6

Фабула эпизода с касбой была сама простота – Анджела, или «мисс Мод», как она именовалась в сценарии, была сказочно богатой и предельно придурочной светловолосой американской красоткой, которая купила себе роскошный дом в Марокко, где наслаждалась бесконечной чередой здоровенных африканских негров. В этот материал позднее предстояло вставить образы из ее детства – предположительно иллюстрирующие то, как она развила в себе столь ненасытный аппетит, или, если точнее, почему она остановилась именно на этом методе доведения до белого каления своего папаши.

Сценарий требовал четырех отдельных любовных сцен, полных и в высшей степени детальных. Вдобавок – в порядке указания на всю серьезность размаха и объема активности дамы – туда предстояло вмонтировать фрагменты, представляющие примерно две дюжины ее черных любовников, трахающих ее в различных позах. Несколько таких фрагментов требовали от нее «радостного буйства» сразу с двумя-тремя. Dénouement – то есть финал – представлял собой разновидность ronde etrordinaire [26], которому Гони дал название «Круглые сутки», заявив, что реально наблюдал такое в Гамбурге. Там предстояло задействовать Анджелу и еще четырех участников – двое целовали каждую из ее грудей, еще один целовал рот, а четвертый обрабатывал своим членом ее идеальное влагалище. Как только тот, что занимался влагалищем, достигал оргазма, все четверо перемещались, как в игре «стулья с музыкой», в новые положения, причем по часовой стрелке. К тому времени как первый участник снова прибывал к влагалищу, его член опять стоял и был наготове. Таким образом, по крайней мере теоретически, ronde могла продолжаться неопределенное время – и использование монтажа с быстрым наплывом должно было дать великолепный эффект.



– Я тут вот о чем подумал, – сказал Тони, пока они работали над сценарием в кабинете у Бориса. – Ты уже Анджелу выебал?

Борис, набросав композицию мизансцены, теперь держал ее на расстоянии вытянутой руки и с прищуром разглядывал.

– Нет, приятель, у меня слишком много других забот на уме. – Борис смял набросок и взял новый лист бумаги. – А кроме того, – добавил он, – я не уверен, что у меня есть глаза.

– Гм. – Тони развернул смятую бумажку и внимательно на нее посмотрел. – Не помню, говорил я об этом или нет, – осторожно сообщил он, – но я с ней пару раз этим занимался.

– В самом деле? – отозвался Борис, выказывая вежливый интерес, но продолжая работать над композицией.

– Ага, на «Марии Антуанетте», в ее гримерке. Один раз при полном ее параде – знаешь, большая кринолиновая юбка, еще штук восемь нижних, высокие сапожки с застежками, жуткий парик, короче, весь прикид, чертовски причудливо.

– И как оно?

– Ну-у… – Тони проявлял какую-то странную нерешительность, – вообще-то славно, – сказал он, но почти разочарованно. – Я хочу сказать, сама мысль о том, чтобы выебать Анджелу Стерлинг… ну, это вроде как удача подвалила, верно? То есть даже если это плохо, это хорошо.

– Как ты себе такое представляешь?

– Ну, тогда это по крайней мере тебе жить не мешает – ты ее выебал и можешь про это забыть. Понимаешь, о чем я?

– Гм. – Борис взял набросок и прищурился, разглядывая его.

– Тело у нее классное, – продолжал Тони, словно оправдываясь, – и она, ну… знаешь, вовсю работает… то есть, пиздой аж к потолку устремляется и по-настоящему тебе поддает! Я хочу сказать, приятель, крепко у нее получается… и тот старый захват типа ножницы… корчится… стонет… кусается… царапает тебе спину… всякие странные нежности бормочет… знаешь, все эти страстные дела.

Борис пожал плечами.

– Звучит идеально.

– Угу… – пробурчал Тони, делая паузу и пытаясь собраться с мыслями. – Короче, в первый раз, когда она была в полном костюме Марии Антуанетты и разыграла сцену изнасилования – знаешь, вроде как притворялась, будто я ее насилую, – это было чертовски славно… то есть, я был как раз под такой балдой, чтобы как следует в это врубиться… у меня всегда были примерно такие фантазии… невинная белокурая красавица у мачты, руки грубо связаны за спиной, груди торчат… знаешь, весь этот застарелый синдром типа «Большой Скверный Волк сбег Златовласку»… черт, я этот костюм на куски порвал. У Леса Харрисона совсем крыша поехала нам пришлось целую историю сочинить… про то, как какой-то статист крадет костюм, а потом его сбивает автобусом в Санта-Монике… или что-то вроде того.

Борис хихикнул.

Роскошно. Пожалуй, мы смогли бы это использовать.

Нет, бота ради, Б., даже ей об этом не напоминай. Мне неохота, чтобы меня считали одним из тех, кто, знаешь, «раз чмокнул и всем рассказал».

– Но это так забавно. А я то думал, где Анджела эту фразочку про «Златовласку и Скверного Волка» подцепила. Знаешь, она по-прежнему ее использует.

Тони был в шоке.

– Что? Ты хочешь сказать, она действительно рассказала тебе про то, что вытворяла тогда в гримерке?

– Нет, нет, она просто использовала ату ерундовину со «Скверным Волком», когда описывала всех мужчин… естественно, кроме меня.

– Ха-ха-ха.

– А в другой раз как все было?

Тони помрачнел.

– Получилось даже малость пугающе – то есть как будто ее там на самом не было, врубаешься? Точно она в какой-то город фантазий смылась, Я хочу сказать, у меня было такое чувство, что я могу перерезать ей глотку, а она вообще ничего не заметит… или заметит, когда ей станет сложно жопой вертеть.

Чушь, – сказал Борис, склонив голову набок и изучая свою композицию. – Не думаю, что она так… так чиста.

Тони пожат плечами.

– Может быть. Она запросто могла все это под делать. Еблю подделать. Гм. Старая как мир история – такая же древняя, как сама Женщина. А я был слишком уторчен, чтобы различить. Но в первый раз, в оснастке Марии Антуанетты – тогда был класс. Я хочу сказать, такое подделать нельзя. Я был бы не прочь еще разок что-нибудь такое попробовать.

– Изнасиловать Марию Антуанетту?

– Нет-нет, теперь уже что-нибудь другое.

– Типа чтобы у тебя аккуратненькая восьмилетка с косичками отсосала?

– Да, обормот хуев! Какой ужасный обман! Как ты мог своему классному другу Гони такую подлянку устроить? Теперь мне, может статься, уже никогда не узнать восторга восьмилетнего отсоса!

– Послушай, Тони, – сказал Борис, – не хотелось бы опускать тебя на грешную землю, но нам надо принять кое-какие решения насчет фильма.

– Решения. Ух ты, блин.

– Хорошо, назовем это выбором вариантов.

– Да, верно – выбор куда лучше.

– В общем, не думаешь ли ты, что нам следует включить мужской гомосексуальный эпизод?

Тони скорчил гримасу.

– Тьфу, говно.

– Никки думает, что это шикарная идея.

– Это жопа его так думает.

Борис улыбнулся.

– Ты что, Тон, антипидор?

Тони пожал плечами.

– Ну… если от этого отойти – и, между прочим, это совсем не обязательно правда… я просто не думаю, что получится эротично.

– Есть же у нас лесбийский эпизод.

– И это классно. В лесбиянок я врубаюсь. Когда две телки ебутся – или чем они там занимаются, – это красота. То есть это меня заводит… но два мужика, волосатые ноги, волосатые жопы, волосатые яйца и хуи… нет, забудь.

– А что, если они красивы… молоды и прекрасны… арабские парнишки, лет четырнадцати-пятнадцати, стройные как тростник, гладкая оливковая кожа, большие карие глаза…

– Ты хочешь сказать, как телки?

Борис с любопытством на него взглянул.

– Нет, приятель, я хочу сказать, что у нас здесь есть возможность и обязанность выложить все до конца. И я не думаю, что нам следует что-то с ходу вычеркивать. То есть, я не хочу отбрасывать какой-то аспект эротики только потому, что лично я в него не врубаюсь.

– Да? – фыркнул Тони. – Прекрасно, тогда почему бы нам крутой садомазохизм не сделать? Знаешь, с выжиганием сосков, вырыванием клиторов, с такого рода делами… Или как насчет капельки копрофилии? Как насчет этого, Б.? Мы проведем исчерпывающее кинематографическое исследование поедания говна. Есть же люди, которые заявляют, что круче этого ничего нет.

Борис склонил голову набок, улыбаясь и щурясь. Затем он выдал тираду в манере Эдварда Дж. Робинсона [27]:

– Нравится мне, мальчонка, как ты кулаками работаешь. А как тебе за монету подраться?

Тони глотнул выпивки, качая головой в неподдельном унынии.

– Я правда не знаю, приятель… то есть я точно знаю, что не смогу написать хорошую сцену сжигания сосков или поедания говна… и сомневаюсь, что смогу написать сцену гомосексуальной ебли… то есть я смогу, но не хорошую – не такую, какую, скажем, смог бы написать Жан Жене…

Борис глубоко погрузился в свои мысли, молча двигая фломастером по бумаге и медленно зачеркивая очередной рисунок.

– А у тебя никогда гомосексуального опыта не было?

Тони скорчил гримасу и замотал головой.

– Нет, приятель… то есть совсем ничего с тех пор, как мне было одиннадцать или двенадцать.

– А что было тогда?

– Тогда? Ну, мы с другом просто дурачились со своими хуями, только и всего… то есть, мы их надрачивали, а потом… Черт, теперь я припоминаю, какой хуйней мы тогда занимались… – Тони нахмурился, пытаясь вспомнить, затем вздохнул. – Ну да, теперь оно возвращается… вот блин… короче, вот чем мы обычно занимались – я и мой друг… Джейсон его звали… Джейсон Эдвардс Мы залезали в шалаш на дереве, который сами построили, и вместе кончали… вроде как состязаясь, понимаешь, чтобы посмотреть, кто кончит первым или кто выдаст больше… или пустит дальше – примерно как на соревновании по плевкам. И, врубаешься, Джейсон был месяцев на шесть старше меня, да и в любом случае малость пообразованней, потому что у него была сестра – ей уже пятнадцать стукнуло… короче, он вынул из се коробки с тампаксом эти диаграммы – знаешь, такие рисунки, где показывается как тампакс одним пальцем вталкивается во влагалище, – показал их мне и говорит: «Вот, смотри, куда твою штуку надо вставлять – прямо сюда». Фантастика! Там, на этих рисунках, все эти дела в профильном разрезе показывались – утроба, матка, фаллопиевы грубы и всякое такое, – а художник, по какой-то странной причине, всегда снабжал эту фигуру такой жопой… знаешь, такой сказочно округлой, цветущей, соблазнительной, совсем как у Джейн Фонды! В общем, думаю, так мы ассоциацию и провели… в смысле, идею жопы – его и моей – как возможного заменителя пизды… или, но крайней мере, просто чтобы кончать, чем мы тогда уже вовсю занимались. Так или иначе, мы с ним пару раз друг друга через жопу попробовали, но меня особенно не зацепило… Я даже не помню, кончал я тогда или нет… меня тогда больше всего занимало то, как его сестра раздевается – мы могли подсматривать за ней через окошко в ванной… как она стояла там перед зеркалом и груди свои массировала. Вот это было чертовски клево! И я начал использовать ее как образ, чтобы спускать… мой первый такой образ – то есть, не считая той девушки из коробки с тампаксом, которая на самом деле в счет не шла, потому что была безлика… даже безголова. Да у нее и плеч не было! И ног тоже! Абсурд. А суть в том, что в те пару раз, когда я ебал Джейсона в жопу, я на самом деле воображал, что ебу его сестру. – Тут он посмотрел на Бориса и сухо усмехнулся, словно осознавая, что, пожалуй, принимает себя слишком всерьез. – Дьявольски здоровая образность, а, доктор? В таких взаимоотношениях ничего из твоей знаменитой модели «пидорас-хуесос» нет, верно?

Борис перешел к пародированию акцента Стренджлава [28].

– Но правда ль, што ви рассказаль абсолутную правду? Совсем никакой отсос? Нихт коммен вен жопа?

– Не-а, – Тони грустно помотал головой. – Так все и было.

– Довольно безбедное и защищенное существование… для того, кто надеется уловить ускользающие чувства… страхи… надежды легендарного Рядового Человека.

– Ага, блин, но вся штука в том, что у меня неплохое воображение… врубаешься? И насчет использования педерастического эпизода в фильме я хочу сказать только то, что мы в конце концов станем использовать оценки телок… в смысле, негейские оценки в отношении телок. Я хочу сказать, что если ты попытаешься романтизировать то, как юного, гибкого, гладкокожего мальчика ебут в жопу, на самом деле ты будешь говорить о том, как ебут телку. Верно?

– В жопу?

– Ох ты боже мой… да куда угодно – в жопу, в пизду, в подмышку… это все равно будет телка… мягкая, теплая, ласковая, гладкокожая телка – а не какой-нибудь костлявый, волосатый засранец!

Борис задумчиво кивнул.

– Я просто хотел хорошенько все это перетряхнуть, прежде чем выбросить в корзину… знаешь, обмусолить это дело, поднять на флагшток и посмотреть, не отдаст ли кто-нибудь честь…

– Или, – добавил Тони, – как сказал бы великий С. К. Крассман, «малость это дело погладить и посмотреть, не брызнет ли сперма».

– Верно, – согласился Б. Тони вздохнул.

– И теперь мы знаем. – Он глотнул выпивки. – А я уж было подумал, что меня вот-вот отсюда попрут.

– А я подумал, что ты сам собрался уйти.

– Никогда, маэстро.

– Ладно, теперь мы должны обсудить, сколько будет эпизодов – четыре из двадцати трех или пять из восемнадцати. В общем, будет очень тяжело или вообще невозможно сделать лесбийский и нимфоманский эпизоды в рамках двадцати пяти минут каждый – в них слишком много действия. А потому в идеале у нас на всю остальную картину остается сорок минут. Итак, у нас по-прежнему есть «Идиллический», «Нечестивый» и «Кровосмесительный». Лично я испытываю сильные чувства по поводу «Нечестивого» – знаешь, типа «Монашка и азартный игрок», «Священник и проститутка», что-то в таком плане. Могло бы даже забавно получиться, Капелька знаменитой «разрядки смехом», а, Тон?

– Мы должны по-прежнему делать это со вкусом.

– Ага, никаких сортирных шуток про священника.

– Верно.

– Теперь позволь я вот о чем спрошу – как насчет самого тяжелого? Как это в твоей большой тыкве очерчивается? Мать – сын? Отец – дочь? Брат – сестра? Думаю, здесь мы должны следовать самым нашим личным побуждениям. Теперь скажи мне, кого бы ты скорее выебал – свою дочь или мамашу… предполагая, ясное дело, что твоя мамаша в форме, лет тридцати двух – тридцати трех?

– Лет тридцати двух – тридцати трех? Черт, а такое возможно? То есть сколько же тогда мне?

– Шестнадцать-семнадцать.

– Гм. – Тони поднял брови, явно заинтригованный. – В форме, лет тридцати двух – тридцати трех, говоришь? Рыжеволосая?

– Очень может быть.

– Погоди-ка, погоди. Кажется, у меня есть идея… Давай-ка об «Идиллическом» поговорим. Помнишь, я сказал, что когда я ебал Джейсона, я воображал, что это его сестра? Ну так вот – это не совсем так. То есть я действительно воображал, что это его сестра, та самая девушка, но я к тому же воображал, что она моя сестра… врубаешься? Понимаешь, у меня никогда не было сестры, зато я всегда сооружал грандиозные фантазии насчет того, что у меня есть красивая сестра и что мы очень близки, может, даже близнецы. В общем, у нас с ней фантастическая близость, а потом мы реально этим занимаемся. Я хочу сказать, что, может быть, более романтично… более идиллично? Думаю, Б., я смог бы написать об этом прекрасный эпизод, правда смог бы.

– Гм. Вообще-то это чертовски дико – сочетать «Кровосмесительный» и «Идиллический». Но черт побери – нам теперь надо крутить покороче.

Я могу сделать из этого двадцать пять минут – черт, да я бы мог двадцать пять часов из этого сделать.

– А в каком возрасте они будут?

– Юные, но созревшие – то есть не тринадцать-четырнадцать, я скорее шестнадцать-семнадцать. Может, восемнадцать. Так или иначе, достаточно взрослые, чтобы понимать, чем они занимаются.

– Ага, классно. Давай начинай писать. Что, если мы пригласим Дэйва и Дебби сыграть этих детишек?

Брат и сестра Дэвид и Дебора Робертс были актерами, очень молодыми и красивыми, ребятами Просто extraordinaire.

– Ух ты… это будет заебись сенсация!

Часть четвертая

Простецкое нутро перло наружу из Деревенщины… а такую бучу никому не угомонить. У. Берроуз. Голый завтрак


1

Анджела Стерлинг, гибкая и фигуристая, в своем знаменитом халате голубой парчи – подарке Ханса Хеминга, – который она надевала во время большинства своих интервью киношным журналам (отсюда и его слава), шагала по будуару декорации касбы туда, где Борис и Ласло готовили первую съемку. Подсобники раскладывали кабели, и осветители, забивавшие гвозди, прекратили работу. Получился почти стоп-кадр из кинофильма. Все головы повернулись, словно приводимые в движение одним-единственным проводком, все взгляды на мгновение впились в сказочное лицо, прежде чем резко опуститься к участку чуть ниже бедер, где голубой халат распахивался с каждым шагом длинных ног, на миг обнажая кусочек знаменитой ляжки. Эффект получатся примерно как от укола ножом.

– Все откроется теми фильмотечными натурными съемками, – говорил Борис Ласло, – начиная с длинного и широкого воздушного кадра, чтобы четко определить, что это Марокко. Потом мы пойдем все ниже, ниже, ниже, прямо к этому окну, а потом подхватим внутри, врубаешься? – Приложив глаз к видоискателю, он медленно попятился от окна, продолжая: – Мы подхватим прямо здесь, у окна, как идеальный реверс, и позаботимся о том, чтобы камера двигалась в том же темпе, в каком опускалась. Она должна будет очень медленно откатываться от окна, какое-то время избегая кровати – медля, исследуя. Это движение будет продолжаться довольно долго, – мы используем его как фон для титров… а потом, естественно, мы закончим на кровати, где они занимаются любовью… – Борис опустил видоискатель и посмотрел на оператора. – И все ходы должен придумать ты, Лас, причем так, чтобы мы логично и неизбежно закончили на кровати – не просто потому, что на ней случилось потрахаться сладкой парочке, а потому, что этого потребовала направленная симметрия движения камеры. Попадание на кровать должно быть внутренне присуще всему движению. Пожалуй, лучше сделать это движение в целом ходом слева направо и примерно по часовой стрелке… думаю, это сработает. Контакт?

– Есть контакт, – отозвался Лас, уже изучая и прослеживая движение, указанное Борисом.

Режиссер повернулся к Анджеле, сидящей на краешке кровати. Она наблюдала и прислушивалась примерно так же, как делала это, сидя на краешке стула в Актерской мастерской.

– Извини. – Он, взял ее за руку. – У нас тут немного процесс затянулся.

Анджела улыбнулась ему и кивнула. Глаза ее поблескивали, излучая обожание.

– Нет, – мягко сказала она, – это было чудесно. Знаете, это такая… привилегия просто здесь находиться, вроде как быть «за сценой». Я хочу сказать – в творческом плане, с таким человеком, как вы.

Борис улыбнулся и сел рядом с ней на кровать.

– Ты прочла сценарий?

– О да, он прекрасен, – вздохнула Анджела. – Не уверена, что я его поняла, но настоящую поэзию я узнаю с первого взгляда, и я обожаю поэзию.

«Сценарий», как назвал это Борис, на самом деле представлял собой не более чем набросок, бессвязную кашу из чувственных сцен, куда были вставлены детские впечатления. Эту халтуру они с Тони сварганили прошлым вечером – исключительно для Анджелы.

– Я подумала, что эти сцены из детства такие волшебные, – воскликнула она, а затем с мрачной тревогой спросила: – Вы думаете, Дженни с ними справится?

Борис похлопал ее по ладони.

– Она все сделает идеально. – Он долго смотрел на Анджелу, словно вычисляя риск. – Тони сказал, ты что-то говорила про дублершу?

– Вы имеете в виду, для любовных сцен?

– Угу.

– Ну, я совершенно естественно предположила… в смысле, если там действительно надо заниматься любовью…

Борис укоризненно рассмеялся.

– Но ведь ты училась в мастерской – неужели тебя там даже любовью заниматься не научили?

– Ах, Борис, в самом деле! – Анджела отвернулась, словно пытаясь уклониться от болезненного замечания, но затем ей все же пришлось ответить. – Вы хотите, когда будете показывать… ну, показывать, как там вводится и все остальное, вы хотите, чтобы я действительно это делала?

– Арабелла это делала.

Анджела была потрясена.

– Арабелла? Правда?

– И Памела Дикенсен.

Это ее совсем не впечатлило.

– Ну, Пам… она бы стала. – Анджела надменно вскинула голову. – Она-то все еще двести пятьдесят за картину получает, не так ли? Я точно знаю – у нас один и тот же агент.

– Пойми, Энджи, она это делала не ради денег, – серьезным тоном произнес Борис. – Она делала это потому, что верила в фильм.

– Да, но погодите минутку, – сказала Анджела, морща лоб. – Мне казалось, они там лесбиянок играли.

– Ну и что?

– Так откуда там занятие любовью взялось?

– Они занимались любовью – в своем понимании.

– Вы хотите сказать, целовались? Ах, бросьте, Борис, есть большая разница между их поцелуями и тем, чтобы вас выебли прямо перед камерой!

У самой съемочной площадки, невдалеке от того места, где они сидели, вовсю шла любопытная процедура. Под бдительным надзором Фредди Первого были выстроены и рассортированы примерно двадцать пять сенегальцев. Негры разного возраста и телосложения, рекрутированные толковым Морти Кановицем в африканском квартале в Париже и на городских улицах в Марокко, все они – как по росту, так и по обхвату – казались крупнее, чем это бывает в жизни; их кожа цвета первоклассного антрацита – черная до жути, – словно отдавала синевой.

– Ты, случайно, не расистка? – поинтересовался Борис.

– Что? – Анджела с выражением безмолвного ужаса поглазела на толпящийся африканский народ, затем снова повернулась к режиссеру. – Нет, конечно же нет.

– А с черными ты когда-нибудь этим занималась?

Анджела поправила халат, так что в той части, где он распахивался, одна пола теперь аккуратно накладывалась на другую.

– А какая разница? – холодно осведомилась она. Борис пожал плечами.

– Мне просто любопытно.

– Ну, так уж получилось, что нет, не занималась. Никогда не случалось… оказии. Сомневаюсь, что я вообще когда-то была знакома хоть с одним нигге… черным, цветным или как вы их там называете. – Анджела снова взглянула на сборище. – Боже мой, а ведь эти и впрямь черные, правда?! Проклятье, никогда раньше таких не видела!

– Тебя это хоть как-то заводит?

Анджела опять взглянула на него, раздраженно закатывая глаза.

– Нет, – ровным тоном произнесла она, – не сказала бы.

– Думаешь, тебе удастся это сыграть?

Анджела буквально рассыпалась заверениями.

– Конечно, дорогой, мне удастся это сыграть! Просто все дело в том, что я не смогла бы реально этим заняться – то есть, если бы от меня потребовалось реально этим заняться, я не смогла бы это сыграть. Понимаете?

Борис кивнул.

– Звучит разумно. Ладно, давай попробуем твоим способом.

– Ах, спасибо тебе, Борис, ты не пожалеешь.

Он с улыбкой сжал ей ладонь. Разумеется, Борис никогда не рассчитывал, что Анджела сыграет сцены с полным проникновением без дублерш. Однако теперь, якобы попытавшись на этом настоять, он сумел перевести ее в оборонительное положение – и целью его, ясное дело, было именно это.

2

KPACCMAH
ОТЕЛЬ «ИМПЕРИАЛ»
ВАДУЦ, ЛИХТЕНШТЕЙН
ПРИБЫВАЮ 17 ЧАСОВ ВТОРНИК 26 ЧИСЛА. ПРОШУ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО ДОСТАВИТЬ СЦЕНАРИЙ И СЪЕМОЧНЫЙ ГРАФИК МОЙ НОМЕР ПЕНТХАУСЕ ОТЕЛЯ «ИМПЕРИАЛ».
С УВАЖЕНИЕМ
Л. ХАРРИСОН

Сид ходил взад-вперед по кабинету, бешено размахивая телеграммой.

– Пришла беда – отворяй ворота! Говно, парни, вот-вот, похоже, на вентилятор плюхнется! – Он умоляюще повернулся к Борису. – Послушай, Б., что мы, черт побери, будем делать, когда Хрен Моржовый увидит, что здесь творится?

Борис горбился в кресле – голова его покоилась на ладони, глаза были закрыты.

– Меня не волнует, что ты будешь делать, – просто держи его подальше от съемочной площадки. Мне он здесь не нужен, и я не хочу, чтобы он смотрел какой-либо материал.

Сид всплеснул руками.

– Ну да, конечно, – и как мне, по-твоему, это проделать?

– Силой. У нас есть два охранника – найми еще двух.

Сид подал знак Морти, и тот немедленно вышел из кабинета, чтобы об этом позаботиться.

– И вот еще что, Сид, – продолжил Борис, не поднимая головы. – Держи его подальше от Энджи – в данный момент я не хочу, чтобы он ей мозги ебал.

Сид в отчаянии закатил глаза.

– Вот классно! «Держи его подальше от Энджи», говоришь? Да ведь она у него под контрактом, мало того, она этот контракт нарушает. Господи, да ведь он к ней первым делом отправится.

Борис покачал головой.

– У нас будут с ней проблемы, если они начнут трепаться. Она и так достаточно ненадежна. – Он открыл глаза и внимательно посмотрел на Сида. – Ты что, не видел ее сегодня утром? Проклятье, она же до смерти всех этих черных хуев боится. Пару раз мне даже показалось, что она вообще не справится со сценой. – Он потянулся и зевнул. – Все элементарно, Сид, – просто не оставляй их наедине.

Сид совсем озверел.

– Тогда тебе надо начинать ее ебать, черт побери! – Он снова принялся расхаживать туда-сюда, ломая руки и строя мучительно-опасливые гримасы. – Я хочу сказать, она здесь уже почти пять суток, самая красивая девушка в мире, и никто ее не ебет! Как она, по-твоему, должна себя чувствовать из-за этого?!

Борис рассмеялся.

– Мы думали, ты возьмешь это на себя.

Сид скорчил очередную гримасу.

– Послушай, это просто не моя лига, понимаешь? То есть, боже мой, я бы пять лет жизни отдал, только бы Анджелу Стерлинг выебать… но вы с Тони… я хочу сказать, что за дьявольщина с вами, парни, творится? Вы что. уже типа на педерастию перешли, а? Вы, парни, на наркоте или как? – Он сделал паузу и сурово погрозил Борису пальцем. – Я хочу сказать, один из вас, парни, должен наконец начать заниматься делом и ебать эту шлюху в хвост и в гриву!

Борис, моргая, помотал головой.

– Ох, я так устал… Проклятье, Сид, сомневаюсь, что я бы справился. Почему бы тебе самому не устроить ей небольшой отсос?

Но Сид был непреклонен.

– Я серьезно, Б. Я тебе говорю – первое, что захочет сделать Лес Харрисон, это потрахаться… расслабиться после напряженной поездки, верно? И в кого он тогда воткнется? В Энджи, верно? Короче, парни, если она не получит этого от кого-то из вас, то получит от него, как бог свят! Бляди чувствуют себя такими… незащищенными, когда у них дырка пустая. Поверь мне, я точно знаю!

Борис пожал плечами, уже наполовину засыпая.

– Ладно, допустим, мы оба ее выебем – мы с Тони. А ты ей к тому же отсос устроишь, ага? Как это убережет ее от того, чтобы Лес Харрисон все равно ей вдул?

Сид замахал в воздухе жирными лапами, решительно возражая.

– Нет-нет, я ведь не только об этом, я о любовном романе… Она же дамочка романтическая – если у нее будет роман с кем-то из вас, то, когда Лес возьмет ее за жабры, она будет хранить вам такую верность, что просто заебись. Она ему кровавый отсос покажет и на хуй выгонит… Черт, да вы хоть что-нибудь знаете о женской верности и любви?! Понятное дело, я имею в виду роман только на два-три долбаных дня, господи Иисусе! Он взглянул на часы. – Сейчас десять тридцать – она, скорее всего, еще не спит. Впрочем, спит она или нет – это неважно. Ты просто туда заходишь, и она будет рада тебя видеть – поверь мне, я точно знаю. Ну, если она не очень рада будет тебя видеть, так это просто потому, что ей спать хочется… это неважно, вали ее и срывай с нее всю одежду… а потом гони туда славный кусок большого и крепкого! Пойми, Б., она тебя потом благодарить будет – поверь мне, я точно знаю.

Б. уже почти засыпал.

– О боже, боже мой, боже! – взвыл Сид. – Что за кошмарный бизнес!

3

Кинопроизводство – на самом деле процесс довольно скучный и фрагментированный. В тот день съемки, так измотавшие Бориса, начались самым обычным образом – без всяких роковых знамений, которые предвещали бы отклонение от нормы.

Когда для первой съемки было наконец установлено нужное освещение, а камеру несколько раз провели по четко определенному маршруту, Анджела стыдливо вылезла из своего голубого халата, отдала его Хелен Вробель и легла на кровать. Между ног у нее находилась полоска телесного цвета из прорезиненного холста той же самой длины и ширины, что и гигиеническая прокладка, прикрепленная клейкой лентой как раз над лобковыми волосами, а также к каждой из ягодиц. Сбоку, разумеется, ни холст, ни лента не были видны.

Примерно половина сенегальцев говорили по-английски – или, по крайней мере, понимали английский настолько, чтобы следовать указаниям режиссера. Для первой сцены с Анджелой Борис выбрал одного, который показался ему чуть менее угрожающим, чем остальные. Кроме того, он, похоже, был самым толковым из них и вроде бы идеально понимал по-английски. Звали его Фераль. Рот этого высокого, просто иссиня-черного негра был раскрыт в постоянной улыбке, обнажающей жемчужно-белые зубы.

– Эту улыбку нам надо убрать, – сказал Ласло Борису. – А то уж слишком причудливо. Просто какая-то дьявольщина получится, правда? Я хочу сказать – если он будет трахать телку и так при этом лыбиться.

– Давай сделаем одну пробу с улыбкой и одну без.

– Хорошо.

– И прекрати противиться чему-то только потому, что это «уж слишком причудливо».

– Хорошо.

Представив облаченного в набедренную повязку Фераля Анджеле, Борис объяснил ему суть сцены.

– Ну вот, Фераль, думаю, ты уже сам понимаешь, что здесь происходит. Это простая любовная сцена. Ты занимаешься любовью с мисс Стерлинг, а она откликается на твои ласки – на твою любовь.

Фераль, безумно ухмыляясь, кивнул.

– Занимаешься настоящий любовь?

– Да, ты занимаешься настоящей любовью. Половое сношение, ага? Зиг-зиг, верно? Сунь-вынь, ага? То есть, понимаешь, именно так все должно выглядеть. Ты не на самом деле занимаешься любовью с мисс Стерлинг, а притворяешься, будто занимаешься любовью. Нам нужно, чтобы все выглядело так, будто вы занимаетесь любовью. Понимаешь?

– Да, понимаешь, зиг-зиг, да-да.

– А пока вы будете заниматься любовью, нужно, чтобы ты ее целовал… – Борис протянул руку, указывая. – Вот здесь, здесь, здесь, здесь и так далее. – Он коснулся рта Анджелы, ее горла, плеч и грудей. – Нужно, чтобы твоя голова все время двигалась, ага? И не перекрывай ее лица для камеры, понимаешь? – Он указал на объектив и провел оттуда прямую линию к подушке, на которой покоилась голова Анджелы. Ее огромные голубые глаза казались больше обычного.

Фераль энергично кивнул.

– Да-да, понимаешь.

– Ладно, давай попробуем. Снимай свое тарзанское одеяние и забирайся на мисс Стерлинг.

Борис уже направился было к камере, но тут его остановил пронзительный взвизг, явно исходивший от Анджелы. Резко развернувшись, он увидел, что Фераль уже сбросил свою набедренную повязку и теперь стоит у кровати, безумно ухмыляясь и демонстрируя чудовищную эрекцию. Его здоровенный член торчал прямиком вперед, слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно метроном, и, случайно или намеренно, указывая точно на Анджелу.

– Чем он тут, черт побери, заняться собрался?! – гневно вопросила она, садясь на кровати и в инстинктивном защитном жесте закрывая руками груди.

Хелен Вробель тут же подбежала и набросила ей на плечи халат.

Борис медленно вернулся к кровати.

– Послушай, Фераль, – сказал он, кивком указывая на оскорбительный орган, – тебе это не понадобится… То есть понадобится, но не в этой сцене. В этой сцене ты просто делаешь вид, что занимаешься любовью… позднее, в другой сцене, ты сможешь действительно заняться любовью, но прямо сейчас ничего такого… это просто как игра, понимаешь?

Фераль с энтузиазмом кивнул.

– Да-да, понимаешь, понимаешь. – Он опустил взгляд на свой член и, ни на миг не прекращая ухмыляться, покачал головой. – Я не пытаться так делать! Так получиться! Я не нарочно! Никакой настоящий зиг-зиг! Я понимаешь, никакой настоящий зиг-зиг! – Он развел руками, указывая на свою беспомощность.

– Гм. – Борис почесал в затылке, хорошенько подумал, затем подошел к Анджеле, у которой уже дым из ушей валил. – А что, чертовски славно, правда? – спросил он, умудряясь выдавить из себя слабую улыбку.

Анджела на улыбку не ответила.

– Мне казалось, вы говорили, что он понимает по-английски.

– Ну да, понимает. Нет, правда, он действительно понимает, что не должен по-настоящему заниматься с тобой любовью.

Она явно не очень в это поверила.

– Да? В самом деле? Тогда зачем эта нефтяная вышка?

– Он говорит, что ничего не может поделать. Так получилось.

Анджела сверкнула взглядом на своего партнера.

– Тогда просто скажите ему, чтобы так больше не получалось!

Борис вздохнул и посмотрел на Фераля. Сенегалец стоял на том же самом месте, идиотски ухмыляясь. Его член явно не желал смягчаться.

– А что, ты не смогла бы сыграть сцену вот так? – спросил он, возвращаясь взглядом к Анджеле. – То есть, даже если он точно знает, что все будет не по-настоящему…

Девушка резко выдохнула сквозь сжатые зубы.

– Я скорее умру, – прошипела она.

Тут Тони, который до этого что-то писал на другой стороне съемочной площади, решил присоединиться к ним. Проходя мимо Фераля, он бросил на него мимолетный взгляд.

– Ух ты, ну у этого парня и болт! Черт побери, приличная девушка от такого кусмана запросто до смерти задохнется, правда, Энджи?

Анджела лишь возмущенно фыркнула и отвернулась.

– Энджи говорит, что не станет делать сцену, когда у него так стоит.

– Да? – Тони хмуро взглянул на ее пах. – Брось, Энджи, в этой оснастке ты абсолютно защищена… – он протянул руку и игриво похлопал по холсту, – и идеально обворожительна. Не сказал бы, что я виню черного дикаря.

Анджела хлопнула его по руке.

– Послушай, ты отсюда не свалишь? – Она повернулась к Борису. – Пожалуйста, скажите ему, чтобы он отсюда убрался!

– Хорошо-хорошо, давай только немного остынем. Итак, у нас проблема…

Нетерпение Анджелы нарастало.

– Тоже мне, проблема! Почему он просто не спустит, черт побери?! Отошлите его в какой-нибудь темный угол, и пусть он там спустит.

Борис нахмурился.

– Ты не можешь требовать, чтобы такой мужчина просто спустил… они гордые…

– Тогда пусть он с кем-нибудь потрахается, черт побери! – откровенно выкрикнула она.

– А почему ты другого парня не используешь? – спросил Тони.

– Мне нравится именно этот парень… эта его ухмылка. Может получиться чертовски странно и любопытно…

– Хорошо, – сказал Тони, – тогда как насчет того, чтобы сунуть его хуй в ведерко со льдом?

– Класс, – сказал Борис. – То, что надо, черт побери! Мы сунем его хуй в ведерко со льдом, опустим, а потом опрыскаем новокаином! Колоссально! – Он подозвал бутафора. – Джо, давай сюда ведерко со льдом – половина льда, половина воды. И держи его где-нибудь здесь, ха-ха, оно может нам снова понадобиться.

– Пусть лучше будет большое ведро, Джо, – крикнул ему вслед Тони, затем улыбнулся Анджеле. – Верно, Энджи? – Тут он от души ей подмигнул.

Но она лишь сверкнула глазами, сделала глубокий вдох и резко отвернулась, бурля возмущением. От этого внезапного движения ее идеальные груди, видные сверху под разошедшимся халатом, немного покачались, почти комически, прежде чем успокоиться. Затем каждая из них стала отдаленно похожа на лицо с возмущенно надутыми губами, ибо их соски теперь торчали, точно злобные маленькие грибочки.



Комбинация лед-новокаин оказалась замечательно эффективной, и Энджи испытала сильнейшее облегчение, увидев, что орган Фераля («жуткая черная дубина, черт побери», – сказала она ранее) в конечном итоге опустился, увял и превратился в невинную сморщенную висюльку. Она до конца выложилась в сцене, позволяя Фералю прижиматься к своему вздымающемуся лобку с очевидной дикой энергией и варварской импульсивностью – хотя в реальности совершенно вяло и расслабленно. Сама Энджи тем временем всхлипывала, корчилась, стонала и падала в обморок, превосходно имитируя запредельную страсть.

– Все это печатаем, – сказал Борис в самом конце, а затем, когда Фераль ушел, он обратился к Энджи: – Ну и ну, вот это была фантастика! – Он сел рядом с ней на кровать, пока Анджела натягивала принесенный Хелен Вробель халат. Затем рассмеялся. – И ты сказала, что они тебя не заводят? Ха!

Она закурила сигарету.

– Это правда, мой дорогой. – Когда Хелен Вробель оставила их наедине, Энджи быстрым вороватым взглядом обвела съемочную площадку, а затем взяла ладонь Бориса и направила ее через разошедшийся халат себе между ног, дальше под прорезиненный холст, покрывающий ее половые органы. Наконец она ввела его средний палец себе по влагалище, все это время сверкая фанатичной улыбкой. – Сухо как в пустыне – правда, Б.?

4

Сид, в большом «мерсе» с наемным шофером, встретил самолет Леса Харрисона на взлетно-посадочной полосе. Когда они поехали к отелю, он открыл холодильничек и достал оттуда бутылку шампанского.

– Весь домашний уют, – сказал Сид с нервным смешком, который очень слабо закамуфлировал таящуюся внутри тревогу.

Лес мрачно покачал головой.

– Я так рано не пью, – буркнул он и сухо продолжил: – Как Энджи все это воспринимает?

– Что? Ты имеешь в виду картину? О, чудесно, чудесно.

– Нет, я имею в виду не картину – какой бы дьявольщиной она ни была. Я имею в виду иск на двенадцать миллионов долларов за нарушение контракта, который мы планируем ей предъявить.

– А, это… черт, да не знаю я, Лес… то есть, по-моему, она об этом и не упоминала.

Лес вздохнул, качая головой.

– Эта девчонка больна, серьезно больна. Сначала та нью-йоркская чепуха с Актерской мастерской, а теперь это… – Он закрыл глаза и опустил голову, массируя большими и указательными пальцами виски.

– Брось, Лес, погоди! – Сид перешел на свой экспансивный стиль. – Ты этого не пинай! Может получиться самая горяченькая штучка со времен «Смешной девчонки»! И потом, знаешь, у вас, парни, тут тоже есть инвестиции! Не пинай свою же картину, Лес!

Лес открыл глаза и обратил на Сида смертельно-голубой взгляд опытного киллера.

– У нас тут тоже есть инвестиции, – с маниакальным спокойствием повторил Хрен Моржовый. – У нас действительно есть инвестиции… в Анджеле Стерлинг. У нас в Анджеле Стерлинг есть очень крупные инвестиции. – Затем он подался вперед и почти зашептал, словно в поддельной конфиденциальности: – Вот что я тебе, Сид, скажу. Последние две картины с Анджелой Стерлинг собрали восемь миллионов долларов каждая. И она будет хороша еще лет пять, может, шесть. По четыре картины в год… короче, можешь сам подсчитать… – Из предельной скрупулезности, с какой Лес затем подвел итог, терпеливо жестикулируя пальцами, как будто он все это объяснял ребенку, стало очевидно, что его внутренняя сумятица готова вот-вот выйти из-под контроля. Напор на шлюзовой затвор был колоссальным. – Четыре… умножить… на восемь… это тридцать два. Шесть… умножить… на тридцать два… это сто девяносто два. И ты… ты говоришь… что у нас тут есть инвестиции? Инвестиции! ИНВЕСТИЦИИ? ТЫ О ДВУХСТАХ МИЛЛИОНАХ ЕБАНЫХ ДОЛЛАРОВ ГОВОРИШЬ! ЭТО ЧТО, ИНВЕСТИЦИИ?!

Шлюзовой затвор прорывало, а Лес, подавшись вперед, вопил благим матом, и казалось, вот-вот вцепится Сиду в глотку. Однако, достигнув крещендо, Хрен Моржовый умолк, заметно дрожа, затем осел обратно на сиденье. И снова заговорил, негромко, полностью контролируя свой голос.

– Эта девчонка больна, Сид. Она отчаянно нуждается в психиатрической помощи.

5

Влагалище Энджи, пусть оно и было «сухим как пустыня», начало заметно увлажняться при аккуратном введении туда среднего пальца Бориса – тем более что он с самыми лучшими намерениями принялся нежно его возбуждать… а девушка, по-прежнему глазея на него с кошмарной гримасой веселости, откликнулась на ласку, с нарастающей силой и скоростью сокращая мышцы.

– H-да, – произнес Борис, несколько сконфуженный столь неожиданным развитием событием на съемочной площадке, – там у тебя, гм, чертовский контроль.

Не меняя выражения лица, которое словно бы застыло на пике маниакальной истерии, Энджи спросила:

– А знаешь, как у нас в Техасе такую пизду кличут?

Девушка использовала чистейший юго-западный акцент, и на мгновение Борису показалось, что она шутит. Он улыбнулся.

– Нет, – сказал он затем. – А как там у вас ее кличут?