Наконец со своего места поднялся Лебедев. Начальник ставки желчно скривил тонкие губы, в упор посмотрел на Будберга и Ханжина, покосился на Каппеля и Войцеховского и, повернувшись к Колчаку, сказал:
– Мысль неплохая, но коту под хвост. Во-первых, неизвестно, кто есть этот паразит…
– Как это?
— На трусливого — много собак, господин Верховный Главнокомандующий! А я так мыслю: отлично сложилось, что красные зарвались и к нам в тыл угодили! Тут мы их и ухватим за глотку. Они теперь еле живые, большевички-то! После трех пеших-то суток.
– Товарищ Глух – наподобие доверенного слуги, а трехбунчужный паша – бери выше. Он вообще не засвечивается. Участковый даже фамилии не знает. К тому же, дашь ты ему по морде анонимно, а цель твоего мордобоя сама укажет виноватых. Нет, такой метод убеждения не годится. Да и я не лыком шит, я с самого начала стал проверять разные ходы. Поверьте – официальным путем ничего не добьешься. Ничего не получится, мы в нокауте. Теоретически мы обязаны перепроектировать целое крыло больницы. Между тем технический проект утвердили, рабочий наполовину готов…
В одном невозможно было отказать наштаверху — в наглости, подкрепленной самообладанием или глупостью. Уже не впервые случалось: самые трагические ошибки, самые кровавые просчеты Лебедев изображал такой розовой краской, что всех следовало не корить, а награждать, почтительно сгибая выю.
– Еще мы можем убить того типа из отдела строительства, – подсказал помрачневший Каролек.
Не испытывая никакого стеснения, Лебедев долго разглагольствовал об истощении неприятеля, отсутствии у него боеприпасов и продовольствия («не на себе же они волокли харч и снаряды!»), о несомненной слабости духа красных, очутившихся на плато «в стальных клещах» резервного корпуса Колчака.
– Судя по всему, в конце концов так и придется поступить, – поддакнул, не слушая, главный инженер. – Господи помилуй, сколько же работы!
И хотя он не привел ни одного факта, ни одного свидетельства в пользу этих домыслов, адмирал с облегчением внимал речи начальника своего штаба, чьи уверенность и оптимизм, вероятно, что-нибудь означали. И все же в этом мареве слов было нечто шаткое, нечто тревожное, отчего Колчак постоянно глотал слюну, заполнявшую рот, и кадык его дергался.
– Сколько уж? – удивился Лесь. – Куском газовой трубы его шандарахнуть – и готово, тоже мне работа.
Лица Будберга, Ханжина, даже Войцеховского и Каппеля были мрачны, раздражены; боевые генералы вполне понимали всю опасность, нависшую над войсками, и болтовня Лебедева угнетала их. Но эта трещотка был начальник ставки, креатура Колчака, у него сложилась сильная опора в казачьих войсках, его любили Сахаров, Иванов-Ринов и еще многие недалекие, главным образом молодые, люди, питавшие надежду, что Лебедев свалит всякое старье и пустит своих к жирному штабному пирогу.
Колчак отчетливо видел следы неудовольствия на лицах «стариков» и наконец счел за благо прервать генерала.
Слегка ошеломленный Каролек посмотрел на него с сомнением:
— Господа! Задача проста, как репа, — пытался он примирить свое окружение, — сам бог дал нам в помощь Уральский хребет, и у нас все выгоды обороны. Совсем немного усилий — и мы затянем бои здесь до глубокой осени. Да-да… А там — подойдут резервы.
– Но это, наверное… Надо как-нибудь этак… Ну, чтобы на нас не пали никакие подозрения…
– О чем вы говорите? – возмутился главный инженер. – Какое подозрение, вы о чем?
«Боже мой, о чем он говорит! — покрылся пятнами Ханжин. — Эйхе прорвался на плато, с часа на час здесь будет и 27-я дивизия красных, она пробивается по Бирскому тракту. А этот неглупый моряк толкует бог знает о чем!»
– Они ищут неофициальные лазейки, раз вы утверждаете, что официальный путь закрыт, а обычный мордобой – коту под хвост, – вежливо объяснила Барбара. – Я их поддерживаю.
– И я тоже, – присоединился Януш. – Только вот прикидываю, не лучше ли похищение. Продержать его до поры до времени… Есть же у него замена на такой случай?
Почтительно-наглые физиономии Лебедева и Сахарова теперь не только сердили, но ожесточали Ханжина. Внезапно генерал убедил себя, что это именно они, Лебедев и Сахаров, купно со старшим Пепеляевым, Дутовым и прочими недорослями и выскочками, испортили, заболтали, загубили удачу, которую с таким нечеловеческим трудом, с такими жертвами и лишениями добыл он, Ханжин, в бытность свою командующим Западной армией. Впрочем, вместе с командсибом Гайдой, поправился он тут же.
– Само собой! – оживился вновь Каролек. – Пару недель, думаю, хватит, глядишь – можно будет выпускать. Гуманно…
Обе армии нанесли тогда, весной, тяжкие удары красным, а кроме того, беспощадно корчевали их подполье, их тайную корневую систему, пронизавшую всю почву Урала. Это тоже было непросто, и поимка иных большевиков равнялась выигранному сражению. Разве малую услугу оказал он, Ханжин, российской армии, выловив преступное подполье стрелочников в Челябе? В приказе, которым он увековечил эту поимку, значилась цифра «пятьсот подпольщиков», хотя, как выяснилось впоследствии, она была преувеличена в двадцать раз. Впрочем, речь не об арифметике и суть не только в ней.
Вопрос, как убрать с дороги педантичного бюрократа из Городского управления моментально сделался животрепещущим. Заместитель непременно окажется более покладистым. Лесь добавил в качестве ободряющего аргумента, что сейчас лето и вопрос, где держать заложника, трудности не составит. В качестве казематов могут выступать дачные домики. Главный попытался слабо протестовать, сам не понимая, против чего.
Позже его контрразведка провела впечатляющую операцию, заслав в Челябинский партийный центр своих людей — отца и сына Образцовых и еще кого-то, Госпинаса, кажется. Схваченных большевиков судили без всякой проволочки и затем посекли саблями и постреляли во дворе уфимской тюрьмы.
– У меня идея! – вдруг воскликнула Барбара. Разговоры как обрезало на полуслове. Лицо Барбары разрумянилось, а прекрасные очи засияли голубым светом.
Это лишь чистоплюи, может быть, полагают, что такие дела делаются сами собой, без крайних напряжений ума и мускулов, без мучительных бессонных ночей и риска! Как бы не так!
– На территории нет никаких живых изгородей, – объявила она. – Точно помню – изгородей нет. Не уверена, правда, насчет кустиков и деревьев. Растут?
Он, Ханжин, направлял усилия фронта и тыла железной рукой, не щадя здоровья и возраста, — все для нее, для России, устроенной по лучшим образцам западных демократий!
– Нет, – хором ответили Каролек и главный инженер и продолжали говорить одновременно:
Через месяц после приказа о предании суду стрелочников, двадцать восьмого марта нынешнего, девятнадцатого года, он опубликовал приказ, подводивший в известной мере итоги его непрерывных каторжных трудов. Текст этой небольшой директивы врезался ему в память, кажется, навек:
– Растет одно деревце, но с нашей стороны. И пара кустиков. Сирень, жасмин. И смородина. Но уже с нашей стороны. По ту сторону – газон.
Барбара слушала и кивала головой.
«Отдав вчера приказ о нанесении противнику второго смертоносного удара, имеющего целью разбить 1-ю красную армию и рассеять остатки 5-й красной армии, я убежден, что все, от рядового до генерала, исполнят свой долг перед Возрождающейся Родиной и, не щадя жизни, проявят полную энергию, помня, что победа отдаст нам в руки все Заволжье и откроет доступ к сердцу России — Москве…»
– Так я и представляла. И этот паразит бывает в доме от случая к случаю? Его целыми днями нет?
И вот эти шаркуны и балаболки испортили все, профукали, загубили победу, это они лезли в армии со своими требованиями, предписаниями, командами, с наказами и повелениями этого неврастеника, вообразившего себя и Бонапартом и Вашингтоном сразу.
– Вроде того, – проговорил главный инженер. – А иногда он целыми днями там. И целыми ночами.
Теперь же, когда требуется работать и работать, когда на карту поставлено почти все, они продолжают сотрясать воздух словесами, жалкие позеры и недоучки!
– Придется сориентироваться. Самым обычным образом провести расследование, участковый подсобит. Вычислить такое время, когда паразита не будет хотя бы в течение суток. Одних суток нам должно хватить.
Колчак, кажется, догадался по лицу Ханжина о ругательствах, теснивших душу генерала, и, не поднимаясь с места, постучал вилкой о стакан.
— Господа, я надеюсь на ваше спокойствие и осмотрительность. Я не забыл о рейде 26-й дивизии красных. Это не пустяк, но все же далеко не крах. Не забудем: одна бригада Эйхе, купно с конницей Каширина, пока лишь прошла скалы у Аша-Балаши. Значит, по Юрюзани двигались лишь шесть полков пехоты. 27-я дивизия неприятеля спешит по Бирскому тракту, но мы готовы встретить ее. Итак — всего пятнадцать стрелковых полков против резервного корпуса генерала Войцеховского. Господа, красные не вырвутся из нашей удавки!
– На что? – спросил Каролек, затаив дыхание, потому что слова Барбары пробуждали самые дерзкие надежды.
Будберг и Ханжин вновь обменялись взглядами. Это было поразительно! В речи Колчака, как и в болтовне Лебедева, не было и намека на самый приблизительный, пусть черновой план; опять весь разговор сводился к призывам, к взаимному воодушевлению и демонстрации показного мужества.
– Элементарно. Перенести эту проклятую ограду собственными силами, без шума и пыли, никто и не чухнется. Сколько нас?… Пятеро! В конце концов, возьмем еще кого-нибудь в помощники. Одна ночь – и с плеч долой!
– Господи помилуй! – прошептал ошеломленный революционной идеей Януш, прерывая набожную тишину.
Барон Будберг не выдержал. Он резко поднялся, хмуро пожевал впалыми серыми губами, и глаза его сузились от гнева.
Главный инженер и Каролек взирали на Барбару, как на икону, на их лицах появилось обожание, не уступавшее привычному выражению физиономии Леся. В глазах главного вдобавок появился какой-то подозрительный блеск.
— Господин адмирал, — прохрипел он и закашлялся, — извольте выслушать… Я с трудом разумею, о чем речь. Позиция у нас — хуже не бывает. Неприятель — в тылу. В корпусах Войцеховского и Каппеля, не дай бог, вспыхнет паника. Люди начнут перебегать к противнику. Не забудьте: наши солдаты — это мужик и это рабочий, и нам не к чему обманывать себя.
– Сейчас рано светает, поэтому рассвет – самое лучшее время для этого, – сказал он решительно и твердо.
Генерал-лейтенант помолчал несколько секунд, и в его глазах загорелся жесткий синий огонь.
Каролек вскочил со стула;
— Вместо дела — опять витийство. Неужто так трудно уразуметь, как поступать! Если генерал Лебедев не понимает, я готов изложить азбуку боя.
– Ну да! Конечно! Гениально! Чудесно! Единственный выход, только так и надо!
Начальник ставки, которому в эти минуты изменила его обычная невозмутимость, побагровел и зло покосился на Колчака, позволяющего этой старой калоше разговаривать столь нагло. Но адмирал хранил молчание, и Лебедев выдавил из себя, усмехаясь со злобой:
Он попробовал выскочить из-за своего стола, однако главный инженер остановил командным голосом:
— Гм-м… любопытно… И что же это за азбука?
– Садись, садись, не бегай тут… подумать надо…
Будберг не обратил внимания на желчные интонации начальника штаба.
– Какая из себя эта ограда? – деловито осведомился Януш.
— Надо задушить прорыв красных. Во что бы то ни стало. Любой ценой. С любыми жертвами. Для этого немедля бросить весь резервный корпус Войцеховского, всех генералов, всех писарей, всех кашеваров на рейдовые полки Эйхе. Взять из корпуса Каппеля почти все и тоже кинуть навстречу 26-й и 27-й дивизиям. У Аша-Балаши оставить тонкую цепь обороны. Она справится с пехотой и конницей у железной дороги. Во всяком случае — задержит их на тот короткий срок, какой понадобится нам, чтоб ликвидировать прорыв. Я не вижу иных путей к успеху. Никто еще не разбивал неприятеля речами, господин адмирал!
– Обыкновенная: бетонные столбики и сетка в рамках, – сказал растроганный Каролек, послушно садясь на место. – Столбики вкопаны в землю, двутавр и сетка приварены.
– Точно столбики? Без заливки в грунте?
— Хорошо… хорошо… — пытаясь утихомирить Будберга, вяло заметил Колчак. — Мы все обдумаем как следует — и тотчас будут даны директивы… А пока все — на свои места. Вас пригласят ко мне снова, когда в том будет необходимость.
– Ясное дело – без заливки! Я над ними тысячу раз вздыхал! Столбики торчат из земли на пару сантиметров. Ну, может, сантиметров на пятнадцать…
Генералов вызвали в вагон главковерха уже вскоре. Положение резервного корпуса за это время весьма ухудшилось, и все в салоне снова не глядели друг на друга, злобились и с трудом подыскивали объяснения того, что происходило. А происходило необъяснимое: красные полки, измотанные непрерывным трехсуточным маршем, теснили и терзали корпус Войцеховского, не проявляя никаких признаков усталости.
– Нарисуй!
— Это бог знает… — начал было Колчак, когда генералы замерли за столом. — Вы отдаете себе отчет…
Каролек схватил старую фотографию местности и, используя ее обратную сторону, начал черкать, одновременно давая пояснения. Главный заглядывал через плечо Каролека, отслеживая точность рисунка.
В эту минуту тяжелая дверь салона открылась, и в проеме вырос флотский лейтенант Трубчанинов. Он нерешительно топтался на месте, поглядывал смущенно на адмирала и не знал, как сообщить ему о донесении, только что полученном из штаба 12-й пехотной дивизии.
– Да, фактически ничего особенного, – согласился Януш, рассматривая рисунок вверх ногами, с противоположной стороны стола. – Выкопать столбики и перенести. Предвижу проблемы со сварными конструкциями, они почти не гнутся.
— Ну, что там еще?! — хмуро спросил Колчак. — Говорите. Здесь нет посторонних!
Лесь как раз подскочил к столу Каролека.
– Порезать ацетиленовой горелкой, – рубанул он.
Видя, что Трубчанинов в замешательстве, адмирал прикрикнул:
– Придется, иначе никак, – подтвердил главный инженер.
— Я жду, черт вас возьми!
– Совершенно не обязательно резать все! – возразил полный энтузиазма Каролек. – Достаточно каждый второй пролет. А потом снова заварить на новом месте.
— Господин Верховный Главнокомандующий, — упавшим голосом промямлил молодой человек. — Только что получено донесение из двенадцатой пехотной. Красные в пятидесяти верстах от Бердяуша. Они заняли станцию Яхино и таким образом перерезали железную дорогу. Разъезды неприятеля замечены…
– А если переносить по два столбика, можно даже каждый третий, – поправил Януш. – Погоди, я подсчитаю вес, авось получится…
— О разъездах надо докладывать не мне, а ротным командирам, лейтенант. Идите! Однако, что еще у вас там такое?
Он повернулся к своему кульману и взялся за каталог сталей и сплавов. Каролек спешно разложил план освоения территории:
— Еще? — совершенно растерялся Трубчанинов. — Еще есть сведения: разбит полевой штаб генерала Войцеховского. Это пока все.
– Погодите, как бы с углами не возникло проблем…
– Обязательно возникнут, – спокойно сказала Барбара со своего места. – Два крайних пролета пойдут наискосок, и нам понадобятся две стальные полосы подлиннее. Ничего особенного, просто немного больше сварки.
— С меня вполне достаточно, — нашел в себе силы усмехнуться Колчак. И тут же прикрыл рукой веко левого глаза, которое всегда дергалось и подмигивало в самый неподходящий момент.
Ошеломляющая идея стала обретать все более ясные очертания, творческая энергия разгоралась в сослуживцах ярким пламенем. Каролек начал составлять список нужных инструментов и материалов. Януш повернулся к нему с листком в руке.
Тотчас приняли план ближних боев (это был полностью план Будберга) и закрыли совещание. Адмирала сравнительно легко уговорили не искушать судьбу и отправиться в Златоуст и далее, в Екатеринбург.
– Один столбик весит вместе с двутавром около трехсот восьмидесяти килограммов, – провозгласил он. – Весь пролет, два столбика с сеткой, – килограммов восемьсот. Ну, плюс-минус. На всякий пожарный считаю по верхнему пределу. Крана у нас не будет, так что судите сами…
В тот же день, третьего июля, поезд верховного прибыл в столицу Урала, а через сутки появился в Омске.
На перроне суетились свита, начальник военного округа, дамы, и уныло гремел сводный казачий оркестр.
– Пирамиды строились вручную! – лихо напомнил Лесь.
– Давайте подумаем, что лучше, – тут же стала прикидывать Барбара, – кантовать восемьсот кило или резать и сваривать каждый пролет. Потому что про триста восемьдесят кило вы мне не пойте, что справитесь!
На фоне сильных эмоций красота Барбары расцветала буйным цветом. Одного ее вида делалось достаточно, чтобы любой представитель мужского пола пламенно и без колебаний заверил: для него поднять такой ничтожный груз – это недостойная внимания мелочь. Лесь даже зашел дальше.
– Даже восемьсот – подумаешь! – с энтузиазмом воскликнул он, напрягая бицепсы.
ГЛАВА 9
– Какое счастье, что ты осилил курсы сварки! – горячо обратился Каролек к Янушу. – Теперь как раз пригодится!
ПРИГОТОВИТЬСЯ К РУКОПАШНОЙ!
– Ну вот, пожалуйста! А некоторые недоумки надо мной издевались… Но погоди, из причиндалов у меня только маска, мне подарили. Аппарат придется одолжить, ацетилен тоже можно раздобыть, но все это только в Варшаве. В Люблине у меня никаких связей.
На исходе дня первого июля 1919 года к Эйхе примчался ординарец Путны, рывком осадил коня, чуть не подняв его в стойку, сияя, передал начдиву записку.
– Велика важность, аппарат одолжишь в Варшаве и перевезешь в Люблин, – подсказал Лесь. – Сколько у нас машин, кстати? Твоя, Влодека…
Командир полка сообщал: карельцы выходят из ущелья на Уфимское плато. Противник пока не обнаружен. Авангард движется на Ахуново.
– И Стефана, – добавил главный инженер. – Стефан поедет. Надо согласовать вопрос с больницей.
Генрих Христофорович прочитал записку вслух, торжествующе взглянул на комиссара, тоже остановившего коня, засмеялся.
– И с участковым, – напомнила Барбара. – И начать разведку с образа жизни паразита…
— Ну, теперь они у нас пятками закивают!
Главный уже покидал рвущийся в бой коллектив, как вдруг вспомнил про своего непосредственного начальника. Он круто повернулся в дверях.
Гончаров покусал засохший на губах пот, отозвался сдержанно:
– Но только, ради всего святого, – воскликнул он в панике, – ни слова Ипочке!
— Тешиться после, когда все из ущелья вывинтимся, начдив…
Четыре пары глаз недовольно глянули на него, а четыре головы сочувственно закивали…
— Будет приказ? Нет? — спросил ординарец, нетерпеливо поеживаясь. Он явно рвался в полк, который вот-вот, судя по всему, начнет лихое важное дело.
* * *
— Какой приказ? — проворчал Эйхе. — Действовать по обстановке. Путне виднее.
Подготовка к явочному исправлению плана города отодвинула на время на второй план безнадежное стремление к исправлению мира. Перспектива достичь желанной цели способами простыми и лежащими в границах человеческих возможностей доставила всем облегчение просто неземное. Кроме того, множество связанных с нахальным планом трудностей и хлопот совершенно исключило мысли на любые другие темы. Кошмары цивилизации, плодящей рак, язвы и неврозы, временно покрылись мглой забвения. Только Каролек, поглощая порой цыпленка, смутно чувствовал желание осознать последствия.
— Есть «по обстановке!» — почти закричал вестовой, пришпоривая коня. Лошадь его, ощутив жесткие шенкеля хозяина, поплясала на месте, повернула и поспешила на восток.
Лесь забросил в угол научный опус, одолженный через жену у двоюродной невестки. Опус являл собой квинтэссенцию знаний о вредных загрязнениях продуктов питания и был призван просветить его на тему маниакально удручающих химических элементов. Раздобыв бесценную книгу, полную сведений точных и конкретных, накануне пресловутого визита главного инженера, Лесь не успел проштудировать ни странички. Осознав, что полное отсутствие интереса к назойливо разыскиваемой дотоле книге может быть поставлено ему на вид, он затолкал ее под телефонный справочник на полочке в углу.
Ординарец догнал Путну, когда карельцы уже полностью покинули каньон. Даже обозный люд оживленно жмурился, выехав на широкое плоскогорье, где всюду вокруг простор.
Главный инженер в одно мгновение и с легкостью неправдоподобной достиг взаимопонимания с участковым. Участковый даже не дослушал до конца душераздирающую историю о пятидесяти двух сантиметрах. В глазах у него зажегся мстительный огонек.
Впереди колонны, вслед за головными дозорами, ехала группа краскомов. Командир и комиссар двигались молча, рядом, и Путне казалось, что в ушах звенит от напряжения слуха.
– Порядок, – решительно сказал он. – Дело десятое, зачем вам это нужно. Я понимаю, что для больницы. Если бы вам вздумалось добавить ему землицы, вот это ни за какие коврижки! Тут уж дудки, только через мой труп! А раз хотите отобрать – милости просим. Уж я за этим мафиози лично пригляжу! Жаль, не могу вам дать своих ребят на подмогу. Обидно, но придется соблюдать конспирацию – я, мол, ни сном ни духом…
Тут же теперь шагали оба проводника и чекист, как и все, щедро обласканные вечерним солнцем и озорными ветерками возвышенности. За плечами у стариков и Санечки висели винтовки с примкнутыми штыками, — так приказал начдив.
Посвященный в тайну персонал больницы в лице двух врачей и одного замдиректора по административным вопросам с первых слов воспылал энтузиазмом. Никаких препятствий служебного свойства не оказалось, и оба врача кинулись перекраивать сетку ночных дежурств, чтобы лично принять участие в операции. Замдиректора по административным вопросам немедленно проверил количество лопат, имеющихся в больнице, и решил прикупить еще четыре. Он также взял на себя баллон с ацетиленом и садовую лестницу – надо же перелезть через сетку ограждения.
Все чувства полка сейчас были напряжены до крайности: слух и зрение, казалось, ощупывали все вокруг с тщательностью и серьезностью.
Путна полностью, разумеется, понимал все выгоды рейда, ибо прорыв в белый тыл являлся надежным ключом всей Уральской операции Востфронта и штарма-5.
Тщательная разведка на местности, ясное дело, была необходима для всего коллектива. Ее осуществили в воскресенье. Она принесла весьма позитивные результаты, больше того – позволила преодолеть главную трудность.
Ныне, на плато, стало совершенно ясно: противник ничего не узнал о красном походе, или узнал ничтожно мало, или узнал слишком поздно. Более того, обстановка свидетельствовала: генералы так и не поверили до сих пор в фантастический юрюзанский рейд! Ну, что ж, небось поверят, когда разгуляется на плоских просторах Уфимских гряд огонь и штык внезапной красной бури!
В глубине души озабоченный проблемой восьмисот килограммов Каролек обнаружил в углу больничного дворика нечто напоминающее брошенный кусок стальной конструкции. Он не смог самостоятельно отгадать, что же это такое, но чувствовал – вещь архиважная. На всякий случай призвал остальных членов коллектива, которые слонялись вдоль ограды и дотошно исследовали угловые ее элементы.
Но Путна, как и все краскомы, не закрывал глаз и на смертельные опасности рейда. Главная из них — туман фактов, приблизительность сведений, сообщенных разведкой фронта и армии. Надо как можно скорее отыскать ответ на главный вопрос схватки: где, в каких селах, на каком расстоянии от рейда белые полки резерва. Что они знают о красном прорыве? Где Уральская группа генерала Голицына, отступившая от реки Уфы? И тогда уже можно решить для себя: хватит ли сил, чтобы держать генералов в страхе до полной удачи? Две красные бригады против семи белых, вдали от баз, без связи с соседями и армией… Значит, полагаться лишь на себя… А что там все же — севернее и южнее Юрюзани? Удачно ли пробиваются полки Павлова в прокрустовом ложе Бирского тракта? Что творится на Самаро-Златоустовской железной дороге, где в лоб атакует Каппеля группа Гаврилова, то есть 3-я бригада 26-й дивизии и конница Ивана Каширина?
Но еще важнее узнать достоверно, где ближний противник и сколько его?
– Слушайте, у меня идея, – сказал он быстро, – то есть никакой идеи у меня нет, но там лежит что-то такое. Оно мне что-то подсказывает, только не знаю что.
И не успел еще Витовт Казимирович до конца подумать о том, как увидел две картинки, два события, которые частично были ответом на его последний важнейший вопрос.
– Оно живое? – поинтересовался Лесь.
С небольшого голого увала комполка рассмотрел северную околицу деревни Ахуново и конника головного дозора, который мчался к своим.
– Ты что?! Стальное! Идите, сами увидите…
В ста саженях от вершника, хлеставшего коня, увидел Путна марширующий полк. Мозг командира мгновенно сосчитал эти четкие квадраты, это число штыков, заключенное в квадраты шагающих рот, а опыт подсказал Путне, что эти восемьсот белых штыков занимаются строем и, значит, ни о какой беде не помышляют.
– Стефан считает – без крана не обойтись, – недовольно рассуждал Януш, следуя за Каролеком. – Пусть даже нас восемь мужиков, это все-таки по сто кило на рыло. А больше нас не будет.
И сразу же с громадной скоростью возникли в голове план боя и краткий, как удар штыка, приказ.
– Я из-за ваших открытий грыжу наживать не собираюсь, – ехидно сказал идущий за ними Стефан. – Ведь эти тяжести нужно еще вырвать из земли. Удивляюсь, каким образом Збышека втравили в такую авантюру.
Он придержал коня, и ординарцы тихо передали его слова батальонам:
– А у тебя альтернативная идея? – подковырнул Влодек.
— Марш продолжать. Не стрелять. Ускорить шаг. Приготовиться к рукопашной!..
– Увы. И сам в это втравился. Но Збышеку удивляюсь. Что, не могу удивляться?
Пропуская мимо себя взводы, он видел, как люди, совершившие неслыханный рейд, люди, которых валили с ног сон и усталость, как эти гордые герои поднимали головы, и затуманенные глаза их загорались багровым огнем сражения.
– Можешь, кто тебе не дает. Значит, будешь пахать от начала до конца страшно удивленный…
Они почти бежали, измученные парни, туда, где маршировал и выполнял ружейные приемы сытый, спокойный, отоспавшийся враг. Бойцы бежали к нему из последних сил, ибо ради этого страшного и завидного мига — нагнать на врага смертного холоду — брели они трое суток без настоящего отдыха и настоящего сна в опасных тисках отвесных скал.
– Ага, вот оно! – воскликнул Каролек. – Не знаете, с чем это едят? Сдается, я должен знать, что это, но не врубаюсь, хоть убей. Чего-то тут, по-моему, не хватает.
И когда передовые дошли неистовым штурмовым шагом до околицы Ахуново и дальше спешить сомкнутой колонной стало опасно — могли скосить в упор огнем! — Путна поднял над головой руку и резко опустил ее: сигнал атаки!
Несколько минут молча изучали кучу металлолома. Друг главного инженера Стефан – инженер-сантехник – загляделся на медсестру, шествующую через больничный сад, и на железяки посмотрел последним.
Все в армии Тухачевского знали: карельцы не кричат «Ура!», этот единственный в своем роде полк наносит штыковые удары молча.
– Ну конечно, не хватает, – сказал он раздраженно. – Третьей ноги. Во-о-он там она валяется!
И теперь они бежали в яростной немоте, выставив щетину штыков и сжав пересохшие зубы до боли.
Все посмотрели, куда он указывает, и их осенило.
Белые квадраты перестали шагать и глядели в глупом любопытстве, что это там за полчок спешит, не нашли дьяволы другого свободного места для шагистики, надо бы проспаться ихнему полковнику или кто он еще там!
– Гидрогеологи этой штуковиной пользуются, – заметил Януш. – Они тут проводили съемки и, наверное, оставили. За каким чертом откромсали третью ногу, понятия не имею.
– Ну и о чем тебе это говорит? – поинтересовался Влодек.
Не дай бог никому видеть на войне удары штыков и жалкие крики перекошенных ртов, и кровь, что хлещет из сабельной раны, и стекленеющие глаза человека, который уже труп. Однако, что же делать, господи, что же делать: не ты, так тебя, и как же иначе защищать великую красную революцию!
– Да, теперь понятно! – облегченно выдохнул Каролек. – Я все мысленно этот груз дурацкий перетаскиваю, вот у меня и возникла ассоциация. Гидрогеологи, значит…
Всего лишь минуты тянулся или несся бой врукопашную. Белый полк как водой снесло. Триста с лишним солдат подняли руки.
– Рычаг! – завопил обрадованный Януш. – Ясное дело – не кран, а рычаг! Опереться длинной палкой об этот стояк – и дело в шляпе! Живем!
Почти пятьсот рядовых и офицеров остывали на поле сражения, и это была первая кровь, которую заплатил Колчак за фантастический красный рейд.
– Пусть рычаг, – милостиво согласился Стефан. – Только вот никакой не палкой, выкиньте это из головы! Стальная труба. В этой треноге метра три будет как пить дать…
У деревенской околицы осадили коней Эйхе и Гончаров, спрыгнули на землю, обняли Путну.
– Есть три метра, – радостно заявил Каролек, измеряя лежащие на земле две трети конструкции. – Даже, наверное, три с половиной. Приварить снова третью ногу – и готова опора. Только трубу надо. Какой она должна быть длины? Давайте подсчитаем!
— Главные силы выходят из ущелья, надо прикрыть их, герой! — крикнул начдив. — Здесь не задерживаться, немедля в Мусятово! Там тоже пехотный полк, сообщили мне. Расшиби его или напугай!
– Нечего считать, шесть метров как минимум, – категорически заявил Стефан. – Иначе и с места не сдвинется.
И 228-й кинулся в соседнюю деревню, и, терзая испуганного неприятеля, ворвался в Мусятово, и смял, опрокинул, перебил три батальона белых, упокой, господи, слепые и трусливые души их!
– Он прав, – подтвердил Януш, который палочкой чертил на земле. – Шесть метров вынь да положь. Если короче, можем ее сразу кое-куда послать.
А красные полки тем временем выходили и выходили из ущелья на правый берег реки, и пыль от множества колес и сапог клубилась над битой дорогой.
К Эйхе привели пленных, он спросил у фельдфебеля с опаленным, обомлевшим лицом:
В общем, положение выглядело благоприятным, ничто не предвещало неразрешимых трудностей, поэтому проблема шестиметровой трубы немедленно вышла на первый план и стала всеобщей головной болью. Время торопило. Вся операция должна быть осуществлена до срока утверждения проекта, а срок этот приближался поросячьей рысцой. Несмотря на титанические усилия и неутомимые поиски, труба по-прежнему оставалась недосягаемой мечтой.
— Как же вы, дядя, так несуразно ошиблись? Нас за своих приняли?
Вперед дело продвинул Влодек. Он явился в институт очень взволнованный и начал рабочий день с визита в мастерскую архитекторов. На месте были уже все, кроме Леся.
– Есть труба! – победно возвестил Влодек. – Даже не одна!
— Так что дозвольте доложить, вашбродь, — совсем багровея от усердия, бормотал фельдфебель, — кто же подумать мог? Видели вас, как не видеть, шагает какой-то полчок и шагает. Стало быть, с полевых учений свои идут. А вон оно, что вышло!
– Где? – крикнули одновременно Януш и Каролек.
Начдив слушал фельдфебеля и кусал колючие усики, хмурил глаза. Триста с лишним пленных! Своих забот не перечесть, а тут сторожи и корми всю эту белую ораву, не могли, дармоеды и трусы, по-людски помереть с винтовкой в руке!
– Напротив моего дома, через улицу. Там со вчерашнего дня свалена гора труб. Собираются штукатурить дом и начинают ставить леса. А трубы все – одна к одной, будто для нас на заказ сделаны!
Эйхе и Гончаров пришпорили коней и вернулись к ущелью, из которого все ползла и ползла на возвышенность исполинская колонна полков.
– Чего ж ты сразу не принес одну?
И теперь еще чуть не весь успех рейда зависел от быстроты и дерзости ударов. Эйхе отменно понимал: сведения о прорыве красных уже полетели по проводам и в сумках конных ординарцев к генералам и, конечно же, к Колчаку. И все они уже знают, что Тухачевский у них в тылу, и все уже додумались, что проник на плато не полк, не отряд, а бог уж его знает какой, но непременно циклопический рейд удачливого, как дьявол, врага. Эти слухи были полезны, ибо плодили панику там, в белых полках, но была в них и своя изнанка: напуганный вестями, Колчак немедля бросит на Эйхе все, что есть, а Войцеховский и Каппель, что ни говори, тоже умеют воевать!
– Вы что, сдурели? Это как же? За машиной ее волочить на буксире?
– Да, действительно, погорячились…
27-й дивизии до сих пор нет, нет Павлова, кровного побратима и в горе, и в удачах сеч. Стало быть, он еще лишь пробивается сюда, на плато, с севера, через огонь и колдобоины Бирского тракта, еще лишь рвется на выручку 26-й, обливаясь потом и кровью встречных боев. И у них, у дивизий-сестер, нет никакого контакта, и никто не знает, когда же наконец наступит локтевая связь?
– А в Люблин вы ее как собираетесь тащить? – спросила саркастически Барбара. – Сама пойдет? Или тоже волоком за машиной?
А где собственная третья бригада дивизии, та, что в паре с конницей Ивана Каширина должна подавить белую оборону вдоль чугунки на Златоуст и тем отвлечь на себя силы Каппеля? Ах, конечно же, им не сладко и на севере, и на юге, но ведь должны же были прорваться на плато — и вот нет!
Трое мужчин взирали на нее тупым взглядом.
А тут корежься, как береста на огне: со всех сторон неприятель.
– Можно прицепить к двум машинам и сделать вид, что это жесткий буксирный трос, – неуверенным тоном предложил Влодек.
И все-таки, черт возьми, простор окрест, и душа бойцов спокойна есть, ибо увидели все: он, Эйхе, вывел полки, куда и хотел, в самый белый тыл, без самых малых даже неожиданностей. И, значит, будет у нас здесь, 26-я дивизия, дело не менее как молодецкое!
Януш словно очнулся:
Но тут размышления Эйхе прервал Гончаров. Он вдруг ткнул Грозу шпорами и, крикнув начдиву: «За мной!», кинулся под навес скалы.
– Слушайте, мы тут все с ума посходили. Идиотская мысль – тащить дурацкую трубу из Варшавы в Люблин! Нет такого города в Польше, где не штукатурят в настоящий момент хотя бы одно здание! И в Люблине тоже штукатурят, там и свистнем трубу, а не тут!
За ним, еще ничего не понимая, метнулся Эйхе, в тени соскочил с Ворона, покосился на Гончарова: «Что ты?»
– Одолжим, – поправил с нажимом Каролек. – Ведь мы потом отдадим, на кой она нам.
Комиссар глазами показал в сторону Ахуново: над деревней, потрескивая, летел военный аэроплан белых. Это был немецкий аппарат «Таубе», что по-русски означает «Голубь», — ничего себе «голубь» — с бомбами и пулеметной турелью!
– Ясное дело, одолжим. Ну все, остальное у нас в наличии, только труба задерживала.
Влодек почти обиделся:
Однако самолетишка не стрелял и не швырял бомбы, значит — разведка, вот в чем суть!
– Ну, тогда пусть кто-нибудь возьмет пару дней за свой счет и едет в Люблин искать строительные леса. Пусть там и поселится. С меня хватит этих поездок!
Начдива не обескуражил этот полет, ибо все понимали, что такое может случиться в любую минуту, и каждый знал, как в таком случае жить.
– Много ты наездился, всего-то раза два в общей сложности…
Будто по знаку волшебной палочки замерла гигантская колонна прорыва. Те полки, что шли еще в тисках каньона, мгновенно притихли в тени скал и деревьев, а те, какие уже выбрались на плато, застыли в балках, оврагах, в зелени рощ. К тому еще прибавить следует: был строжайший приказ — в подобных обстоятельствах не стрелять. Не разберется он там, лопух, наверху: чьи люди? Белые или красные, — на них не написано. А не палят, значит, свои.
– Какие раза два?! Две тысячи раз! Ты, что ли, за меня электрооборудование там делаешь или святой архангел Михаил?!…
«Таубе», и в самом деле, покрутился над Ахуново и Месягутово, побренчал мотором и, заложив вираж, потащился куда-то к Бердяушу, восвояси.
– Командировки не считаются, это по службе, – отрезал Каролек. – Но теперь действительно надо смотаться из-за этой трубы и все устроить. Ты прав, – вдруг повернулся он к Янушу: – У нас, похоже, в самом деле небольшое затмение в мозгах. Не наткнись он на эти леса, мы бы проклятую трубу до скончания века искали. Может, продумаем все еще раз, а то вдруг еще где-нибудь напортачили.
Уже совсем смеркалось, когда Путна прислал очередное донесение. Комполка-228 решил: не стоять в Мусятово, не копить гнева божьего на грешную голову свою, а прорываться немедля в крупное село Насибаш — повоевать еще, пока не разобрались до конца в обстановке белые резервные части. Тем паче, что путь туда — почти отвесно на юг, а значит, ближе к конечной цели рейда — к железке Самара — Златоуст.
– Головой ручаться не могу, – ответил Януш и вынул из ящика рулон миллиметровой бумаги. – Я уже набросал весь график работ, давайте посмотрим как следует.
И вот там, под Насибашем, как позже выяснилось из рапорта, тяжко пришлось поредевшему полку в рукопашной схватке с пехотной бригадой Колчака. Белые уже много знали о красном прорыве, уже успели вырыть окопы, ощетиниться штыками, пулеметами, пушками трех батарей.
Эйхе и Белицкий быстро перебросили Путне все, что вышло на правобережье: два стрелковых полка и десять орудий.
Он развернул рулон на столе у Каролека. Барбара поднялась со своего места. В этот момент влетел опоздавший Лесь и, обежав собственный кульман, присоединился к группе, окружившей график.
Ах, как обрадовались красные пушкари, выскочив из ущелья, что наконец-то кругом простор, что села окрест, и знаешь, где враг, и можно его, гада, погреть прямым огнем!
– Сначала, – Януш ткнул карандашом в какие-то черточки на миллиметровке, – нулевой час…
Пушки били часто и залпами, хоть каждый снаряд на счету, — попробуй-ка притащи его, снаряд, сюда по реке за полтораста немыслимых верст!
– Это который же будет? – спросил Влодек все еще слегка обиженным тоном.
И не выдержав жестоких ударов орудий и рот, замолкали постепенно стволы белых, — ага, не по зубам вам наши стальные орехи, господа колчаковцы! Не нравится вам, видим, наша наводка впрямую!
– Солнце заходят примерно в полвосьмого. Значит, мы приступаем в девятнадцать ноль-ноль.
А перед самой темью, вновь за эти длинные июльские сутки, пронесся приказ, теперь уже — всем полкам:
– Так ведь это еще белый день!
— Приготовиться к рукопашной! Патроны жалеть!
– Ну и что? Заткнись и слушай. Нулевой час – это девятнадцать, и совершенно ни при чем тут белый день! Начало деятельности совершенно не видно окружающим. Номер первый берется приваривать ногу к стояку гидрогеологов…
– Номер первый – это кто? – поинтересовался Лесь.
– Я, само собой, – сердито буркнул Януш. – Перестаньте мешать или сейчас схлопочете!
– С чего это тебе такая честь – номер первый?
– Да не честь, олух ты царя небесного, а первый, кто начинает работу. Все участники операции пронумерованы в порядке подключения к работе. Номер один, говорю, берется за ногу. Номер два оказывает ему помощь…
– Не дури, говори, кто какой номер, мы пока еще путаемся, – смиренно попросил Каролек.
– Ладно. Номер два – это Стефан. Лучше запишите себе. Номер три, то есть Влодек, налаживает кабель освещения, которое вскоре понадобится. Номера с четвертого по седьмой подготавливают инструменты и кладут плиты тротуара возле ограды…
– Я так понимаю – это мы, – встрепенулась Барбара. – А на кой ляд эти плиты?
– Плиты или что-нибудь другое. Нужно подложить под ноги стояка, потому что там мягкая почва. Приготовить их надо заранее, чтоб потом в темноте не бегать, не искать. Номера восемь и девять кончают дежурство в больнице, номер десять удаляет с территории нежелательных лиц и следит, чтобы никто не совал нос в сад. Ничего больше не предвидится вплоть до двадцати часов.
– И ты битый час будешь приваривать одну дурацкую ногу?!
– Не обязательно, но кладу на эту работу час. К тому же у меня рацпредложение, – живо объяснил Януш, отрываясь на миг от графика. – На верхушке этой треноги есть такой блок, даже не блок – колесико на оси. Оно там валяется, в куче хлама. Я его тоже должен припаять.
– И для чего это колесико?
– А чтобы передвигать трубу вперед. То есть рычаг. Как только поднимем пролет, его еще надо переместить на те самые полметра вперед. Так он поедет на колесике.
Януш схватил кусок ватмана и проиллюстрировал собственные слова. Слова казались немного путаными, рисунок же все сразу объяснил. Рацпредложение все хором похвалили.
– Ну! – нетерпеливо сказала Барбара. – Дальше! Что должно быть в двадцать?
Януш снова наклонился над листом миллиметровки:
– В двадцать ноль-ноль номер первый приступает к разрезанию первого углового пролета. Это в глубине сада, его меньше всех видно. Номер два, номер четыре и номер пять…
– Четыре и пять – это кто? – уточнил лихорадочно конспектирующий Каролек.
– Четыре – это ты, а пять – это Збышек. Вместе со Стефаном вы монтируете на стояке цепь и крюки для того, чтобы зацепить пролет ограды. И вторую цепь или, может, стальной тросик. Его надо присобачить к концу трубы, и хочу обратить ваше внимание – этот конец трубы будет торчать в пяти с половиной метрах над землей. У вас есть время до двадцати тридцати. В двадцать тридцать начинается полька-галоп. А именно: номер шесть и номер три приносят лестницу и водружают возле ограды. Уже почти совсем стемнело. Все перелезают с лопатами на другую сторону и в двадцать тридцать пять начинают копать…
– Да они друг друга поубивают, если в таком темпе разом полезут на лестницу, – вставила критическое замечание Барбара.
– И к тому же с лопатами, – озабоченно добавил Лесь.
– А кто тебе велит переться на лестницу с лопатой, ты, голова два уха? Не о чем говорить – в двадцать тридцать пять даем старт и никаких опозданий! Копают восемь человек…
– Почему восемь? Откуда взялось восемь?
– Из сложения и вычитания, в этой области математики я еще могу считать в уме. Итак, в двадцать тридцать пять номера восемь и девять, дежурившие в больнице, все бросают и мчатся в сад. Номер десять остается в резерве, то есть по-прежнему занимается охраной порядка…
– Ну так и получается девять человек, а не восемь…
– Восемь, поскольку номер один все время продолжает резать горелкой полосы.
– Ну так еще хуже, потому что номер два на подхвате у номера один – для земляных работ остается жалких семь человек, – поправил Каролек, сосредоточенно следя за метаниями карандаша по графику.
– А на кой черт мне помогать? – удивился Януш. – Под локотки меня поддерживать или как?
Каролек удивился еще больше:
– Ну ты даешь! Хочешь сам кантовать этот баллон с ацетиленом? Ты его даже на тележке не сдвинешь, в нем вроде как триста пятьдесят кило. Обалденно тяжелый. Я пробовал на ровной поверхности, а в саду земля рыхлая – вообще кранты…
Януш открыл и закрыл рот, не выговорив ни слова. Он смущенно смотрел на Каролека.
– Что такое? – забеспокоилась Барбара. – Ты этого не учел, и график ломается?
– Ведь в резерве есть еще десятый, – напомнил не менее озабоченный Лесь.
– Ну так как? – спросил раздраженно Каролек.
Януш несколько раз откашлялся с явным смущением:
– Ничего не ломается, ибо… Ну, словом, я забыл вам сказать. У меня хлопот был полон рот и я… того…
– Ну роди же ты эту фразу наконец!
– Словом, оказалось, я сразу могу одолжить электрический аппарат, паяльник – все, что надо для разрезания. А с газовым аппаратом были страшные сложности. Даже и лучше, какого лешего нам мучиться с баллонами… Значит, никто на подхвате мне не нужен и копаете ввосьмером!
– Ну знаешь! – воскликнул пораженный Каролек.
– Это просто чудо, что я тут застрял, а не ушел к себе, – одновременно сказал Влодек.
– А что?
– А к чему ты собираешься подключаться со своим электрическим барахлом, ты, жертва прогресса?! Ведь я должен сварганить тебе кабель и розетку!
– Да, действительно…
– Да погоди ты, Господи! – выкрикнул раздраженный Каролек. – Была речь о баллонах, и больничный директор по административным вопросам уже все, что нужно, организовал. Ты же понятия не имеешь – он из кожи вон вылез! А у нас семь пятниц на неделе, и это все напрасно?! Что я должен ему сказать? Да он нас вообще вышвырнет поганой метлой!
– Об этом не может быть и речи, – припечатала Барбара, нахмурив прекрасные свои брови. – Это психологически недопустимо. Придумайте что-нибудь!
– Да вытащим мы эти баллоны и спрячем где-нибудь в кустах, – заверил Лесь. – Сделаем вид, что для нас просто жизни нет без этих баллонов. Кто там заметит во тьме, чем Януш сваривает! Если даже заметят, будет уже поздно.
– Отличная мысль! Только вот план мероприятий… Погодите…
– Просто вставь в самом начале вывоз баллонов – пункт ноль минус один, – посоветовала Барбара.
Януш благодарно посмотрел на нее, быстро внес поправку в график и снова ощутил прилив энергии.
– Ну ладно, поехали дальше. На чем мы остановились?