Короче, ночами Рахель спит со своим очередным гостем — если угодно, с очередной жертвой, — а днями лежит и смотрит на чертежи на своей «Стене акций»[20].

— Смотрю, смотрю, — так она говорит, — пока у меня не появляется озарение!

И когда у нее появляется «озарение!», она тут же начинает звонить в неопознанные банковские объекты и втолковывать им свои приказы и инструкции. А если кто-нибудь входит к ней как раз посредине такого «озарения!», она нетерпеливо машет на него рукой:

— Тише, я зарабатываю для Семьи.

4

Сид, в большом «мерсе» с наемным шофером, встретил самолет Леса Харрисона на взлетно-посадочной полосе. Когда они поехали к отелю, он открыл холодильничек и достал оттуда бутылку шампанского.

Заработанные деньги Рахель передает Жениху, потому что «всё началось с гонораров за его изобретения», а Жених, в соответствии со старым договором с Апупой, делит их на всех членов Семьи. Правда, улыбается она, все его примусы и плуги не внесли даже пятой части того, что принес ее бизнес, но она ценит Жениха и жалеет, а иногда даже называет «официальным кормильцем семейства Йофе» — обида в нашем понимании, но комплимент — в его. «Так или так», но он с большой торжественностью дает ей пустые чеки, испачканные сажей и машинным маслом и подписанные древним, сине-фиолетовым химическим карандашом — «Арон Ландау», «Арон Ландау», «Арон Ландау», а она вписывает в них имена получателей, назначает суммы и возвращает ему — раздать.

– Весь домашний уют, – сказал Сид с нервным смешком, который очень слабо закамуфлировал таящуюся внутри тревогу.

Лес мрачно покачал головой.

Вернусь к своей матери и к началу ее вегетарианства. В нашей деревне жил тогда человек по имени Натан Фрайштат, который был пацифистом, вегетарианцем и коммунистом одновременно — «вегетарианцем из соображений пацифизма и коммунистом из соображений здоровья», по его собственному определению. Кроме того он был еще столяром и радовал деревенских детишек симпатичными деревянными игрушками. В качестве коммуниста он рассказывал им воспитательно-развлекательные истории о детстве Сталина, а в качестве вегетарианца вел в деревенском листке постоянную рубрику под названием «Перекормленный бык и растительная пища». Я помню кое-что из того, что он там писал, потому что вырезки из этого листка подшивались и хранились в нашем доме. «Пять маленьких перекусов в день предпочтительнее, чем три больших еды, — утверждал Фрайштат, — а еще лучше три маленьких перекуса».

– Я так рано не пью, – буркнул он и сухо продолжил: – Как Энджи все это воспринимает?

– Что? Ты имеешь в виду картину? О, чудесно, чудесно.

– Нет, я имею в виду не картину – какой бы дьявольщиной она ни была. Я имею в виду иск на двенадцать миллионов долларов за нарушение контракта, который мы планируем ей предъявить.

Каждый вечер этот Фрайштат рассказывал своей жене длинные истории и всегда начинал их словами: «Ты помнишь, Юдит…» — а со временем стал произносить такие же длинные речи перед каждым, кто, на свое несчастье, попадался ему на пути, и всегда начинал их со слов: «Послушай-ка сюда…» На деревенских собраниях он призывал выпустить кур из клеток, чтобы они несли яйца во дворе, «на свободе», и требовал от каждого владельца дойной коровы подписи под обязательством «ни при каких условиях» не отдавать ее на убой.

– А, это… черт, да не знаю я, Лес… то есть, по-моему, она об этом и не упоминала.

Лес вздохнул, качая головой.

Сам он не держал никакой живности, кроме гигантского кипрского осла по прозвищу Дылда.

– Эта девчонка больна, серьезно больна. Сначала та нью-йоркская чепуха с Актерской мастерской, а теперь это… – Он закрыл глаза и опустил голову, массируя большими и указательными пальцами виски.

– Брось, Лес, погоди! – Сид перешел на свой экспансивный стиль. – Ты этого не пинай! Может получиться самая горяченькая штучка со времен «Смешной девчонки»! И потом, знаешь, у вас, парни, тут тоже есть инвестиции! Не пинай свою же картину, Лес!

— Это был особенный осел, — рассказывала мне Рахель. — И просто как осел, и в силу того чувства солидарности, которое он испытывал по отношению к своему хозяину, — это был осел-вегетарианец, но если вдуматься, Михаэль, то видно, что это и так одно и то же.

Лес открыл глаза и обратил на Сида смертельно-голубой взгляд опытного киллера.

Фрайштат очень гордился этим своим ослом и подчеркивал, что никогда его не запирал и не бил, а привязывал только в те дни, когда Дылда был возбужден, и то — по его собственной просьбе.

– У нас тут тоже есть инвестиции, – с маниакальным спокойствием повторил Хрен Моржовый. – У нас действительно есть инвестиции… в Анджеле Стерлинг. У нас в Анджеле Стерлинг есть очень крупные инвестиции. – Затем он подался вперед и почти зашептал, словно в поддельной конфиденциальности: – Вот что я тебе, Сид, скажу. Последние две картины с Анджелой Стерлинг собрали восемь миллионов долларов каждая. И она будет хороша еще лет пять, может, шесть. По четыре картины в год… короче, можешь сам подсчитать… – Из предельной скрупулезности, с какой Лес затем подвел итог, терпеливо жестикулируя пальцами, как будто он все это объяснял ребенку, стало очевидно, что его внутренняя сумятица готова вот-вот выйти из-под контроля. Напор на шлюзовой затвор был колоссальным. – Четыре… умножить… на восемь… это тридцать два. Шесть… умножить… на тридцать два… это сто девяносто два. И ты… ты говоришь… что у нас тут есть инвестиции? Инвестиции! ИНВЕСТИЦИИ? ТЫ О ДВУХСТАХ МИЛЛИОНАХ ЕБАНЫХ ДОЛЛАРОВ ГОВОРИШЬ! ЭТО ЧТО, ИНВЕСТИЦИИ?!

Шлюзовой затвор прорывало, а Лес, подавшись вперед, вопил благим матом, и казалось, вот-вот вцепится Сиду в глотку. Однако, достигнув крещендо, Хрен Моржовый умолк, заметно дрожа, затем осел обратно на сиденье. И снова заговорил, негромко, полностью контролируя свой голос.

Летом этот Фрайштат ходил в резиновых сандалиях, вырезанных из старых шин, а зимой — в деревянных сабо без задников, и всё для того, чтобы не пользоваться шкурами «несчастных животных». А по ночам он спал в своем саду, покачиваясь в гамаке — «в объятьях моих друзей-деревьев», — и хотя спал голым, никогда на простужался, а комары, которые нападали на всех людей и животных и сводили их с ума, его облетали стороной и не дырявили его кожу ни единым укусом.

– Эта девчонка больна, Сид. Она отчаянно нуждается в психиатрической помощи.

5

Влагалище Энджи, пусть оно и было «сухим как пустыня», начало заметно увлажняться при аккуратном введении туда среднего пальца Бориса – тем более что он с самыми лучшими намерениями принялся нежно его возбуждать… а девушка, по-прежнему глазея на него с кошмарной гримасой веселости, откликнулась на ласку, с нарастающей силой и скоростью сокращая мышцы.

Он был так здоров, что не умер от какой-нибудь болезни, а погиб в автокатастрофе, и не в глубокой старости, а в сорок два года, «ибо так судьба любит поступать с теми, кто слишком умничает». Но подобно всем верующим, ждущим вознаграждения еще при жизни, Фрайштат тоже не принял в расчет возможность преждевременной смерти и не потрудился оставить завещание, если не считать заносчивого указания, что он завещает свое тело науке. Его указание было выполнено, и спустя несколько дней из медицинского колледжа пришло восторженное письмо, в котором говорилось, что наука никогда еще не видела таких чистых кровеносных сосудов, такой сверкающей печени и таких розовых легких. Деревенский комитет распорядился вывесить это письмо на доске объявлений, где оно превратилось в скромный объект паломничества, вызывая возбуждение и гордость, отзвуки которых проникли даже сквозь стены «Двора Йофе». Апупа, который обычно держался подальше от деревни, прослышал об этом, спустился к доске объявлений, прочел письмо и по возвращении подытожил всё это событие медицинским диагнозом, который тоже вошел в каталог наших семейных выражений: «Этот Фрайштат после смерти был здоров совсем как при жизни». До сих пор, кстати, в Семье идут споры, следует ли считать этот диагноз внезапным проблеском Апупиного остроумия или еще одним доказательством «куриности» его мозгов.

– H-да, – произнес Борис, несколько сконфуженный столь неожиданным развитием событием на съемочной площадке, – там у тебя, гм, чертовский контроль.

Не меняя выражения лица, которое словно бы застыло на пике маниакальной истерии, Энджи спросила:

– А знаешь, как у нас в Техасе такую пизду кличут?

Безмерна была радость Фрайштата, когда однажды к нему спустилась «дочь самого Йофе собственной персоной» и попросила проинструктировать ее в первых шагах по пути вегетарианства. Она получила от него книги и брошюры, начала проращивать семена бобовых и пшеницы на ватных подстилках, которые постепенно ширились все больше и больше, и тогда же энергично взялась за два занятия, которые немедленно вызвали и по сию пору вызывают раздражение всей Семьи, — читать проповеди и нравоучения окружающим и бесконечно считать их жевки: десять жевков справа — потом одиннадцать слева — «потом закрываем глаза и рот ровно на шесть секунд, сосредотачиваем все свое внимание на нашем друге и благодетеле слюне, пока она разлагает для нас крахмалы пищи, — и тогда глотаем».

Девушка использовала чистейший юго-западный акцент, и на мгновение Борису показалось, что она шутит. Он улыбнулся.

– Нет, – сказал он затем. – А как там у вас ее кличут?

– Каймановая черепаха.

Амума умоляла дочь успокоиться, Пнина, Батия и Рахель заявили, что ее подсчеты жевков вызывают у них «квас», что на языке Йофов означает то, что обыкновенные люди называют «отвращением» или «тошнотой», — но Апупа, именно он, встал на ее защиту. Он поднялся во весь свой рост и провозгласил, что «в эти дни, когда Двор Йофе уже окружен домами Шустеров и других паразитов и бездельников, надо особенно ценить людей, имеющих твердые принципы»,

Борис кивнул в знак того, что понял.

– Считается, что это самая лучшая разновидность, – вполне чистосердечно добавила Энджи.

И, как все верующие, моя мать тоже имеет своего бога. Ее бога зовут доктор Роберт Джексон, он врач-натуропат, живет в Америке и написал книгу под названием «Всегда здоров». Историю доктора Джексона я слышал много раз, потому что родители каждый вечер перед сном рассказывали мне какие-нибудь истории. Отец читал мне всевозможные книги, из которых я помню в основном «В стране толстых и в стране худых»[21], рассказы о животных Киплинга и сказки братьев Гримм. Эти сказки он рассказывал на свой особенный лад: «Ни в каком царстве, ни в каком государстве не жили ни Король, ни Королева, и не родилась у них совсем не красивая дочь…»

– Охотно верю.

Дважды им приходилось на время угомониться, когда Никки и Фредди Первый подходили о чем-то спросить.

– Почему бы нам не подняться ко мне в гримерку? – предложила она после второго вмешательства.

Рахель рассказывала мне истории из Библии и из греческой мифологии. А Аня, спасшая меня из огня, читала мне стихи, но всегда из одной и той же книги под названием «Откройте ворота» идишской поэтессы Кади Молодовской. И при этом всегда читала, вернее, декламировала наизусть одни и те же стихи: о бедном пастухе, у которого не было ни козы, ни палки, «только зеленые подушки-лужайки», о девочке по имени Дина с ее китайскими глазами и о плаще Парваимского золота^{13} — это слово очень забавляло меня, — а чаще всего о девочке Айелет, у которой на глазах были слезы, а на губах улыбка. Я помню, как весело она распевала:

– Гм. – Борис быстро прикинул в уме непредвиденные проблемы, точно бегун – количество низких барьеров на очень короткой дистанции: (1) до перерыва на ланч еще оставался час съемочного времени, (2) пока что у него не было ни малейшего намека на эрекцию. Расходовать съемочное время Борис при любых обстоятельствах терпеть не мог. Но мысль о том, что он это сделает, да еще и не потрахается – более того, не потрахается с риском оттолкнуть от себя свою главную актрису, – ввела его в очень серьезные сомнения.

– А ты кое в чем разбираешься, – внезапно сказала Энджи, пытаясь придать озорной вид, но вместо этого принимая вид предельно чудной, когда она поднимала брови и бросала театрально-эксцентричный взор на его ширинку. – Ручась, твой дружок прям щас крепок-тверд, как черти кака деревянна нога! – И ее теперь уже влажное и скользкое влагалище так нешуточно ухватилось за его средний палец, что тот мигом выскочил оттуда, словно при посткоитальном приступе кашля.



Этот плащик не стареет,
Год от года красивеет, —



– Вот те на! – воскликнула Энджи, чья улыбка теперь представляла собой карикатуру на рекламу зубной пасты. – Скверно, скверно!

Только тут Борис сообразил, что она на стимуляторах – и даже не просто на стимуляторах, а на какой-то любопытной комбинации, которая объясняла столь полное ее обращение к языку своего детства – не просто к акценту, а к самому существу этого языка… «как черти кака деревянна нога». «Ну и ну, – подумал Борис. – Если такое требуется, чтобы она играла… то это круто».

как смеялась, когда читала:

– Давай сперва еще одну сцену снимем, – сказал он. – Мы же не хотим потерять то, что ты запустила в работу, – это слишком драгоценно.

– А ты актер… я хотела сказать – режиссер, – отозвалась Энджи, лучась бешеной улыбкой.



— Ты, Перец, козел!
— Он ему закричал.
— Идешь голозадый,
А плащ потерял! —



6

– Ну и ну, – сказал он Тони за ланчем. – Энджи сегодня по-настоящему горяча. Две прекрасные сцены. Роскошно.

и как толкала меня пальцем под ребра или гладила им мою открытую фонтанеллу:

Тони посмотрел туда, где она сидела за столиком вместе с Никки и Хелен Вробель, которые затеяли оживленный разговор, тогда как Анджела наблюдала за ними, словно завороженная. Ее пристальный взгляд переключался с одного на другую, когда они поочередно говорили, как будто она следила за некой странной материальной тварью, летающей между ними.

– Она на чем-то торчит, черт побери, – сказал Тони отчасти удивленно, отчасти раздосадованно, словно ревновал. Затем он вернулся к своему стейку и отхватил от него приличный кусок. – Интересно, на чем?



А все остальное,
Дыру за дырой,
Получите строем,
За первым второй.



– Понятия не имею, – отозвался Борис, – но знаешь, приятель, так она очень клевая. – Он негромко рассмеялся, качая головой. – Никогда не думал, что доживу до такого дня.

– Ну, Б., ты всегда лучшее из людей вытаскиваешь. Я тебе сто раз это говорил.

Иногда она читала мне какую-нибудь строчку прямо на идише, чтобы меня рассмешить, потому что я всегда думал, что на идише говорят только старики. Но когда она возвращалась к девочке Айелет:

– Послушай, Тон, попробуй выяснить, на чем она торчит. А когда узнаешь, держи ее на этом и дальше. Это какой-то стимулятор.

Тони снова на нее посмотрел, задумчиво пережевывая.



Шесть лет уже девочке нашей,
Попробуй теперь ее тронь —
Голубеньким зонтиком машет
И кудри горят, как огонь, —



– Блин, приятель, тут не просто стимулятор – она под крутой балдой.

Борис осушил стакан с вином, прикоснулся салфеткой к губам и встал из-за стола.

мы оба печалились:

– Ручаюсь, что ты прав, Тон, – сказал он, подмигивая и улыбаясь сценаристу, прежде чем направиться к съемочной площадке, а затем крикнул ему через плечо, манерно и абсурдно: – Я без бэ прасил тя вызнать пра торч, ты слышь?

Раз Анджела так классно работала, под балдой или нет, Борис решил в тот же день снять так называемый эпизод «Круглые сутки». В этой сцене с ней занимались любовью четверо мужчин одновременно – один естественным образом ее трахал, а трое других по-разному ласкали.

С великой нежностью и терпением Борис объяснил актрисе, насколько в этом эпизоде или, по крайней мере, в одной его части – а именно при съемке среднего плана, которая должна была показать всю группу, – потребуется, чтобы у некоторых мужчин была эрекция. Он также поспешил заверить ее, что это не будет касаться того, который расположится у нее между ног, а также что никто из них возбужденным членом до нее не дотронется.

– Просто не обращай на них внимания, – сказал Борис. – Просто не смотри – тогда это не будет тебя раздражать. Хорошо?



И хочется Айелет
Умчаться птицей прочь,
Покуда день алеет
И не настала ночь.



Анджела кивнула и закрыла глаза.

– Я люблю тебя, – со скрытой настойчивостью отозвалась она.

Помимо уже зарекомендовавшего себя Фераля, в число четырех сенегальцев, которым предстояло стать партнерами Энджи, входил поистине гигантский мужчина по имени Хаджи, двухметрового роста, весом прилично за центнер и с телосложением мистера Вселенная.

Действие, как теперь было задумано, требовало, чтобы Фераль располагался у Анджелы между ног, когда сцена откроется, а Хаджи, так сказать, под рукой – или, если точнее, у левой груди, готовый заступить на смену между ног.

– В общем, врубаешься, – объяснял Тони, – камера держит Хаджи до того, как он ее ебет, пока он только дожидается своей очереди. Так мы получим вкус того, что там для нее заготовлено, что уже на подходе… этот немыслимый жеребец с монструозным, животным, пульсирующим черным хуем! Полный накопившейся фантастической черной страсти к прекрасной блондинке, а также доброго галлона черной спермы!

А мама не печалилась и не смеялась, не гладила и не толкала — только читала и читала мне книгу доктора Джексона «Всегда здоров». Кадю Молодовскую она не знала, «Сказки просто так» Киплинга, по ее мнению, не заслуживали внимания, а читать мне детские сказки она отказывалась «принципиально!» — то есть в силу своих принципов: домик ведьмы в «Гензель и Гретель» весь состоял из «ядов», а Красная Шапочка, судя по вину, маслу и пирожкам, которые она несла в корзинке, была для бабушки куда опаснее волка. Но книга ее доктора Джексона странным и поразительным образом тоже излучала причудливое и пугающее очарование сказки, и я даже сегодня с непонятным для самого себя удовольствием вспоминаю многие из ее фраз и поучений:

– Тон, ты отвлекаешься, – заметил Борис.

– Сам знаю, – пришлось признать сценаристу. – Но это такая фантастика, что просто заебись!

«Действительно ли Создатель хотел взвалить на культурное человечество, этот венец Своего творения, так много бед и болезней?!»

– У меня чуть было не встал.

– Ага, y меня тоже. Знаешь, как бы я хотел сейчас ее выебать? Я просто понял – если бы мне в черную шкуру влезть… вроде как я бы притворился, что я типа негр… ага, вышло бы самое то, черное насилие. Как думаешь, Б., может, она полежит и малость жженой пробки потерпит?

«Когда мы завариваем чай кипящей водой, из него выделяется ядовитый алкалоид».

– Хорошо, Тон, я ее для тебя прозондирую. А как насчет того, чтобы выяснить, на какой наркоте она торчит, как я тебя просил?

«Непереваренный крахмал есть не что иное, как яд».

7

В связи со съемкой этого эпизода возникла любопытная непредвиденная сложность. Тогда как неверный член Фераля снова пришлось погружать в ледяную воду и опрыскивать новокаином, у Хаджи и у еще одного квазилюбовника («мужчины у рта») эрекции и в помине не было.

А особенно я помню фразу, которая так полюбилась отцу, что он повторял ее с искренним одобрением на каждой йофианской трапезе: «Соус от жаркого стоит на одном уровне с обыкновенной мочой».

– Я просто ни хера в это не верю, – сказал Тони. Борис пожал плечами.

– Наверно, с такого рода замещающей функцией им просто не совладать. Этим они мне даже вроде как симпатичны.

«Яды» — самое частое слово в лексиконе вегетарианства, и моя мать, принадлежа к строжайшим его блюстителям, внесла сюда свой лингвистический вклад:

У Тони все росли опасения.

– Да, но как насчет сцены? То есть нам нужно, чтобы ее якобы ебал один парень и окружало три здоровенных крепких хуя! Чтобы они там торчали… как цветы! Я хочу сказать, врубись в образ – ее ебут в туевом саду! В смысле, из хуев!

«Белый яд» — это сахар и соль (которыми сам доктор Джексон в свои греховные дни злоупотреблял свыше всякой меры).

– Я согласен с тобой, Тон – но как нам их поставить?

– Почему бы тебе не попросить Энджи их потрогать… просто потрогать?

«Желтый яд» — это масло (доктор Джексон мазал его тогда на хлеб, который при этом лишался жизненной силы всякого произрастающего семени).

– Ты что, охуел? Она и так готова в любую минуту рвануть!

– Хорошо, тогда как насчет тех телок из катафалка? Помнишь тех двух проституток, которые меня на взлетно-посадочной полосе встретили?

«Синий яд» — это табачный дым (к которому доктор Джексон был тогда весьма привязан).

– Колоссально, – сказал Борис и снова подозвал Фредди. Затем он поручил ему разыскать Морта или Липса Мэлоуна и ввести их в курс дела.

«Черный яд» — это кофе (доктор Джексон каждый день вливал в свою утробу не меньше восьми чашек).

– Это не обязательно должны быть те самые девушки, – крикнул он ему вслед, – но они нужны нам прямо сейчас. А если увидишь мистера Крассмана, скажи ему, что производство встало.

– Послушай, – размышлял Тони, – а Хелен Вробель не смогла бы немного их поласкать… она девушка славная, компанейская.

«Красный яд», корень зла и законный супруг масла, — это «мясо несчастных забитых животных».

Борис загоготал.

– Господи, да она бы даже Бостонскому Душителю не поставила!

Не удивительно поэтому, что доктора Джексона в конце концов поразили тяжелейшие болезни и он лишился всех своих сил. В сорок один год он «уже стоял на краю разверстой могилы»: у него выпали восемь зубов, кожа сморщилась, тело увяло, левый глаз ослеп, правое ухо оглохло.

– Не знаю, не знаю, – серьезным тоном отозвался Тони. – У меня есть ощущение, что эти парни скорее бы выебли ее, чем Энджи.

– Ты что, совсем из ума выжил? Почему, черт побери, они должны скорее выебать ее, чем Энджи!

— И как это мальчик засыпает после всех твоих ужасных рассказов? — заметил отец из кухни.

Тони отбил небольшую чечетку, закатил глаза и снова принялся изображать дебильного конферансье:

– Да потому что она… ля-ля… дольше белой была… ля-ля! Хе-хе-хе!

«С большим трудом, — продолжала мама читать воспоминания несчастного доктора, — поднимался я на три ступеньки моего жилища на первом этаже, вынужденный держаться за перила. И вот однажды появилась в моем приемном покое женщина, молодая и красивая, решительная и смелая…»

Прежде чем Борис успел треснуть его скатанным в трубочку сценарием, к ним присоединился Фераль, который не переставая кивал, точно японец, извиняясь за вмешательство.

— Прочти эту строчку еще раз, — сказал я.

– Извинить, извинить, я могу говорить, да?

– Конечно, Фераль, – сказал Борис, – ты можешь говорить.

«Женщина, молодая и красивая, решительная и смелая», — снова прочла мама с раздражением, поскольку у этой строки не было никакой связи с вегетарианством.

– У вас проблема, да? У вас проблема с Хаджи и Ахмед, да? Вот тут, да? – Он указал на свою набедренную повязку.

– Верно, – ответил Борис, аккуратно выбирая слова. – И теперь мы собираемся привести сюда двух прелестных девушек и посмотреть, что получится. Понимаешь?

Молодая и красивая, решительная и смелая женщина принесла с собой больного младенца «весьма жалкого вида». Доктор Джексон осмотрел его и сказал женщине следующее:

– Понимаешь, да. Прелестный девушка очень хорош для Ахмед, – тут он покачал головой, лучась экстатической улыбкой, – но для Хаджи – нет. Для Хаджи девушка совсем нехорош.

Борис застонал, прижимая ладонь ко лбу.

— Вы должны позаботиться о том, чтобы питание вашего ребенка соответствовало способности его органов поглощать и переваривать пищу и чтобы удаление отходов происходило у него регулярно и основательно. Сосредоточьте внимание на этих основных правилах теории здоровья, и он вырастет и расцветет, как полевой цветок.

– О боже мой…

– Я просто в это не верю, – сказал Тони. – Пидор! Чертов черный пидор!

«Когда я кончил говорить, женщина снисходительно посмотрела на меня и спросила, насмешливо разглядывая мою жалкую худобу: „Господин доктор, а в каком возрасте эти принципы уже перестают действовать?“»

Фераль возобновил свои радостные кивки.

– Хаджи не любить девушка, да?

— Всю ту ночь доктор Джексон вспоминал слова этой молодой женщины, — торжественно сказала мама, переходя к описанию «нового порядка жизни», к которому он приговорил себя уже назавтра: ледяной душ на рассвете, растирание грубым полотенцем, изнурительная зарядка против окна, открытого настежь даже в самые холодные зимние дни, «энергичные упражнения», предназначенные для «сжигания остатков пищи, еще не покинувших тело».

– Да, – устало отозвался Борис. – Хаджи любить мужчина, верно?

– Да, Хаджи любить мужчина.

– Хорошо-хорошо. – Борис не мог припомнить подобного затруднения из всего своего опыта режиссуры. – Итак, возникает чертовская проблема. Скажи мне, Фераль, гм, а каких именно мужчин он любит? То есть как насчет других сенегальцев – кто-нибудь из них ему нравится?

Наряду с описанием раскаяния и обретения новой веры, значительная часть книги доктора Джексона была, как это принято во всех жизнеописаниях праведников, посвящена воздаянию, полученному еще на этом свете. К шестидесяти годам доктор Джексон стал таким здоровым и крепким, что довел до изнеможения группу профессиональных велогонщиков, отправившихся с ним в дальний пробег. А в восемьдесят лет — так продолжала свой рассказ мама, и два ее пальца, как две ноги, быстро скачут по моему пуховику, поднимаясь по невидимым ступенькам, — он взобрался на пятидесятый этаж мемориала Вашингтона и обогнал при этом «компанию молодых парней, которые свалились, задыхаясь и без всяких шансов на успех, уже на восемнадцатом этаже».

– Нет-нет, Хаджи они не нравиться. Хаджи нравиться белый мужчина.

– Сильный белый мужчина, да?

— Это были не просто молодые парни, — заметил отец. — Это была сборная Соединенных Штатов по легкой атлетике.

– Нет-нет, слабый белый мужчина… как женщина, но мужчина, да?

– Гм. – Борис был не на шутку обескуражен, – Черт, Тони, по-моему, у нас куча проблем. То есть где, черт возьми…

— Не надо преувеличивать, Мордехай, — сказала мама. — Молодые парни, этого достаточно.

Но Тони вдруг щелкнул пальцами, и лицо его прояснилось.

– Есть контакт! Хо-хо, Б., деточка, просто назови меня мистер Ебаный Сват! Ну как, готов?

— Кстати, — заметил отец, — во многих высотных зданиях Америки есть лифты.

– Валяй, Тон, – терпеливо произнес Борис.

– Тогда врубись… Никки Санчес!

— У природы нет лифтов! — возмутилась мама, захлопывая «Всегда здоров».

8

— У природы нет также зданий в пятьдесят этажей.

Когда продюсер Сид Крассман прибыл в тот день в окрестности съемочной площадки, его захватила врасплох целая череда в высшей степени неуместных событий. Первое случилось, когда Сид, ища Бориса, остановился у трейлера, порой использовавшегося в качестве конторы, открыл дверцу – и обнаружил там Тони Сандерса. Сценарист лежал на кушетке, и его член целовала и ласкала незнакомая Сиду девушка в черных трусиках и черном же лифчике. Сид быстро захлопнул дверцу и направился в сторону съемочной площадки, то и дело оглядываясь на трейлер, пока чуть было не споткнулся об еще один половой акт. Здесь опять была девушка в черных трусиках и лифчике, энергично сосущая член гиганту Ахмеду. Пока Сид, бормоча что-то невнятное, обходил их, его взгляду случилось упасть на съемочную площадку, где он ясно увидел, как у самой камеры великий художник-постановщик Никки Санчес жадно сосет член еще одному черному великану, громадному Хаджи.

— При чем тут лифт?! — воскликнула мама. — Он специально поднимался по лестнице! Пешком! Показать им!

– Что за дьявольщина здесь творится?! – проревел Сид, обращаясь к Фредди Первому.

Случись эти инциденты на съемочной площадке – то есть перед камерой, – это было бы вполне понятно. Однако они происходили не перед камерой – и в три часа дня. Это уже было совершенно недоступно пониманию Сида. Оргия! Вакханалия! Это могло свидетельствовать только об одном – о полном коллапсе организационной дисциплины, жизненно важной для эффективного производства.

— Это не здорово так нервничать, Хана, — сказал отец.

– Где, черт его побери, этот блядский режиссер?! – гневно вопросил Сид. – Я в жизни своей не видел, чтобы разом столько хуев сосали!

Она, закипая:

Фредди Первый объяснил суть проблемы – и как она была улажена.

– Да? В самом деле? – Сида терзали сомнения. – А как насчет Тони Сандерса? Я точно знаю, что уж у него-то без проблем встает! И потом – его даже в картине нет!

— Пятьдесят этажей в восьмидесятилетнем возрасте!

– Верно, – сказал Фред. – Ну, я думаю, они с мистером Адрианом просто прикинули, что раз уж девушка здесь и ей уже заплачено, нет смысла зазря деньги расходовать.

Он, не уступая:

– Жопа моя, деньги расходовать! Все это безобразие на счет картины отнесено не будет! Так где же, черт побери, Борис – ему тут тоже где-то отсасывают?

– Нет, сэр, он в туалет вышел.

— Это выходит чуть больше полуэтажа за год. Не Бог весть что.

– Сколько сцен вы отсняли после ланча?

– Ну, гм, мы пока над первой работаем – из-за такого неожиданного развития…

– Ты хочешь сказать, что вы после ланча еще ни единого дубля не сняли? – Сид гневно и хмуро глянул на наручные часы. – Боже милостивый, дьявол, ведь нам картину делать надо! А тебе положено делать так, чтобы тут все работало!

Сейчас и я начинаю смеяться, а мама закипает всемеро яростней. Вот так это: мы пытались привыкнуть к ней и простить ее, но она привыкнуть к нам никогда не привыкла и простить нас уже не простит.

– Да, сэр, мы уже было все настроили – а потом такое неожиданное развитие…

— Будь я кольраби, — сказал я ей однажды, — ты бы, наверно, обняла меня с большей радостью.

– «Неожиданное развитие»! Ты называешь приглашение пидора на роль… кого он там, дьявол, играет… ты это неожиданным развитием называешь? – Он снова взглянул туда, где Никки и Хаджи по-прежнему были сцеплены в пылком объятии, затем с выражением острого отвращения на лице отвернулся. – Боже, как это омерзительно! Никки Санчес! Три награды Академии! Знаешь, если бы я собственными глазами это не увидел, никогда бы в жизни не поверил.

Фредди Первый пожал плечами.

И тогда она сказала, повернув ко мне сурово-праведное лицо благочестивых вегетарианцев:

– Ну, думаю, кто-то должен был это сделать.

– Должен был это сделать! Проклятье, да он это обожает! Ты только посмотри на него, господи Иисусе!

— Жизнь, Михаэль, это дело принципов и правил, а не объятий и радостей.

– Ну да, я как раз об этом и говорю. Пожалуй, нам повезло, что он это обожает. Потому что до этого мы были в настоящей беде.

Отец не среагировал, но моя фонтанелла задрожала от его злости.

– До этого! Были! – разбушевался Сид, с силой хлопая себя по часам, а затем тыча в грудь первого помощника. – Три пятнадцать, а у вас еще ни одного дубля нет! Вы прямо сейчас в настоящей беде, приятель!

Только своевременное прибытие Бориса из туалета не позволило разносу принять более суровые формы.

— Бог с ней, с люцерной, которую она жует из принципа, Бог со мной, с которым она спит по правилам, но так отстраниться от своего ребенка?! — слышал я потом, когда он разговаривал с соседкой.

– Остынь, Сид, Фредди тут ни при чем.

– Ладно-ладно, а теперь не можем ли мы, уж пожалуйста, отснять первый дубль?

Итак, вот вам типичное послеобеденное время в нашей семье: «она» (моя мать) возится в огороде, «ребенок» (я) вернулся из дома Ани, «он» (отец), идет в свой тайник с мясом, то есть к соседке («Убивице», по определению матери), а в воздухе плывут запахи соуса, апельсиновых корок, чеснока и любви — удивительно ли, что я вырос единственным нормальным человеком в семействе Йофе?

– Придется подождать еще несколько минут.

– Подождать? Чего подождать?

* * *

– Хаджи, – Борис кивнул в том направлении. – Вон того верзилу с Никки.

– Ты хочешь сказать, у Никки не получается?

После пожара мама согласилась повести меня в медпункт, но не позволила, чтобы мои ожоги мазали мазями. Она лечила их своими лекарствами, «компрессами» на вегетарианском языке: марлевыми салфетками, пропитанными эфирными маслами и вонючими травяными настоями, — и накладывала на них тонкие до прозрачности ломтики цветочных бутонов и корней, а иногда свежий толченый чеснок, полоски картофеля и огуречные шкурки.

– Нет-нет, у него классно получается. Пожалуй, даже слишком классно.

Сид гневно нахмурил брови.

— Только сейчас ты надумала добавить к нему овощей?! — заметил отец. — Овощи добавляют до того, как кладут шашлык на огонь.

– Ты хочешь сказать…

Борис кивнул.

Но, несмотря на насмешки отца и гневные пророчества сестры в медпункте, растительные настойки подействовали прекрасно, и через несколько дней, уже выздоровев и снова начав ходить в детский сад, я увидел спасшую меня молодую женщину, которая шла мне навстречу, возвращаясь из магазина с веревочной сумкой в руке.

– Да, он вовремя не остановился… думаю, Никки просто увлекся.

– Какого дьявола… этот грязный… мелкий… хуесос! – бушевал Сид. – Из всех… гнилых… эгоистичных… черт, убью мелкого ублюдка! – И он даже сделал движение, словно и впрямь собрался туда броситься, но Борис его удержал.

Целый букет странных и незнакомых ощущений разом расцвел в моем теле. Рот высох. Колени ослабели. Сердце, которое еще не знало, какие штуки выделывает любовь с такими полнокровными органами, как оно, смутилось настолько, что перестало биться. Я впервые увидел ее после пожара и впервые почувствовал то, чего удостаивался с тех пор еще только три раза, — будто какой-то сосуд рвется между грудью и животом и заливает слабеющую, растворяющуюся диафрагму. Если это не была любовь, уже тогда, то что это было?

– Остынь, Сид, успокойся. Он через минуту опять все наладит.

Тут к ним присоединился Тони. Вид у него был расслабленный и благодушный.

Вот она: новая рабочая блузка сереет на ее теле. Новая юбка с новыми анемонами обвивает ее ноги. Волосы, сожженные, как мои, подстрижены точно так же, и былой их пробор исчез. Мои волосы обстригла сестра в медпункте. А ее?

– Привет, Сидней, как дела, парниша?

Сид сверкнул на него взглядом.

Похоже, она заметила меня первой, потому что, когда я ее увидел, она уже сияла улыбкой мне навстречу, и я приближался к ней по дрожащей светлой дорожке, которую ее взгляд — луна над морем — плеснул к моим ногам. Она остановилась, глядя на меня, и, когда я, всё более замедляя шаги и всё плотнее закрывая глаза, приблизился к ней вплотную и застыл, села рядом со мной на землю. Не наклонилась, как обычно наклоняются к детям взрослые, с наигранной улыбкой и склоненной головой, этакое говори-раб-мой-ибо-слушает-тебя-Бог-твой^{14}, а села по-настоящему, скрестив ноги.

– Где тебя черти носят?

– Что? Ну, я был в одном из трейлеров, гм, над сценарием работал.

Ее рука гладила мою голову: два пальца, указательный и средний, каждый со своей стороны, прошли вдоль средней линии черепа и в том месте, где я ожидал, — остановились.

– Черта лысого ты работал! Тебе там хуй сосали! Ха! Я тебя видел!

– А как оно, кстати? ~ спросил Борис.

— Я приходила к вам домой, навестить тебя, но твоя мама не дала мне войти, — сказала она. И тем хорошо знакомым мне, ханжески-агрессивным тоном женщин, которых зовут Хана и у которых есть нерушимые принципы (отец тоже иногда подражал этому тону, но у него получалось хуже, чем у этой молодой женщины), продолжила: — «Большое спасибо, что вы спасли моего мальчика, но сейчас он лежит с компрессами».

– Гм… думаю, оценка где-то от хорошо до отлично.

Подражание было точным, и я смутился. По какому праву эта женщина насмехается над моей матерью и почему я присоединяюсь к ее улыбке?

Сида это совсем не позабавило.

– Ха! А какова будет оценка твоей сегодняшней работы со сценарием?

— И еще я принесла тебе шоколад, — добавила он, — но твоя мать сказала: «Это яд, заберите его обратно».

Тони вопросительно взглянул на Бориса.

– Что это с ним? Чего он так разоряется?

У нас обоих еще оставались красные пятна легких ожогов и белые бинты перевязок на ожогах более тяжелых. Но у меня на животе был еще один «не-шрам» — звание, которое она сама ему присвоила через несколько дней, когда обнаружила меня под миртовым забором у ее дома — я подсматривал, как они с мужем убирают снятый ими дом и чистят свой двор.

– Да он просто немного насчет графика психует.

– Плюс, – добавил Сид, – плюс тот факт, что сюда в любую минуту может заявиться Лес Харрисон. А мы на два дня позади графика и никакого сценария ему показать не можем! Что, если он сегодня придет? А? Ни одного дубля с самого ланча, а по всей округе все как ключиком заведенные хуи сосут!

Дом этот, кстати говоря, принадлежал столяру Фрайштату, тому самому, который помог матери в ее первых шагах на поприще вегетарианства, а потом погиб в автомобильной катастрофе. Поскольку его жена, та самая Юдит из «Ты помнишь, Юдит…», сбежала от него еще при его жизни и детей у них не было, а родственники не явились и после его смерти, этот дом перешел в собственность деревенского комитета и теперь был сдан Ане и ее мужу.

– Хорошо, Сид, что ты мне об этом напомнил, – сказал Борис. – Надо бы проверить, как там Никки. – Он уже было туда направился, но затем резко остановился, увидев, что Никки с Хаджи, взявшись за руки, идут по съемочной площадке. – Ну вот, полагаю, теперь мы можем снимать, – сказал он и дал знак первому помощнику, чтобы все были наготове.

– Господи Иисусе, – пробормотал Сид, – ну у того черномазого и дубина!

Она двигалась по двору, как буря, собирая и волоча, таща и швыряя. А он — старый мужчина (по всем моим расчетам, моложе нынешнего меня) — срезал сухие ветки с полумертвых плодовых деревьев, копал и удобрял ямы для посадки новых деревьев, рыхлил потрескавшиеся от сухостоя грядки и заменял сломанные черепицы. Над его умным лицом сверкала загорелая лысина. Я сразу увидел, что он относится к той породе мужчин, о которых Жених одобрительно говорил, что они «не пачкаются во время работы». У него были толковые руки, а своими движениями он напоминал тех старых мастеровых, у которых увядание мышц замаскировано опытом, а медлительность — умелостью.

Борис покинул их и пошел к камере, а Сид взглянул на часы.

– Три тридцать. Черт побери, надеюсь, он сегодня закончит эту сцену. – Теперь, когда работа должна была вот-вот возобновиться, у него явно отлегло от сердца. Они с Тони медленно прошли вдоль ряда трейлеров, приближаясь к тому, который Борис иногда использовал как контору. За окном был виден силуэт расхаживающей там девушки.

Я наблюдал за ними до тех пор, пока мужчина не сказал:

Сид пару раз кашлянул и опять взглянул на часы. Затем сказал:

— Я спущусь в центр, Аня, купить брызгалку для сада.

– Так ты говоришь, эта шлюха чертовски славно отсасывает, а, Тон?

9

Когда он скрылся на спуске дороги, а я уже собрался переползти на более удобный наблюдательный пункт, молодая женщина вышла за ворота и решительно направилась прямо к месту моего укрытия.

Работа продолжилась и вечером, но шла в высшей степени превосходно. Был закончен эпизод «Круглые сутки» и начат другой. Вдобавок нашлось время проверить трех «финалисток» для дублирования Анджелы и принять решение. «Проверка» заключалась попросту в изучении анатомии каждой из девушек с целью определения, которая из них ближе всего соответствует анатомии Энджи. Кроме того, в самом конце требовалось четко удостоверить тот факт, что каждая из девушек полностью осознает, что именно от нее в данной сцене потребуется. Как и в случае с дублершей для Арабеллы, Липс Мэлоун еще раз обшарил презренные улицы и доставил товар – но на сей раз не из Парижа, а из недоброй славы портового города Гамбурга, где ему удалось насшибать с полдюжины экстраординарных, хотя довольно циничных шмар.

— Идем, — взяла она меня за руку, которая будто сама собой поднялась ей навстречу. — Идем, я хочу посмотреть на тебя.

Обычно требовалось задействовать только одну дублершу, однако ввиду напряженной природы данной конкретной роли Борис запросил двух – а Сид был еще более осторожен.

– Дьявол, давай всех их притащим – а то эти злоебучие ниггеры могут в любую минуту каннибалами обернуться! Вот тогда мы реально влипнем в говно!

Внутри ее дома. Среди раскрытых ящиков и коробок, кухонной посуды, выглаженной мужской одежды, висящей в ряд на вешалках, и цветастых платьев и юбок, брошенных прямо на пол, — я стою на столе, пятилетний, выпрямившийся во весь рост. Ее рука расстегнула пуговицы на моей рубашке. Два указательных пальца и один большой коснулись меня. Распахнутая ткань чуть колышется на груди.

В итоге были привлечены три девушки – но проблемы с ними у Сида на этом не закончились. Он испытал потрясение, а затем пришел в ярость, когда врач из страховой компании, услугами которой пользовалась киностудия, посмотрев на орду черных гигантов и получив информацию о деталях эпизода, наотрез отказался страховать дублерш.

– Вот коновал злоебучий! – Сид топал по съемочной площадке в ярости, которая затем перешла в тяжелые опасения. – Боже милостивый, если Лес Харрисон выяснит, что мы работаем с незастрахованными актрисами, он тут же заберет назад свою долю! Господи Иисусе, дьявол, он даже может совсем нашу лавочку прикрыть!

— Теперь повернись.

– Мы ему просто ничего не скажем, – успокоил его Борис.

– Да, но если с одной из этих шлюх и впрямь что-нибудь случится? Допустим, один из этих черномазых громил вдруг взбесится и устроит нам какой-нибудь крутой облом?

Ее руки и глаза прошлись по моему телу. Два пальца просунулись между кожей и резиновой полоской коротких штанишек, которую продела мама: протолкнула английскую булавку по длинной темной норе внутри ткани, вытащила, связала, сказала: «А сейчас оденься, Михаэль», — сунула палец и проверила, не слишком ли тесна резинка, потому что «это может помешать системе пищеварения в ее работе».

– Послушай, Сид, – сказал Тони голосом предельно серьезным и конфиденциальным, – почему бы тебе не раздобыть Фредди Первому пистолет? Пусть он его носит. В стиле Клайда Битти, ага? Или типа дрессировщика. Тогда, если один из черномазых кидается на шлюху – пиф-паф, и он уже лежит!

Два Аниных пальца ничего не проверяли, только просунулись и немного приспустили штанишки — и как будто широкая косая полоса открылась там, не тронутая огнем. Вся кожа вокруг была красноватой, кое-где уже облезла, а эта полоса оставалась белой и чистой.

Этот простой образ, похоже, не на шутку возбудил Сида.

– Черт, точно! Где его черти носят? – И он бросился на поиски Фреда, пока Борис и Тон буквально катались по съемочной площадке, умирая от хохота.

— Вот он, твой не-шрам, — сказала она. — Здесь была моя рука.

10

Даже сегодня, если я поднимаю рубаху и слегка приспускаю пояс — когда никто не видит, я делаю это нередко, — я вижу его. И сразу же: тут была ее рука. Тут — ее ладонь. Пятьдесят лет прошло с тех пор, и тот, кто не знает об этом светлом пятне, уже не может его различить. Но я, который знает, — вижу и чувствую. Я уже не различаю, что я чувствую острее: границу моей боли («Дойдет только досюда и не двинется дальше», — сказала ее рука) или нежность ее губ, целующих меня в том самом месте, тогда и там, стоящего против нее на столе, целующих и спускающихся туда, где распухает, когда у тебя поднимается температура и отец говорит «давай пощупаем у тебя желёзки».

В течение последних двух дней в другой части студии другая съемочная группа снимала материал под названием «Мод в детстве» с Дженнифер Джинс в главной роли. Ее поддерживали два великих ветерана, Эндрю Стонингтон и Луиза Ларкин, в роли папаши и мамаши. Никто из этой троицы даже понятия не имел о том, что происходит на соседней съемочной площадке. Материал, который здесь готовился, был в высшей степени консервативным, даже, можно сказать, здоровым и полезным – включая периодическое псевдохудожественное использование частично замасленного окуляра для передачи образа в том импрессионистском стиле, в каком вещи видятся во сне или в воспоминании.