет как-то вонзился ей в щелку, прямо проткнул ее снизу и утянул за собой всю одежду, трусики, юбку… прямо туда, в ее штучку… все сидение и где-то около фута от ножки. Боже, я в жизни такого не видел! Конечно, она была тяжелее тебя, причем значительно тяжелее. Как я уже говорил, это была крупная птичка…
Кэнди вовсе не нравилось, что какой-то придурок лезет к ней с идиотскими баснями и мешает ей думать про Дерека и про то, что у них было сегодня, и она не постеснялась изобразить на лице крайнее раздражение; впрочем, она не перебивала бармена, пусть болтает, что хочет — она все равно не слушает. Наверное, она ему нравилась, и он пытался ее закадрить, но сейчас ей было не до того, сейчас она наслаждалась мгновением радости и полноты от этого «удивительного и прекрасного занятия — жить», как говорил профессор Мефисто. Она представляла себя очень красивой и очень довольной кошкой… которая уютно устроилась у камина и урчит от своего пушистого кошачьего счастья. Ей хотелось обнять себя за плечи и засмеяться от полноты чувств. И все же — на каком-то другом уровне — у нее было стойкое ощущение, что вся обстановка в баре как-то принижает ее сегодняшние переживания, а ей так хотелось сохранить их в памяти чистыми и нетронутыми грубой прозой жизни, чтобы лелеять эти воспоминания наедине с собой, чтобы нянчиться с ними, как счастливая молодая мама нянчится со своим новорожденным малышом. Она уже пожалела, что зашла в «Ривьеру», ей надо было пойти в какое-нибудь более изысканное место, и Кэнди решила узнать, нет ли сегодня какого-нибудь хорошего иностранного фильма в местном кинотеатре.
Она подошла к столику, где сидели Джек Кэтт и Том Смарт, и спросила у них. Как и следовало ожидать, они знать не знали, что сегодня идет в ближайшем кинотеатре — и во всех остальных кинотеатрах в округе. Сейчас у них было только две цели: дешевая крепкая выпивка и тугая, скользкая щелка. Но они сделали вид, что знают программы всех кинотеатров, и настоятельно пригласили Кэнди присесть за их столик, пока они все обсудят. Обходительный Том Смарт перегнулся через стол и доверительно сообщил Кэнди:
— Я бы сегодня с большим удовольствием окунул свой хоботок в твой сладкий горшочек с медом!
— Нет, — перебил его Джек Кэтт. Его черные глаза горели жгучим нетерпением, от которого у большинства девчонок уже давно бы намокли трусики. — Дай лучше я! — Он попытался оттащить красавчика Тома от Кэнди и одновременно засунуть свободную руку ей под блузку.
— Придурки! — взбесилась Кэнди. Она понимала, что они просто хотят показать ей, как сильно она им нужна, но эти двое ей никогда не нравились, и ей не хотелось выслушивать всякие гадости — и особенно теперь, когда все ее мысли были о Дереке.
— Господи Боже мой! — воскликнул Том Смарт, повернувшись к своему приятелю. — Нет уж, давай лучше я! Ты же ее оскорбил! Идиот!
— Сам идиот! — завопил Джек Кэтт. — Вечно ты ходишь вокруг да около! А я хочу трахаться!
Они принялись громко ругаться и обсуждать наиболее эффективную тактику, но для Кэнди это была желанная передышка — и она вновь погрузилась в воспоминания о том, что случилось сегодня.
Она даже и не заметила, когда к ним за столик подсел еще один парень, то есть, не парень, а очень даже солидный дядька, доктор Говард Джонс, очень приятный мужчина средних лет; конечно, не такой красавец, как Том и Джек, но зато и не такой невменяемый, как эти двое, и уж конечно — более подходящая компания для молоденькой девушки. Кэнди сперва даже и не расслышала, как его зовут — если Том с Джеком вообще потрудились его представить.
— Слушай, ты знаешь, кто он? — спросил Том Смарт у Кэнди. — Гинеколог! Ха-ха-ха!
— Господи, — пробормотала Кэнди.
— Ага, — отозвался Том Смарт и, обернувшись к доктору, проговорил в своей обаятельно-хамской манере: — А, правда, хорошая девочка, Док? Вот ее бы ты осмотрел с удовольствием, да? Вся — мед и сливки.
— Змея подколодная! — вставил Джек Кэтт. Доктор, похоже, смутился и нервно заерзал на стуле.
— Ой, — воскликнула Кэнди. — Я ни разу еще не встречалась… с гинекологом… в обществе. Как поживаете?
— Ты что, шутишь? — заорал Том Смарт. — Как он поживает?! Да он видит больше приятствен-ных дырочек за три часа, чем иные ребята — за всю неделю! Да, Док?
— Нет, правда, Том, Джек, — пробормотал доктор Джонс. — Я и сам люблю повеселиться, но… — ему явно не нравился тот оборот, что приняла их беседа.
— Вы оба — просто кошмарные, — возмущенно проговорила Кэнди, встала и пересела за другой столик.
— Ну вот! — расстроился Джек Кэтт. — Из-за тебя мы потеряли такую пизденку! Господи Боже, я этого просто не переживу!
— Что?! — оскорбился Том Смарт. — Из-за меня?! Ты разве не понимаешь, дурья твоя башка, что если б не…
И они вновь принялись ругаться, выясняя, кто виноват.
Тем временем, доктор Джонс потихонечку поднялся и пересел за столик к Кэнди.
— Да, — сказал он, — они действительно… очень веселые парни. Я бы даже сказал, что не в меру веселые. Мне очень жаль, что все так получилось. Я, правда…
— Да они просто глупые дети, — сказала Кэнди. — Это у них… это у них такой способ самовыражения…
— Гм, — хмыкнул доктор Джонс, покосившись на Тома с Джеком, которые теперь копошились на полу, в залитых пивом опилках, и что-то кричали насчет «тугих писек», «горячих пизденок», и т. д., и т. п.
Кэнди и доктор поспешно отвели глаза.
— А вы, случайно, не знаете, что сегодня идет в кинотеатре на Пятой авеню? — спросила Кэнди.
— Боюсь, что нет, — сказал доктор Джонс. — Извините.
— А мне сегодня так хочется посмотреть какой-нибудь хороший фильм, — сказала Кэнди.
— Я сам редко хожу в кино, — сказал доктор. — А вы любите кино?
— Я люблю только хорошие фильмы, — сказала Кэнди. — Настоящие фильмы.
— Понятно.
— Типа «Кабинет доктора Калигари» или «Спокойный».
— А хотите, я схожу за газетой? — предложил доктор Джонс. — Там наверняка есть программа.
— Ой, нет, не нужно, — сказала Кэнди. — Большое спасибо. — Ей очень понравилась его обходительность.
— Вы уверены? — спросил он.
— Да, спасибо. Сейчас сюда наверняка придет кто-нибудь из знакомых, кто знает. Я здесь почти всех знаю, ну, кто сюда заходит.
— Боюсь, не могу сказать то же самое про себя, — сказал доктор.
— Ничего, еще познакомитесь, — «утешила» его Кэнди. — Ребята, в общем-то, неплохие, разве что любят выпендриваться.
— Да, было бы интересно, — проговорил доктор с некоторым сомнением. — А кто у вас доктор… может быть, я его знаю.
— Ну… я только недавно в Нью-Йорке и еще не была у врача… во всяком случае, у гинеколога. Я не замужем, разумеется, и… в общем, я думаю, что незамужней девушке не надо ходить к гинекологу слишком часто, правильно? — она улыбнулась, но при этом густо покраснела.
Доктор Джонс нахмурился.
— Проверяться следует периодически, — сказал он. — То есть в обязательном порядке. Когда вы в последний раз были у гинеколога?
— Ой, дайте подумать. — Кэнди попыталась припомнить. — Наверное, год назад.
— Год — это много, я бы даже сказал, очень много, — серьезно проговорил доктор.
— Ой, тогда мне, наверное, надо бы записаться на прием, — сказала Кэнди.
— Понимаете, в чем дело… у меня отпуск. На два месяца, начиная с завтрашнего дня. — Доктор Джонс оглядел бар. — Знаете, что, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Вы подождите, я сейчас вернусь. — Он направился к выходу.
Кэнди как раз напевала тему из «Александра Невского», одного из ее самых любимых фильмов, когда доктор вернулся в бар с каким-то маленьким черным чемоданчиком. Он встал рядом с их столиком и улыбнулся Кэнди. — Мы можем вас осмотреть прямо здесь. — Он протянул Кэнди руку, помогая ей встать.
— Прямо здесь?! — удивилась она. — В «Ривьере»? Господи, я не знаю…
— Да, — сказал доктор Джонс. — Прямо здесь… вы не беспокойтесь, все будет в порядке. — Он довел девочку до дверей мужского туалета, быстро огляделся по сторонам и втащил Кэнди внутрь. Это была очень тесная комнатка с одним унитазом. Док запер дверь на задвижку.
— Ой, я не знаю… — смутилась Кэнди.
— Все в порядке, — заверил ее доктор Джонс. — Все замечательно. — Он поставил свой маленький чемоданчик на пол и принялся снимать с Кэнди юбку. — Это мы сейчас снимем, — прокомментировал он свои действия.
— А вы уверены, что… — Кэнди была смущена до предела.
— Так, а теперь трусики, — сказал доктор, стягивая с Кэнди вышеупомянутую деталь туалета. — Очень они у вас милые, — сказал он, приподнимая ее над полом и ставя на унитаз.
— Вы просто стойте, ноги расставьте вот так, руки в стороны… так… хорошо… да, упритесь ладонями в стены… так вам будет удобнее. Да. Замечательно.
Он быстро нагнулся, достал из своего чемоданчика маленькую металлическую распорку и вставил ее между нежными девичьими половыми губками, чтобы они не смыкались.
— Хорошо! — сказал он. — Сперва я проверю клиторальные рефлексы — часто бывает, что отсюда-то и происходят проблемы. — И он принялся нежно поглаживать пальцем ее сладкий розовый клитор. — Вы что-нибудь чувствуете!
— Ой, да! Я чувствую! — Кэнди выгнула спину. — А вы уверены, что это…
— Ага, — сказал доктор Джонс. — Реакции в пределах нормы. Тут у нас все в порядке. А теперь я проверю клиторальные рефлексы на тактильную стимуляцию. — Он впился губами ей в клитор и принялся жадно его сосать. Он прижал к себе девочку с такой неожиданной страстью, что Кэнди не удержала равновесия. Обе ее ноги соскользнули с краев унитаза прямо в бачок. При этом включился сливной механизм, вода забурлила и пролилась через край, обдав Кэнди и доктора Джонса фонтаном брызг. Вода затопила крошечную комнатушку и просочилась в бар.
Кто-то яростно колотил в дверь.
— Что там у вас происходит? — прокричал управляющий, который только-только пришел на работу. Они вместе с барменом пытались вышибить дверь плечами. Вода между тем прибывала. Она поднялась уже фута на два. Доктор и Кэнди метались внутри, словно звери, запертые в тесной клетке.
— Ой, мамочки! — все повторяла Кэнди, когда они с доктором повалились на пол. Доктор фыркал и барахтался в воде, продолжая сосать клитор Кэнди и пытаясь при этом не захлебнуться.
Бармену с управляющим все-таки удалось вышибить дверь.
Они ошарашено замерли на пороге.
— Господи Боже! — закричали они в один голос. — Что тут у вас происходит?!
Тут как раз подоспел полицейский. Он сразу понял, что происходит, и жуть как разъярился.
Когда доктора поднимали на ноги, он был уже без сознания. Они с Кэнди оба промокли до нитки и являли собой зрелище крайне плачевное. А Кэнди, к тому же, была полуголой — без трусов и без юбки.
— Он — доктор! — заявила она полицейскому, который тянул ее за руку и одновременно пытался тащить обмякшего доктора Джонса, как куль с мукой.
— Ага, — скептически проговорил полицейский. — Доктор Калигари, я так понимаю.
Кэнди очень не понравилось, что о таком замечательном фильме отозвались так непочтительно и издевательски.
— Мы проводили осмотр, — сказала она нарочито презрительным тоном.
— Ага, сестричка, я вижу, — сказал полицейский, выразительно глядя на ее самое сладенькое местечко.
— Ой! — тихо ойкнула Кэнди и быстро вытащила зажим.
Управляющий и бармен были просто вне себя от ярости.
— Ты… ты… — управляющий, кажется, утратил дар речи.
— Это был медицинский осмотр у моего доктора! — надменно проговорила Кэнди.
— Чтобы больше я тебя в «Ривьере» не видел! — наконец, выпалил управляющий, неумолимый, как сама судьба.
Доктор уже более-менее оклемался, но едва он увидел Кэнди, в нем опять разгорелась животная страсть, и он набросился на нее с таким рвением, что они снова ввалились в крошечный туалет и плюхнулись на пол, подняв фонтан брызг.
— Господи! — закричала Кэнди. Полицейский все-таки вытолкал их наружу и провел через бар на выход, подгоняя дубинкой.
Два сумасбродных красавчика, Кэтт и Смарт, по-прежнему копошились под столом у двери.