В эту ночь Штирлиц не спал. Великое потрясение постигло легендарного разведчика. Чудовищные душевные муки одолевали его четкий и холодный рассудок. «Что делала эта грязная фашистская сволочь под карбюратором? Что эти злыдни замышляют? На кого делать ставку? На лысого или на толстого? И что, наконец, означает эта шифровка?» — думал он, сидя на унитазе и читая вечернюю «MORNING STAR».
Но Родина ждала твердых решений от своего кумира и Штирлиц ровно в три часа ночи вызвал радистку.
«Юстас — Алексу.
Все в порядке, против вас никто ничего не замышляет, можете спокойно работать. Товарищу Федору Остаповичу Русову объявлен строгий выговор и лишение квартальной премии, и вообще, этого Kacmpy мы поставили на вид. Так что все негры довольны. Кроме этого, я лично заставил его сожрать сто килограммов «Останкинской».
Кальтенбрунер находится в Берлине, вся информация о нем у товарища Хонекера (говорят, что он, Хонекер, голубой, но мой вам совет: не верить этим слухам. Вы меня понимаете?). В случае необходимости, готов вылететь за ним немедленно».
Юстас».
Через пять минут в номере Штирлица раздался телефонный звонок и кто-то, голосом Никиты Сергеевича, прошипел:
«Алекс — Юстасу.
Ответственность за провокацию при моем выступлении в ООН полностью ложится на вас.
В случае каких-либо инцидентов — получите по роже.
За поклеп на моего друга, товарища, партнера и брата — товарища Хонекера ответите по всем статьям, в том числе и по двести семнадцатой.
Алекс».
— Слушаюсь, товарищ Первый! — отрапортовал Штирлиц, но, услышав короткие гудки, добавил: — Дебил, тебя еще, лысый, научат говорить со мной!
Молодая радистка услужливо на подносе принесла Штирлицу банку тушенки. Максим Максимович подобрел, Хрущев стал ему неинтересен.
— Тебя как звать то? — участливо спросил Штирлиц, поглаживая грязной рукой нежное бедро девушки.
— Так… Маруся же я.
— Маруся! Это хорошо! Ну что ж, Маруся, давай-ка займемся тем, чем все нормальное человечество занимается в это время! — полковник Исаев украдкой посмотрел на часы. Стрелки показывали 3.20. Штирлиц разделся и прижал к себе груди девушки, смущенная радистка кокетливо прошептала «Не надо!» и полностью отдалась.
В это время Шлаг, лежащий под ванной в номере Штирлица неожиданно для себя проснулся. Быстро умывшись, он здесь же, под ванной, одел новую сутану и пополз к Штирлицу.
— Ну, что ты вся сжимаешься, девочка моя, расслабься! — страстно шептал разведчик, облизывая девушку.
— Штирлиц! Вы слышите меня? — глухо проговорил пастор Шлаг, уже лежащий под диваном влюбленных.
— Кто это? — насторожился разведчик.
— Это я, Шлаг, — пробубнил все тот же противный и глухой голос.
— Дебил, ты что здесь делаешь? — надевая штаны, спросил Штирлиц.
— Послушайте, я в разведке не первый год, — цитируя Штирлица, начал Шлаг. — Я не позволю оскорблять себя, как вы выразились, идиотом. Я к вам от Бормана и товарища Брежнева.
— Ты чего, папаша, совсем обурел?! Тоже мне святоша! — полковник Исаев машинально полез за кастетом.
«Сейчас будут бить!» — подумал пастор. Но удара не последовало.
— От кого? От Бормана? — Максим Максимович спрятал кастет и вытащил толстого Шлага за несколько уцелевших волос на его безобразной лысине. — Ну, чего надо?
— Послушайте, я все слышал и все знаю! Я ехал вместе с ними к ООН.
— Вместе с ними? Где же ты, дружище, там уместился?
— Пустяки! Но если вас это интересует, то в промежутке между аккумулятором и карданным валом! — гордо заявил пастор Шлаг.
— Да, тяжело, наверное, было. Ну, так что ж ты там, собака, слышал?
— Во время выступления вашего, ну, этого, лысого, тама, — пастор показал куда-то пальцем, — сработает одно из адских устройств Бормана. Кроме этого, Леонид Ильич передал вам вот этот пакет.
Штирлиц вскрыл большой конверт, в котором, кроме фальшивых долларов, лежало несколько исписанных листков бумаги и отпечатанная на пишущей машинке записка:
Максим Максимович!
Если вы хотите участвовать в финале, подложите эти бумаги к докладу Первого. За мной дело не станет.
Вы меня понимаете?
Ваш дорогой Леонид Ильич.
Полковник Исаев бегло прочитал указанные документы и от души рассмеялся. Взглянув на пастора, он прошипел:
— Что ты, собака, имеешь против моего любимого друга Бормана? А?! Иди и помогай ему! Чем больше сработает его адских устройств в ихнем гадюшнике, тем лучше!
Пастор, потянув за собой весьма длинную сутану, мирно удалился, не забыв отрапортовать:
— Служу полковнику Исаеву!
Штирлиц еще немного поржал, посмотрел на часы и принялся за прерванное важное дело. Маруся встрепенулась и ласково заморгала глазками.
ГЛАВА 15. КОНЦЕРТ ПО ЗАЯВКАМ ШПИОНСКИХ ТОВАРИЩЕЙ
— Дорогие мои! Товарищи ньюйоркцы, Нью-Йорки и граждане прилегающих улиц, кварталов, округов, районов, городов, селений и прилегающих к ним штатов! Я пришел сюды не для того, чтобы восхвалять вашу страну! Нет! В жопу всех вас, дорогие мои! Насрать мне на ваш проклятый капитализм! Я здесь для того, яночки родные мои, чтобы прославить свою страну! — Никита Сергеевич дрожащей рукой вытер потную лысину и тайком взглянул в зал ООН. Все были ошарашены. У Эйзенхауэра, сидящего в первом ряду, отвисла челюсть. Поборов невольное смущение перед таким сенсационным вниманием, Хрущев продолжил: — Я — человек простой, и не люблю громких фраз. Я вот тут когда ехал в Нью-Йорк, видел как ваши мерзкие челюсти поедали достаточно жирненькие сарделечки. Да, у нас этого нет, но я, товарищи янки, люблю социализм. Так вот, до каких пор, заедрени вашу мать и статую, вы будете порочить наше советско-социалистическое отечество? Вы — мелкие людишки и подлые подхалимы. — Хрущев уверенно показал пальцем в зал. — Вы — те, кто сегодня порочит меня, а завтра пьет со мной шнапс или водку. Вы — лицемеры и мерзопакостники. Вы — прохиндеи и политические проститутки. Вы — рогоносцы и скотобазы. Вы — гибриды мертвой кобылицы и живой курицы. Вы — голландские петухи, выращенные в Тюменской области на китайском корме…
Зал пришел в волнение, атмосфера становилась взрывоопасной. Господин Эйзенхауэр приказал своему помощнику принести ведро тухлых яиц и ящик прошлогодних помидоров.
— Скоты, вы хотите Кубу? Получите! — Никита Сергеевич скрутил две фиги на правой руке и показал это произведение залу. Все открыли рты. — Я вам покажу Кузькину мать! Я вам устрою капитализм в мировом масштабе! Мировой революции захотели? Вы ее получите! Это я вам обещаю.
Принесли помидоры и яйца.
— Вы — шпионы вражеских разведок, сейчас я к вам обращаюсь! Накось, выкусите! — произведение неформального искусства было изображено уже на двух руках. — Карибский кризис — это наша проблема, и не суйте свои грязные, вонючие срачки, а также гриппозные нюхательники туда, где и без вас воняет.
Первый помидор, брошенный «навесиком», мягкой посадкой приземлился на лысину Хрущева, струйки пахучей жидкости разбрелись по лицу и легко, мягко, и терпко стекали на доклад главы советского правительства. Послышался робкий смех, переходящий в оглушающий ропот. Пресс-атташе республики Зимбабве не выдержал и культурно вышел. Но он был один. Его никто не поддержал.
— Стыдно! А еще, президент! Тоже мне нашел солиста группы «Самоцветы»! Придурок, ты хоть знаешь, что по этому поводу может сказать Кальтенбруннер? — крикнул Хрущев, обращаясь к Эйзенхауэру, но вдруг, на минуту задумался, пытаясь понять, почему это он опять вспомнил Кальтенбруннера. И тут сработало одно из адских устройств великого мерзопакостника: трибуна развалилась и кто-то подлой рукой Бормана незаметно для всех стянул штаны Хрущева. Полуголый, в плавках «ADIDAS», Никита Сергеевич ничего не мог понять. Доклад он крепко держал в руке, но строчки сливались между собой и читать становилось все труднее. Зал ликовал. Один из представителей народной республики Ангола высморкался. Эйзенхауэр метким ударом бросил яйцо, удар оказался удачным и его яйцо угодило прямо в левый глаз Хрущева. Но Никита Сергеевич, сделав вид, что ничего не произошло, продолжил:
— Товарищи! Вы думаете, что вам здесь концерт группы «Scorpions»? Нет, вы глубоко ошибаетесь! Шоу Бенни Хилла я вам здесь показывать не намерен! — зал рукоплескал. Второй представитель республики Ангола сделал изящную улыбку и показал первому представителю республики Южная Корея свои изящные белые зубы. — Таким поведением вы позорите прежде всего себя, а не меня. Наберитесь хотя бы такта и выслушайте до конца мой доклад.
— Какого конца? — кто-то крикнул из зала.
— Звери! — рыдал Хрущев.
Но никто его уже не слушал: яйца, помидоры, пустые банки из-под пива, бутылки, остатки сарделек и сосисок летели к трибуне. Никита Сергеевич чувствовал себя полным идиотом и гневно вспоминал Штирлица. В конце концов он решил, что пора сматываться и на прощание, сняв башмак фирмы «Salamandra», стукнул им по грязному полу и громко бросил в зал свою историческую фразу:
— Ну я вам еще покажу Кузькину мать!
Мелкий пакостник, стоявший на оконной перекладине тридцатого этажа здания ООН потирал руки. Прошедший день можно было считать удачным. Борман, раскрыв парашют, прыгнул вниз и полетел куда-то на северо-восток, где его ждал Штирлиц.
ГЛАВА 16. ВЕЛИКОЕ ПРИЗНАНИЕ ГИТЛЕРА
Холод, проникающий в полумрак Бутырской тюрьмы не был бы сильно ощутимым, если бы окно камеры Гитлера было нормальным, вместо этого на месте окна виднелась безобразная дыра, в которую проникали все атмосферные осадки, наблюдавшиеся в январе одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.
Адольф высунул свою изнуренную мордашку в эту дыру и увидел мрачные улицы чуждого ему города. Стало скучно и невыносимо, проступили еще несколько закругленных седин.
Внезапно в камеру вошел надзиратель. Злополучная баланда, которой пичкали несчастного фюрера, была поставлена на парашу.
— А твой друг, как его — Борман, уже на свободе! Один ты, придурок, сидишь тут. Ничего, скоро и твоя очередь.
«Es ist kalt!» — подумал Гитлер, а вслух сказал: — Как вы говорите? Простите, но я плохо понимать по-русски.
— Гитлер капут! — c издевкой сказал надзиратель. — Послушайте, товарищ фюрер, когда вас будут расстреливать, вас спросят, каково ваше последнее желание. Так вот, скажите, чтобы мне повысили зарплату; зовут меня Петя Рукомойников. Запомнила, фашистская?
— Хорошо… — прошептал Адольф Гитлер и принялся за баланду.
— Приятного аппетита! — C пренебрежением пожелал Рукомойников, когда увидел, что фюрер нечаянно засунул ложку в чан с дерьмом. — Да, холодновато здесь у тебя и окошко, я смотрю, не по сезону сделано. Эх паря, что ж ты полез-то в эту войну?
Петька закурил «Беломорину» и посмотрел на фюрера, устало пожирающего баланду.
Делать было нечего, но настроение было хорошее и располагало к беседе.
— Да, кстати, Гитлер Адольфович, вы вон на то окно, наверное, частенько смотрите? Небось, кроме этого здесь делать больше нечего? Ублюдкина-то знаете?
— Какого еще там Ублюдкина? — жуя хрен с сыром, спросил фюрер.
— Который жил как раз против нашей тюрьмы. Вон его окно.
— А-а, общались, батенька, мы с ним, общались!
— Ну так вот, — c хохотом произнес Петька, — теперь он живет как раз против своего дома.
Гитлер чуть не подавился и теперь уже рукой попал в чан с дерьмом:
— Как, и его забрали?
— Забрали!
— За что же?
— За общение с тобой, придурок! Эх, да ладно, че это я c тобой здесь треплюсь? Того и гляди еще и меня засадят в этот сортир…
Рукомойников вышел, оставив за собой свист ветра и унылую тоску. Гитлер доел баланду и вновь посмотрел на улицу. Ему стало немного жаль Ублюдкина — полулысого человека с бормановским типом лица. «Скотина, хоть бы пива дал! Вот интересно, что бы по поводу этого Ублюдкина сказал Кальтенбруннер?» Вспомнились строчки Пушкина:
Вечер зимний, вьюга воет,
Снег безжалостный идет…
Гитлер пустил слезу и не услышал, как дверь в камеру открылась и на пороге, как Ёжик в тумане, проступил Брежнев. Посмотрев на фюрера, он, издеваясь, продолжил:
Непогода важно стонет,
Песни зимние поет.
Гитлер заморгал глазками и вытер слезу. Леонид Ильич подошел к нему и по-отечески похлопал его по щечке, заметив при этом:
— Мужайтесь, мой фюрер, сейчас я вас буду щиссен.
— Как? Уже?
— А вы как думали? Церемониться с вами что ли? Товарищ Рукомойников, зайдите сюда на пару минут!
Вошел Рукомойников, волоча за собой пулемет «Максим».
— К стенке, скотина! — крикнул он, прислоняя фюрера к параше.
— O, mein God! — всплакнул Адольф Гитлер и затряс коленками.
Рукомойников принялся налаживать пулемет. Когда все было готово, в камеру вошел пастор Шлаг; посмотрев на фюрера, он прошептал:
— Мужайтесь, сын мой, все кончено, Господь, надеюсь, простит вас за все грехи, что совершил ты, скотина, на этой грешной земле.
— Спасибо, отец мой! — ответил Гитлер и вытер слезу.
Рукомойников дернул затвор, Леонид Ильич поднял руку и приказал:
— Готовьсь! Целься! Огонь!
Прозвучала беспорядочная стрельба. Камера наполнилась густым дымом, завоняло порохом.
— Черт! — заругался Рукомойников, заставив перекреститься пастора Шлага. — Опять заело! Наверное, патроны сырые!
— Вечно вы, товарищ, подводите меня, — сказал дорогой Леонид Ильич и дал понять Шлагу и Петьке удалиться.
Гитлер пришел в себя и попытался понять, где это он — в аду или в раю. Увидев грязные стены, он понял что в аду. «А где же черт?» — подумал Адольф Гитлер, разглядывая среди густого дыма прислужника дьявола; вместо этого, постепенно вырисовывалась тускнеющая физиономия Леонида Ильича.
— Я здесь, мой фюрер! Мы решили вам дать шанс.
— O, mein God! Только не надо меня больше щиссен! Bitte! Я прошу вас!
— Хорошо, хорошо! А теперь, мой фюрер, слушайте меня внимательно. Чтобы спасти вашу жалкую шкуренцию, вы должны подписать этот документ.
Гитлер взял листок бумаги на котором по-немецки с баварским акцентом было написано:
Объяснительная
Я, Адольф Гитлер, бывший глава Третьего Рейха, будучи в здравом уме, без принуждения и пытки, в ясном сознании признаю, что Никита Сергеевич Хрущев был моим тайным агентом в Советской России в период c 1933 по 1945 год с подпольной кличкой «Лысый».
А. Гитлер
Январь 1964 года.
— А чего тут подписывать, это и так правда!
— Как? — изумился Брежнев.
— А вы не знали? Ну знаете ли, батенька, видно сразу, что вы в политике недавно, — сказал Гитлер и подписал документ.
За окном шел снег.
ГЛАВА 17. ГЕНСЕК В ОТСТАВКЕ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГЕНСЕК!
Никита Сергеевич сидел в своем кремлевском кресле и занимался одновременно пятью делами: курил сигару, писал квартальный отчет, цедил виски, жрал половником черную икру и старался не замечать только что зашедшего к нему Брежнева.
«Тоже мне Цезарь,» — подумал Леонид Ильич.
— Ну что там еще? — спросил Хрущев.
— Все! — ответил сияющий Брежнев. — Король умер, да здравствует король!
Бумага, которую протянул Хрущеву Брежнев, воняла бутырским сортиром. Это Первый секретарь понял сразу. Но кроме этого, он отдал себе отчет в том, что пришел конец его политической карьеры. Документ, который прочитал Никита Сергеевич, был ужасным приговором.
— Брехня! — спокойно сказал Генсек. — Да, кстати, Леонид Ильич, я тут собирался в Сочи! Надо бы отдохнуть! Устал я от этой работы…
— У вас будет достаточно времени для отдыха, — торжественно сказал будущий Генеральный секретарь.
И тут Хрущев понял, что все это было спланировано заранее: и его поездка в США, и позорное выступление в ООН, и…
Никита Сергеевич нажал кнопку и вызвал секретаршу.
— Вот что, милая моя, закажите-ка билет на самолет в Сочи первым же рейсом.
— Все уже готово, товарищ бывший Первый секретарь, — сказала Катя Козлова, — заказное такси ждет внизу. Скатертью дорожка!
ЭПИЛОГ
За окном шел снег и Юрий Гагарин.
Леонид Ильич лениво опустился в кресло и, крякнув, спросил стоящего у окна Черненко:
— Константин Устинович, а что, товарища Штирлица еще не убили?
— Однако, не знает моя? Надо у Пельше спросить! — ответил Черненко.
— У дорогого товарища Пельше?
— Да. А у кого же еще? На то он и Пельше, чтобы все знать.
— Пельше, Пельше… — генсек на минуту задумался и вызвал своего помощника.
Вошел аккуратный человек пожилых лет, очень похожий на Леонида Ильича, но с физиономией Бормана.
— Вот что, Мартин Рейхстагович, — сказал четырежды герой Советского Союза, — узнайте-ка, где находится товарищ Пельше и пригласите его к нам.
Борман покорно кивнул и вышел, не забыв при этом рассыпать канцелярские кнопки на стул, на котором обычно сидит Константин Устинович.
— Однако, не понимает моя, зачем нам Штииц? — садясь на стул, удивился Черненко, и громко ойкнул от боли, поразившей его зад посредством кнопок Бормана. — Однако, Брежнев Леонидыч, этот фашист со своими кнопочными штучками мне порядочком надоел! Весь задник мой истыкан, как паровоз…
— До свадьбы заживет! Тем более все это мелочи по сравнению с тем, что я хочу вам сказать… Дело в том, что для товарища штандартефюрера Исаева есть новое задание, — тихо произнес Генеральный секретарь, мельком представив себя в облике пятнадцати Героя Социалистического труда и тринадцати Героя Советского Союза.
— И я того же мнения, дорогой мой товарищ Леонид Ильич.
А за окном шел снег и Юрий Гагарин.
Книга четвертая. КОРЕЙСКИЙ ВОПРОС
ОТ АВТОРОВ
Написав роман «Как размножаются ежики», мы не собирались возвращаться к этой теме, если бы не настоятельные просьбы одного московского издательства. Повинуясь им, мы приостановили свой роман этого десятилетия, именуемый «Поросята», и разродились «Корейским вопросом». Годы шли, мы постарели, постарел и наш герой. Теперь он стал пенсионером и от долгого проживания в нашей родной стране изрядно «осоветился». Это не свидетельствует о его падении, в какой-то мере и здесь происходит очередное становление нашего Штирлица. С годами образ его становится все более душевным, объемным и притягательным, на сколько бы лет он ни смотрелся. Мы будем признательны, если читатель не станет искать в этой части подобие нашей первой удачи (или неудачи). Или, более того, отголосок или альтернативу многочисленных продолжений, написанных известными и не известными нам авторами. Мы их все равно не читали. Думается, что у нас получился совершенно другой роман, также как и мы по каким-то причинам стали совершенно другими людьми.
П. Асс, Н. Бегемотов
ПРОЛОГ. СТРАНА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
За окном ходили кругами охранники и часы на Спасской башне Кремля. Все охранники были в милицейской форме и, чтобы не выделяться из толпы, имели хмурые и заспанные лица. Цоканье подкованных каблуков звучало гораздо громче тиканья часов, но внезапно часы встрепенулись и громко пробили полдень.
— Послушай, Сусликов… — молвил развалившийся в мягком кресле Генеральный Секретарь.
Суслов отвернулся от окна.
— Я не Сусликов, Леонид Ильич, я — Суслов, — вежливо, стараясь не обидеть лидера Партии, поправил Суслов.
— Послушай, Суслов, — не обиделся Леонид Ильич, — а как там поживает наш лучший советский разведчик Штирлиц?
— Он на пенсии, Леонид Ильич.
— Как на пенсии? — удивился Брежнев. — И сколько же ему лет?
— Около семидесяти.
— Мне тоже уже давно около семидесяти, а я все еще на своем посту! Если человек нужен Партии, Родине и делу Мира, какое право он имеет уходить на пенсию?
— Вы совершенно правы, дорогой Леонид Ильич!
— Надо найти товарища Штирлица. Для него нашлось новое, чрезвычайно важное задание!
— Будет исполнено, найдем! — подобострастно кивнул Суслов и вышел из кабинета.
А за окном отсвечивали на солнце охранники в милицейской форме и часы на Спасской башне Кремля.
ГЛАВА 1. РУССКИЙ РАЗВЕДЧИК НА ПЕНСИИ
— Максим Максимыч, твой ход! — азартно выкрикнул старик Панкратыч, взмахнув длинными руками.
Все пенсионеры терпеливо уставились на названного в ожидании — какую кость он выложит на стол?
Максим Максимыч Исаев был пожилым крепышом с открытым волевым лицом и бдительными глазами разведчика. Он действительно всю свою жизнь провел в контрразведке, более того, это был лучший разведчик всех времен и народов, человек-легенда. Расскажи об этом его партнерам по домино, они бы только посмеялись и не поверили. Легенда не может сидеть возле дома и курить со стариками на лавочке.
Выйдя на пенсию, Исаев до сих пор чувствовал себя засекреченным агентом. Никто из его приятелей пенсионеров не знал, кто он есть на самом деле. Бытовало мнение, что в годы войны Максим Максимович длительное время был в немецком тылу, поскольку, выпив, говорил исключительно по-немецки. Эта особенность, да еще сдержанный, невозмутимый нрав привели к тому, что соседи прозвали его в шутку «Штирлицем», на что Исаев никак не реагировал, потому что привык.
Штирлиц взъерошил свои еще густые волосы и, грохнув о стол ладонью, хрипло сказал:
— Рыба!
Старики повскакивали с лавочек и стали обсуждать, как не надо было ходить до того, как Штирлиц сделал «рыбу». Штирлиц усмехнулся, встал из-за перекошенного стола, сколоченного под открытым небом из занозистых досок, собрал в карман со стола монетки, потянулся и захотел пива.
— Панкратыч, одолжи рубль до понедельника! С пенсии отдам, гадом буду!
— Извини, Максим Максимыч, — старик Панкратыч развел своими длинными руками, — я на мели.
— Все вы тут на мели, — буркнул Штирлиц, — как пароходы в луже!
Может быть у кого-нибудь здесь и был рубль, но просить его у бережливых стариков было бесполезно, поскольку отдавать долги Штирлиц считал ниже своего достоинства.
Легендарный разведчик взял свой костыль, прислоненный к дереву, и побрел домой, где, как помнится, у него стояло на балконе несколько пустых бутылок.
Лифт, как было заведено в стране развитого социализма, не работал. Штирлиц, болезненно кряхтя, стал подниматься по лестнице на пятый этаж. Проходя мимо почтового ящика, он даже не обернулся. Газет он не выписывал, потому что почту воровали, и не читал, опасаясь испортить зрение мелким шрифтом. Работая в разведке, он и тогда избегал всяческих шифровок и мелкого убористого почерка. А что касается писем, так их никто ему не писал, ибо Штирлиц был круглым сиротой.
Открыв отмычкой дверь своей квартиры, Штирлиц прошел на балкон, где, покопавшись в куче разного хлама, извлек пять пивных бутылок. У одной было отбито горлышко и Штирлиц, с сожалением покачав головой, запустил ею с балкона.
— Вот ведь зараза! — сердито молвил Исаев. — Тут едва на одну бутылку наберется, а мне хочется как минимум пять!
Как Герой Советского Союза, Штирлиц получал персональную пенсию, но и эта пенсия разлеталась в две недели. Ему вспомнилась его молодость, прошедшая в Германии сороковых годов. Денег можно было стрельнуть в Рейхе у любого, все знали Штирлица в лицо и давали не только быстро, но и как бы охотно. Да и «Центр» ежемесячно подбрасывал кругленькие суммы на вербовку агентов. Золотое время! А какое было в Германии пиво!.. Теперь там социализм, и пиво, наверно, тоже социалистическое…
Штирлиц сглотнул старческую слюну, побросал бутылки в авоську и неспешно двинулся в магазин. Бутылки он решил сдать, а на вырученные деньги посетить пивную «Красная шапочка».
Не так давно на город, как кирпич на голову, упала ранняя весна, апрельское небо все еще было затянуло свинцовыми облаками, но на деревьях уже проклевывались острые листочки, подобные зеленым буденовкам.
Штирлиц шел по улице, старательно обходя лужи, но не прохожих. Если кто-нибудь из встречных подворачивался ему под локоть, того Штирлиц с ворчанием толкал прямо в грязь:
— Ну, чего толкаетесь-то? Думаете, раз человек стар, то можно его и с асфальтом сровнять? А я за вас воевал! Кровь свою проливал на чужбине!
На вид Штирлиц вовсе не казался старым, а имел вид пьяного работяги. Возражать такому было опасно — кому охота нарваться на ответный поток матерной брани, а то получить по морде, на что советские работяги большие мастера? Глаза у Штирлица были задумчивыми — такой как даст по голове, очень даже запросто.
Постукивая костылем, русский разведчик вошел в винный магазин, где толпилась неорганизованная толпа галдящих граждан, прорывающихся к прилавку.
Костыль, кстати, у Штирлица был особенный. Его подарил знаменитому советскому агенту сам Никита Сергеевич Хрущев. Палка костыля была выполнена из красного дерева, внутри — полая и залита свинцом, а массивный загнутый набалдашник — из красной меди. Красный цвет очень нравился Штирлицу. Во-первых, красиво и по-пролетарски, во-вторых, не видно крови, если дать кому-нибудь по голове.
Не обращая внимания на очередь, словно он шел по пустынному пляжу, Штирлиц пробился к продавщице и уверенно выставил на прилавок свои бутылки.
— Куда без очереди? — препротивным голосом заорал на него здоровенный и красномордый детина с пудовыми кулаками. — В репу захотел, старикан?
— Это вы мне? — язвительно поинтересовался Штирлиц, становясь к нему в пол-оборота.
— Тебе, старый козел!
Штирлиц ядовито ухмыльнулся, давно уже на него так не нарывались.
— Я не козел! — процедил сквозь зубы вежливый Штирлиц. — Я Герой Советского Союза, ветеран войны! Мне не только можно, но и нужно брать все без очереди!.. Спасибо, милая, — Штирлиц принял от продавщицы мелочь и снова повернулся к здоровяку. — Понял, засранец?
— Все вы ветеринары! — не унимался здоровяк. — Небось в тылу отсиживался, да консервы американские жрал, а теперь без очереди лезет! У меня у самого отец воевал!..
Теперь, когда Штирлиц избавился от стесняющих его бутылок, которые в пылу спора могли разбиться, и засунул мелочь в карман, лицо его разительно изменилось. Прищурившись, словно прицелившись из нагана, он с размаху дал своим примечательным костылем в орущую красную морду. Удар профессионала тут же прекратил зловонные потоки брани, детина повалился на пол, и толпа стала спешно его затаптывать, чтобы оказаться поближе к прилавку. В который раз Штирлиц убедился, что костыль гораздо сподручнее, чем любимый кастет.
Бывший разведчик не стал ждать, когда в винном начнется драка между агрессивными алкашами, и поспешно вышел из магазина. Лет двадцать назад, он, может быть, устроил бы там антиалкогольный погром, но сейчас решил не разменивать свою жизнь на такие мелочи.
— Девяносто две копейки, — пересчитал он мелочь из кармана. — Всего на четыре кружки! Вот ведь черт, а до пенсии еще целая неделя!
Штирлиц еще что-то бубнил себе под нос, а ноги уже сами несли его знакомой дорогой в пивную.
Пройдя мимо двух розовощеких пионеров, Штирлиц посетовал, что подрастающее поколение совсем перестали воспитывать. Давно уже Штирлица не приглашали в школы на «встречу с ветераном», а эти встречи для него были небольшим подспорьем — во время рассказов можно было пить чай с пряниками и вареньем, таким образом сэкономив на обеде пару рублей.
Здесь мысли Штирлица автоматически вернулись к занимательному вопросу — почему ему платят такую маленькую пенсию? Ответ на этот вопрос Штирлиц знал. Лично ему могли бы дать любую, но тогда вокруг всем стало бы обидно и завидно, а это уже никак недопустимо в стране всеобщего равенства.
ГЛАВА 2. В ПОИСКАХ ПРЕМИИ
В пивной было грязно и накурено, но посетители этого уже давно не замечали. В воздухе висел тошнотворный запах: коктейль пива, воблы и пота отдыхающих тружеников. По облезлым и давно не крашенным стенам, ничуть не таясь, маневрировали когорты крупных тараканов. Посетители и тараканы мирно сосуществовали под одной крышей.
— Сегодня пиво разбавляют или не доливают? — деловито спросил Штирлиц, входя в заведение.
— Разбавляют! — ответили ему хором пьющие мужички. — И не доливают!
Штирлиц поприветствовал знакомых, которые пропустили его без очереди к пивному автомату, и налил четыре кружки.
Прихватив несколько соленых баранок, Штирлиц встал у дальнего столика, и только там как следует огляделся. Опять сработала его многолетняя привычка проверять, нет ли за ним хвоста.
Штирлиц глазом опытного резидента определил контингент посетителей. Слева от него четверо молодых парней потихоньку разбавляли пиво водкой и спорили о пост-модерне. Пятый, интеллигентного вида очкарик, что-то бурча себе под нос, чистил дохлого окунька, видимо, найденного здесь же. За соседним столом справа веселая компания обсуждала достоинства какой-то блондинки, с которой все находились в каких-то запутанных отношениях. В другой компании забавлялись тем, что по очереди рассказывали друг другу похабные анекдоты и громко ржали, поощряя друг друга, хотя почти все анекдоты были абсолютно несмешными. Изредка, правда, попадался хороший анекдот о разведчике Штирлице.
— Идет Штирлиц по коридору, а на встречу ему Борман, — взахлеб рассказывал один из компании. — Штирлиц, вы еврей? — спрашивает Борман…
«И это знают», — усмехнулся Штирлиц. Он уже давно привык к своей популярности и чувствовал себя народным героем. Однажды даже пошутил — «Народ и Штирлиц — едины».
Он отхлебнул от кружки большой глоток, потом повернул голову налево, улыбка сползла с его лица, Штирлиц остолбенел.
Возле самой стены, в полумраке, все такой же толстый, лысый, с отвисшими щеками и слюнявыми губами стоял… Борман!
От неожиданности Штирлиц икнул и залпом выпил кружку.
«Это Борман или только похож на Бормана?» — спросил себя Штирлиц.
Борман прислушивался к очередному анекдоту, тихо хрюкал и отпивал из кружки маленькими глоточками.
«Точно Борман! — убедился Штирлиц, услышав такое знакомое ему хрюканье. — Но что он тут делает? Неужели решился приехать интуристом? Нет, интурист не зашел бы в этот пивняк. Этот пивняк засекречен, его и местные-то не все знают… Неужели этот фашист живет здесь, в Советском Союзе?»
Ничего не подозревающий толстяк, в котором Штирлиц признал Бормана, достал кошелек и стал выуживать из него скомканный рубль, намереваясь взять еще пива.
«Умно, — похвалил Бормана опытный разведчик. — В то время, как этого гада ищут по всему белому свету, он прячется там, где его меньше всего будут искать! В Москве!»
Потрясенный ожившим призраком Бормана, Штирлиц выпил еще одну кружку, да так, что и сам не заметил этого.
«И куда только смотрит КГБ? Оголтелый нацист, зарвавшийся убийца разгуливает по улицам, а всем по-фигу! Надо бы настучать, куда следует».
Штирлиц был патриотом. Решив заложить Бормана, он с хрустом надкусил баранку и запил ее третьей кружкой. На душе его потеплело.
«А что, хорошая мысль! — похвалил он себя. — Денег ни хрена нет. Если я сдам Органам такого важного преступника, неужели они не отвалят мне премию? Наверняка за такие вещи дают какую-нибудь специальную премию… Имени Павлика Морозова, например… А ведь я еще дома знал, что четырех кружек мне не хватит, надо по крайней мере пять! Вот ведь, как предчувствовал!»
Разведчик опрокинул последнюю кружку, наблюдая как по стенкам стекают остатки пива, и решительно выскочил из пивной. Конечно же, у него была уже не та хватка, что раньше, но профессионал и на пенсии остается профессионалом!
— Стоп! — осадил себя Штирлиц. — А вдруг, пока я буду бегать за чекистами, Борман возьмет и смоется? Нет! Надо остаться и выследить, где эта свинья нашла себе логово!
Штирлиц присел на скамейку под деревом, закурил «Беломорину» и стал терпеливо следить за выходом. Ждать пришлось недолго. Минут через сорок Борман, ковыряя в зубах обгоревшей спичкой, вышел на свежий воздух и, покачиваясь, зашагал по улице. Штирлиц незаметно пошел за ним след в след, даже если Борман наступал в лужи.
Бывший партайгеноссе, как ни в чем не бывало, посетил продуктовый магазин, где без очереди, помахивая какой-то книжечкой, купил докторской колбасы, два пакета вчерашнего молока и черного хлеба.
Потом постоял у газетного стенда, читая статью в «Правде». Прочитав и неопределенно хмыкнув, сел в троллейбус и проехал ровно две остановки.
Размахивая сумкой с продуктами во все стороны и ни разу не обернувшись, Борман вошел в пятиэтажную «хрущебу», поднялся на второй этаж и скрылся в квартире.
— Квартира номер восемь, — запомнил Штирлиц и предусмотрительно записал номер на ладони. — Ничего не боится, гад! Ну-ну! Посмотрим, что ты запоешь на Лубянке!
Через полчаса Штирлиц был в своей альма-матер. Показав часовому удостоверение Почетного Чекиста, Штирлиц прошел в приемную, проскочил мимо изумленной секретарши и без стука вошел в кабинет какого-то генерала.
— Товарищ, вы кто? — строго спросил генерал.
— Я — Штирлиц! У меня дело особой важности! Пришел сообщить, что встретил в Москве бывшего партайгеноссе Бормана!
— Штирлиц? Вы — тот самый Штирлиц?
— Вот именно! Тот самый Штирлиц, и встретил того самого Бормана! Дайте мне двух чекистов с двумя заряженными наганами, через полчаса я приведу к вам этого фашиста!
— Одну минуту, товарищ Штирлиц, присаживайтесь…
Генерал взял телефонную трубку и набрал двухзначный номер.
— Юрий Владимирович? Задников вас беспокоит… Нашелся Штирлиц, которого вы приказали разыскать. Да нет, не из вытрезвителя, сам пришел! Так точно! Слушаюсь, будем ждать…
Штирлиц непонимающе посмотрел на генерала Задникова.
— Вам удобно? — спросил генерал, честно глядя на Штирлица. — Кофе хотите?
— Какой, в задницу, кофе, когда Борман на свободе?! Я его еще в годы войны два раза пытался взорвать динамитом, а вы тут расселись, как на именинах!.. А так, кофе, конечно, хочу!
Генерал, не обидевшись на тираду Штирлица, нажал кнопку на селекторе и заказал:
— Три кофе.
— А третий кому? — спросил Штирлиц, закидывая ногу на ногу.
— Третий для меня!
В дверях появился суровый человек в штатском.
— Юрий Владимирович! — вскочил генерал. — Вот он, тот самый Штирлиц.
— Андропов, — представился шеф КГБ.
— Штирлиц, — разведчик пожал протянутую руку.
Генеральская секретарша внесла поднос с дымящимися чашечками кофе. Никто из мужчин не сказал ни слова, пока она не ушла.
«Немая, наверное», — подумал Штирлиц и с уважением посмотрел на Андропова.
ГЛАВА 3. БОРМАН НИКОМУ НЕ НУЖЕН
— Искренне рад, что лично познакомился с вами еще при жизни, — витиевато произнес Юрий Владимирович. — Вы ушли на пенсию во времена моего предшественника, я уж думал, не судьба! Для меня это большая честь — лично познакомиться со знаменитым разведчиком Штирлицем!
Юрий Владимирович говорил с такой неподдельной искренностью, что на мгновение у Штирлица даже промелькнула мысль — не хочет ли он взять у него автограф?
Андропов хотел, но потом решил, что автограф Штирлица можно будет выдрать из его досье.
— Да что вы все обо мне! — бросил Штирлиц. — Пора бы вам лично познакомиться со знаменитым фашистским палачом Борманом!
Выпалив последнюю фразу, Штирлиц осторожно отпил глоточек кофе. Кофе был ароматным и вкусным, как раз таким, к какому он привык в Германии.
— Что нам до Бормана? Борман нам ни к чему, — ласково покачал головой Андропов. — Нам именно вы нужны!
— Как это, ни к чему? — патриотично возмутился Штирлиц. — Ну знаете ли!..
— Борман был советским разведчиком, только еще более законспирированным, чем вы. Настоящая его фамилия Сидоров.
Штирлиц поперхнулся.
— Да, да, — подтвердил генерал. — Неужели вы думали, что в Рейхе на нас работал один Штирлиц?
— Честно говоря, я и до сих пор так думаю, — обидчиво сказал разведчик. — Кроме меня там были только идиоты и садисты.
— Многие только притворялись садистами, чтобы никто не заподозрил в них наших агентов. В нашем деле, знаете ли, приходится идти на компромиссы, — вежливо сказал Юрий Владимирович.
— Хитро! — признал Штирлиц. — А Адольф Гитлер не из наших?
— Гитлер? Нет. Даю вам слово.
— А я так и думал! — Штирлиц снова отпил кофе. — Ну, и зачем я вам понадобился?
— Для вас, товарищ Штирлиц, снова есть важное задание. Родина без вас, как без рук.
— В тылу врага?
— Нет. В тылу друга. Надо помочь корейским товарищам. У них там возникли бо-ольшие проблемы.
Штирлиц допил кофе и похвалил:
— Кофе у вас что надо!
— Турецкий, — доложил генерал Задников. — Еще изволите?
— Не откажусь, — и Штирлиц придвинул к себе чашечку генерала. — Ну, и какие у них там проблемы?
— Видите ли, сведения эти совершенно секретные! Даже я, руководитель Органов, не знаю в чем суть дела. Давайте, мы вот что с вами сделаем. Давайте, мы сейчас поедем в Кремль, к товарищу Брежневу, он вам все и расскажет. Он один в курсе дела.
— К Брежневу? Хорошо, поедем к Брежневу, — согласился Штирлиц, вставая. — Надеюсь, хоть там покормят.