Иоанна Хмелевская
Проза жизни
(Тереска Кемпиньска — 1)
Рэй Дуглас Брэдбери
Туда и обратно
От Сотворения мира не случалось, чтобы день встретил сам себя такой щедрой благодатью и свежестью духа. Не случалось и более зеленого утра, чем это, которое в каждом уголке дышало весной. Птицы носились по воздуху как угорелые, а кроты вместе с прочей живностью, таившейся в земле или под камнями, рискнули выбраться наружу, позабыв, что за это недолго поплатиться жизнью. Из тысяч распахнутых окон город выдыхал зимнюю пыль, которую тут же смывало небо, вобравшее в себя приливные волны Индийского и Тихого океанов, да Карибского моря в придачу. Громко хлопая, открывались настежь двери. На задних дворах развешанные для просушки свежевыстиранные шторы перекатывались волна за волной через натянутые веревки, как прибой, накатывающий на берега.
В конце концов этот первозданно-сладостный день выманил на крыльцо две растерянные фигурки, словно появившиеся из швейцарских часов. Когда солнце прогрело старые кости, мистер и миссис Александер, два года просидевшие в четырех стенах, в духоте и запустении, ощутили забытое чувство: у них возле лопаток затрепетали крылья.
— Какой воздух! Дыши!
Миссис Александер втянула глоток воздуха и, резко развернувшись, обрушила свой гнев на дом:
— Два года! Сто шестьдесят пять пузырьков микстуры от кашля! Десять фунтов серы! Двенадцать упаковок снотворного! На компрессы — пять метров фланели! А сколько горчичного масла! Чтоб тебе провалиться!
Дом получил тумака. Повернувшись к весеннему дню, она раскрыла объятья. От солнечного света у нее брызнули слезы.
Каждый из них еще чего-то ждал, не в силах отрешиться от двух лет хворей и ухода за своей второй половиной: когда минуло шестьсот дней и ночей, их уже перестала угнетать — хотя по-прежнему печалила — неизбежная перспектива провести очередной вечер вдвоем, без людей.
— Пожалуй, мы здесь чужие.
Муж кивнул в сторону тенистой улочки.
Тут им вспомнилось, как они перестали отвечать на звонки в дверь и поднимать шторы, боясь, как бы внезапная встреча или вспышка яркого солнца не превратила их в пригоршню праха.
Но теперь, в этот искрящийся брызгами фонтана день, к ним словно по волшебству вернулось здоровье; почтенные мистер и миссис Александер спустились с крыльца и направились в центр, как выходцы из подземного царства.
На подходе к главной улице мистер Александер изрек:
— Да мы еще хоть куда, рано ставить на себе крест. Мне всего-то семьдесят два, а тебе еле-еле семьдесят. Прошвырнусь-ка я по магазинам, Элма. Встретимся здесь через два часа!
Обрадовавшись возможности хоть какое-то время не видеть друг друга, они так и разлетелись в разные стороны.
Не пройдя и полквартала, мистер Александер заметил в витрине манекен — и остановился как вкопанный. Надо же, ну надо же! Солнце согрело кукольные розовые щечки, малиновые губки, лакированные голубые глаза, желтые нити волос. Мистер Александер с минуту простоял без движения, и вдруг позади манекена возникла настоящая девушка, расставлявшая товар на витрине. Подняв глаза, она увидела мистера Александера, который расплывался в улыбке, как слабоумный. Она улыбнулась в ответ.
«Какой день! — думал он. — Дыру смог бы в деревянной двери пробить кулаком. Кошку бы смог перебросить через здание суда! Эй, не отсвечивай тут, старик! Фу ты! Это отражение? Ну и ладно. О господи! Я оживаю!»
Мистер Александер зашел в магазин.
— Хочу кое-что у вас купить! — объявил он с порога.
— Что именно? — спросила миловидная продавщица.
С глупым видом он осмотрелся.
— Ну хоть шарфик, что ли. Точно, шарфик.
Он заморгал при виде вороха шарфов, который девушка выложила на прилавок с такой улыбкой, что сердце у него зашлось от восторга и накренилось, как гироскоп, нарушив равновесие мира.
— Выберите на свой вкус. Какой вы бы сами стали носить.
Она выбрала шарфик под цвет своих глаз.
— Для вашей супруги?
Он протянул ей пять долларов.
— Прикиньте на себя.
Девушка не возражала. Он попытался представить, как из шарфика будет торчать голова Элмы, — не вышло.
— Оставьте себе, — сказал он, — это вам подарок.
Душа его пела, когда он выходил навстречу солнечному свету.
— Сэр, — звала продавщица, но он уже ушел.
Больше всего миссис Александер истосковалась по новым туфелькам; как только они с мужем разошлись в разные стороны, она шмыгнула в первый попавшийся обувной. Однако не сразу, а лишь после того, как опустила один цент в щель парфюмерного автомата, который выстрелил в ее цыплячью грудку огромным облаком летучей жидкости с запахом вербены. Окутанная этим ароматом, будто утренней дымкой, она устремилась в магазин, где учтивый молодой человек с томным взором карих глаз, аккуратными черными бровями и блестящими, как лак, волосами обхватывал ей лодыжки, легко касался подъема, поглаживал пальцы ног и вообще уделял так много внимания ее нижним конечностям, что они разгорячились и порозовели от смущения.
— Мадам, у вас самая миниатюрная ножка из тех, что я обувал в этом году. Исключительно миниатюрная.
Миссис Александер сидела в кресле как одно большое сердце, бившееся так громко, что молодому человеку приходилось перекрикивать:
— Просуньте ножку, будьте любезны! Может быть, желаете другого цвета?
Когда она выходила из магазина с тремя обувными коробками, он на прощанье коснулся ее левой руки и легонько сжал ей пальцы — не иначе как это был многозначительный жест восхищения. Миссис Александер сдавленно хохотнула и решила не уточнять, что уже много лет не носит обручальное кольцо, которое пылится неизвестно где, потому что руки отекают из-за болезней. На тротуаре она вновь прильнула к заряженному вербеной автомату, держа наготове еще один цент.
Пружинистой походкой мистер Александер шагал по улицам, приплясывая от удовольствия при встрече со старыми знакомыми, и в конце концов с ощущением легкой усталости задержался перед табачной лавкой «Юнайтед сигар». Там по-прежнему, как будто и не было тех семисот с лишним дней, стоял деревянный индеец, а рядом — мистер Блик, мистер Грей и Сэмюел Сполдинг. Не веря своим глазам, они хватали мистера Александера за лацканы и хлопали по плечу.
— Алекс, да ты с того света вернулся!
— Вечером пойдешь в клуб?
— А как же!
— Устроим завтра тайную сходку?
— Непременно.
Приглашения, как шишки, сыпались на него со всех сторон.
— Как же я соскучился, братцы! — Он готов был каждого стиснуть в объятиях, даже индейца.
Ему предложили сигару, дали огонька, а потом затащили в соседнюю бильярдную, где столы для пула были обтянуты сукном цвета джунглей, и стали наперебой угощать пенным пивом.
— Через неделю, — перекрывая шум, провозгласил мистер Александер, — все к нам. Мы с женой приглашаем, друзья. Устроим барбекю! Выпьем, повеселимся!
Сполдинг сжал ему руку:
— Сегодня-то жена тебя не прибьет?
— Элма?! Еще чего!
* * *
— Ну-ну!
И мистер Александер устремился прочь, как подхваченный ветром клочок мха.
Тереска Кемпиньская сидела в своей комнате за столом, невидяще глазея в окно, и вид у неё был мрачнее тучи, в отличие от вида за окном, где в полуденных лучах нежился воскресный августовский денёк. Сладко дремали залитые солнцем липы, сонно клонили тяжёлые головы спелые подсолнухи, все вокруг дышало летней негой, и тупая тоска в Терескиных глазах неприятно диссонировала с царившим в природе довольством жизнью.
Обстановка в комнате диссонировала ничуть не меньше. На столе, стульях и на полу нагло красовались кучи мусора, состоявшего по преимуществу из писчебумажных отходов. Пустые ящики стола с одной стороны были выдвинуты, а с другой вытащены вовсе. Кушетка у стены изнемогала под кипами книг и фотографий, с опустошённой книжной полки свисала внушительных размеров тряпка для вытирания пыли, а на полу, в большом медном тазу, сиротливо дрейфовали две губки. Все вместе напоминало процесс сотворения мира, прерванный почему-то творцом в самом разгаре. Творец, то бишь Тереска Кемпиньская, сидела, как уже упоминалось, за столом и смотрела в окно. Обуревавшие её чувства не имели ничего общего с затеянной с утра пораньше генеральной уборкой, а если точнее, то составляли с ней очередной вопиющий диссонанс. Генеральная уборка была затеяна как раз для того, чтобы заглушить обуревавшие Тереску мысли и чувства, но цели своей, судя по всему, не достигла. Хитроумный манёвр с треском провалился.
При выходе из обувного магазина Элму подхватила женская толпа. Ее увлекло в самую гущу распродажи, где женщины, разбившись на пары и тройки, одновременно болтали, смеялись, показывали друг дружке приглянувшиеся вещицы и делали покупки.
Тереске Кемпиньской было шестнадцать лет, и она была отчаянно, безнадёжно, смертельно влюблена.
— Сегодня вечером, Элма. В клубе «Наперсток».
Великая любовь сразила Тереску в самом начале каникул, сразила внезапно, как гром с ясного неба. Никакого сравнения с прошлыми её увлечениями, впервые всерьёз и надолго. Казалось, ей отвечают взаимностью, но как-то очень уж неопределённо. Одни факты это подтверждали, другие заставляли сомневаться, а все вместе вселяло в Тереску неуверенность, доводя до нервного расстройства.
— Кто на машине — заезжайте за мной!
Вот уже три недели Тереска жила в ожидании визита, обещанного в час разлуки предметом её воздыханий. Ждала и надеялась, что уж тогда-то все прояснится. Пришлось ради такого дела даже сократить на две недели отдых в горах, что далось ох как нелегко, ценой кровопролитной битвы с родителями. Те отпустили её в конце концов домой в твёрдом убеждении, что вскормили на своей груди чадо неблагодарное и капризное. Напрасно пани Кемпиньская с пеной у рта защищала свою дочь, пытаясь найти хоть какое-то оправдание ослиному её упрямству и странному отвращению к горному воздуху. Бедняга добилась лишь того, что вызвала огонь на себя. Были даже поставлены под вопрос её воспитательные таланты. В семье воцарились разброд и шатание.
Запыхавшаяся и разгоряченная, она пробилась сквозь толпу, кое-как перешла через дорогу, оттуда оглянулась, как в последний раз оглядываются на океан, и заторопилась вдоль авеню, посмеиваясь и загибая пальцы по числу встреч, предстоящих на следующей неделе: в клубе на Элм-стрит, в Женской патриотической лиге, в кружке рукоделия и в любительском театре «Элит».
Сама виновница обращала ноль внимания на замешательство в дружных рядах домочадцев. Она была одержима своей великой любовью, о чем те, погрязшие в прозе жизни, даже не догадывались.
Два часа промелькнули незаметно. Куранты на здании суда пробили один раз.
Тереска летела с гор домой на крыльях панического ужаса. Вдруг её возлюбленный уже являлся в визитом и не застал её дома? Вдруг прямо сейчас стучится в дверь? Так он может и всякое терпение потерять. Да что там терпение? Всякий интерес!..
Переминаясь с ноги на ногу, мистер Александер недоуменно поглядывал на часы, время от времени встряхивая их и бормоча что-то себе под нос. На противоположном углу стояла какая-то женщина, и, прождав десять минут, мистер Александер набрался смелости.
И что же? Она вернулась — и до сих пор ждёт. Ждёт уже без малого три недели. От звонка до звонка, от стука к стуку. Не срывается с места, не мчится сломя голову к двери. Просто вся вздрагивает и застывает с перехваченным горлом и замирающим сердцем. И правильно делает, что не спешит — всякий раз, вот уже в течение трех недель, звонят и приходят совсем не те! Ну, всё, каждый раз думала она, очередного звонка я не переживу, но ничего — не умерла и ждёт до сих пор, хотя и увязла в своей беде с головой.
— Прошу прощения, у меня, кажется, часы барахлят, — заговорил он, подходя к тротуару. — подскажете точное время?
— Ой, Джон! — воскликнула она.
За генеральную уборку в комнате и ящиках стола Тереска принималась уже в четвёртый раз. Начало учебного года приближалось с неотвратимой неумолимостью, и чувство долга, впитавшееся, можно сказать, в кровь, повелевало худо-бедно к нему подготовиться. К тому же была надежда, что тяжкий труд отвлечёт её от мучительного, невыносимого ожидания.
— Элма! — Он ахнул.
Надежда не сбывалась. Каждый раз все заканчивалось одним и тем же. Тереска приносила таз с водой, тряпки и губки, опустошала ящики и полки с благим намерением перебрать, выбросить ненужное и разложить остальное в образцовом порядке, засучив рукава принималась за дело… и вскоре бросала его, обезоруженная мыслью, что перед лицом великой любви ей все кажется ненужным. Руки у неё опускались, и, покорясь судьбе, она усаживалась за стол посреди мусорной свалки и отключалась, мрачно уставясь в окно, на несколько часов, после чего запихивала все обратно, все больше превращая свою комнату в склад макулатуры. Если бы на кровати не надо было спать, а мимо стола ходить, свалка так бы и оставалась нетронутой.
— Я уж давно тут стою.
Встречу с предметом своей любви Тереска воображала себе уже десятки тысяч раз. До последней мелочи, включая и то, в каком наряде и с какой причёской перед ним предстанет. Он был старше на три года, и тогда, в лагере, относился к ней снисходительно, как к какой-нибудь мелюзге. Да и попадалась она ему на глаза не в наилучшем виде; взлохмаченные от морского ветра волосы, облупленный нос, ещё и купальник совсем ей не шёл. Но уж на этот раз перед ним предстанет настоящая леди: элегантная и неотразимая, опытная и холодная, словом, настоящая светская львица. На этот раз у него откроются глаза, и он оценит её по достоинству…
— А я — вот там.
Да-да, теперь все будет по-другому, но для этого надо, чтобы он её увидел, а для этого надо ему прийти и застать её при полном параде.
— Да у тебя новый костюм!
Ничего не оставалось, как ждать. И Тереска ждала, сиднем сидела дома и ждала, несчастная и злющая, как Черт…
— Платье новое!
В этот погожий солнечный денёк, в последнее августовское воскресенье она осталась дома одна. Младший брат ещё не вернулся из лагеря, бабушка на три дня уехала, а родители гостили у тётки. Тереска наотрез отказалась присоединиться к ним. Оказавшись в одиночестве, она превратила свою комнату в подобие авгиевой конюшни и по привычке застыла каменным изваянием за столом, отрешённо вылупясь в окно.
— И новая шляпа.
Где-то в глубине души назревал бунт. Муки ожидания превзошли уже все мыслимые границы. Надо что-то делать, надо избавляться от наваждения, чем-то заняться, чем угодно, лишь бы не ждать! Вот только чем? Чтобы смертельно устать, почувствовать себя загнанной лошадью и больше ни о чем не думать?
— И у тебя.
— Новые туфли.
Тереска сложила руки на столе, локтями раздвинув хлам и свалив при этом старый атлас и восемь новых карт. Подсознание отметило, как что-то упало, но сознанию было на это глубоко наплевать. Отсутствующим взглядом Тереска уставилась на большую обломанную ветку за окном, висящую на дереве, можно сказать, на честном слове. Ветка, как и вся природа, сонно цепенела в солнечном безветрии, а листья на ней уже начинали желтеть.
— А твои-то удобные?
Какое-то время эта ветка ничего не говорила её, тоже оцепеневшему, мозгу, затем в нем мелькнул спасительный проблеск.
— Жмут.
Рубить дерево! — внезапно осенило Тереску, и она возбуждённо сорвалась с места, опрокинув стул. Господи, ну конечно же, рубить дерево!!!
— Ох, и мне.
Довоенный, рассчитанный на одну семью особняк отапливался водяными радиаторами, а вода нагревалась от допотопной печки, которую топили больше дровами, чем коксом.
— Элма, представь, я купил билеты на субботний спектакль! И еще получил для нас с тобой приглашение на городской пикник. Какие у тебя духи?
Дрова приходилось колоть всю зиму, что, кстати, Тереске совсем не было в тягость, скорее наоборот. Даже странно, как это она до сих пор не вспомнила о своём любимом занятии. Летом, конечно, дрова не нужны, но почему бы не сделать запас на зиму? В подвале наверняка ещё остались чурбаки с прошлого сезона, не говоря уже о сломанной ветке, которую даже полагается отпилить!
— А у тебя что за одеколон?
Первым делом нужно найти старые перчатки. Где они могут лежать? Одержимая спасительной идеей, Тереска засуетилась так, словно дом должен вот-вот взлететь на воздух. Сначала бросилась рыться в шкафу, вывалив содержимое верхней полки на пол. Потом таким же манером опорожнила выдвижной ящик. Потом на какое-то время застыла в глубоком раздумье, после чего жестом фокусника извлекла перчатки из кармана старого жакета, висевшего в шкафу на плечиках.
— Неудивительно, что мы друг друга не узнали.
Затем она кинулась вниз, в подвал. Сбежав до середины лестницы, резко остановилась и метнулась наверх, в кухню, где вытащила из закутка громадный, изуверского вида топор. Наверняка, именно такими орудовали в своё время палачи. Уже с топором в руке она снова понеслась в подвал. Там приставила его к стенке, вытащила из сундука для инструментов ручную пилу и топор поменьше, и бегом выскочила из подвала.
Они обменялись многозначительными взглядами.
Садовая лестница оказалась коротковатой. Тереска перебралась с неё на дерево, влезла повыше и устроилась на соседнем суку, оборвав при этом подшивку юбки. Подшивка была широкой и обвисла шлейфом почти до лодыжек, но Тереска даже не обратила внимания. Не помня себя от азарта, она нетерпеливо приступила к делу.
— Ну что ж, пора к дому. Чудесный день, правда?
Со сломанной веткой удалось справиться быстро, правда, не без сопротивления с её стороны — на руках и лице остались царапины. Тереска отнесла свою жертву к щербатой берёзовой колоде, на которой обычно рубились дрова, снова помчалась в подвал и стала вытаскивать наверх буковые чурбаки, решив, что в такую погоду гораздо приятнее заниматься любимым делом на свежем воздухе. Потом спустилась ещё раз за топором и, наконец, прислонив первый чурбак к колоде, в исступлении на него набросилась.
Поскрипывая новыми туфлями, они двинулись по улице.
Буковая древесина твёрдая, но раскалывается легко. Ровные, аккуратные полешки разлетались во все стороны. Лезвие изуверского топора зловеще, во все убыстряющемся темпе поблёскивало на солнце, и в таком же темпе убывал зимний запас.
— Да, верно! — кивнули оба, заулыбавшись.
Не хватит, с беспокойством думала Тереска. И что потом делать? Взяться за ветку? Распилить её, или рубить сходу, поперёк?
Тут они тайком покосились друг на друга и почему-то занервничали, поспешив отвести глаза.
Остервенело, в ярости прямо нечеловеческой расправлялась она с чурбаками. Послеполуденная жара не спадала, топор чувствительно оттягивал руку, некоторые поленья попадались сплошь в сучках, но Тереске все было мало. Она отёрла пот со лба, размазав тёмную полосу грязи, и решила ветку сразу рубить. В голове мелькнула мысль, не пустить ли под топор весь дом, вот тогда бы она уж точно выдохлась. На худой конец изрубить хотя бы дверь или паркетные дощечки. Причём поперёк.
Дом встретил их иссиня-черной тьмой: будто они из зеленой весенней свежести провалились в пещеру.
Только поперёк, твердила она себе в каком-то мстительном исступлении. Вдоль и каждый дурак сможет. Только поперёк.
— Может, перекусим?
Все, последний чурбак. Ощущая себя лошадью, остановленной на полном скаку, Тереска навалилась на топорище и сумрачным взглядом окинула большую сучковатую ветку. Последняя её надежда. Она снова отёрла пот, убрала прилипшие к лицу волосы, отставила топор и пошла на кухню. Порывшись в шкафчике, вытащила большой мешок со старыми нейлоновыми чулками, которые копились для кузины, вяжущей из них коврики. Выбрав один поцелее, подвязала им волосы, чтоб не мешали, после чего вернулась во двор и с удвоенным остервенением набросилась на сук.
— Что-то аппетита нет. А у тебя?
Боковые ветки удалось обрубить без особого труда. Оставшаяся жердь была намного толще и длиннее, метра полтора. Слишком тяжёлая, чтобы расколоть с размаху, насадив на топор, и слишком сырая, чтобы с нескольких ударов разрубить поперёк. Тереска положила жердь одним концом на колоду, другой зажала ногой и изо всех сил рубанула вдоль. Топор прочно увяз.
— Да, у меня тоже.
— Ну погоди, дубина стоеросовая, — с яростью проговорила она, вытаскивая лезвие топора. — Ты меня ещё не знаешь…
— Мне так нравятся мои новые туфли!
— А мне — мои!
Поглощённая битвой с непокорной жердью, олицетворявшей её собственные чувства, Тереска не услышала звонка у калитки, с другой стороны дома. Калитка была открыта, и посетитель — светловолосый и синеглазый юноша с красивым загаром, да и вообще весь из себя красавец, — слегка поколебавшись, толкнул её и вошёл в сад. Ориентируясь на стук топора, он обошёл дом и застыл посреди двора, удивлённый, если не ошеломлённый увиденным.
— Какие у нас планы?
Взмокшая и красная, вся в щепках и подвальной пыли, с подвязанными старым чулком волосами, в юбке со свисающим подолом, в длинных бальных, когда-то белых, перчатках, Тереска яростно крушила топором жердь, душераздирающе при этом кряхтя и осыпая свою жертву гневными проклятиями. Зрелище было не для слабонервных. Наконец от жерди откололась длинная щепка. Ободрённая успехом, Тереска победоносно распрямилась перед очередной атакой, подняла глаза… и увидела перед собой предмет своих страданий, которого так долго и в таких муках ждала.
— Может, в кино?
Какое-то время они представляли собой застывшую живую картину. Марево, рождённое жарким солнцем. С одной стороны — элегантный красавец, с другой — Тереска, ни дать ни взять жертва катаклизма, а между ними берёзовая колода и груды поленьев.
— Сначала надо бы прийти в себя.
Гость опомнился первым. С иронической заинтересованностью подняв брови, он перебрался через баррикады и подошёл к окаменевшей Тереске.
— Да ты никак выдохлась?
— Привет, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Как дела? Увлекаешься гимнастикой?
— Нет-нет, — поспешно затараторила она. — А ты?
— Нет-нет! — быстро ответил он.
Тереска не сразу поверила своим глазам и своему счастью. Лишь услышав до боли знакомый голос, она убедилась, что это не галлюцинация. А потом впала в какое-то странное состояние. Ноги стали тяжёлыми, как гири, а сердце подскочило к горлу, после чего, наоборот, отяжелела голова, а сердце ушло куда-то в пятки. Пытаясь усмирить выкрутасы своего организма, Тереска оставила несложный вопрос гостя без ответа. Стояла, как статуя, с изуверским топором в руке и с выпученными глазами.
Опустившись в кресла, они наслаждались уютным домашним полумраком и холодком после яркого, теплого, слепящего дня.
Юноша усмехнулся снисходительно и уже с откровенной иронией.
— Пожалуй, ослаблю немного шнурки, — выговорил он. — Только узелки развяжу.
— Отзовись, — напомнил он. — Может, не узнала меня? Или я не вовремя?
— Мне тоже не помешает.
Смысл его слов все ещё не доходил до Терески, но имело ли это значение? Главное — звук любимого голоса. В голове забрезжила мысль о том, что надо вроде бы отозваться, причём сказать что-то светское и непринуждённое.
Оба развязали узелки и ослабили шнуровку.
— Откуда ты взялся? — буркнула она и, чувствуя, что получилось не совсем по-светски, добавила: — Легко сюда добрался?
— Если бы! — насмешливо пожаловался гость и кивнул на груды дров. — Сама видишь, какие препятствия пришлось одолеть.
— А что это мы в шляпах сидим!
Не вставая, они сняли шляпы.
Только теперь Тереска пришла в себя. Вспомнила, в каком она виде, и едва не сомлела, сообразив, какое ужасающее впечатление произвела на своего ненаглядного гостя. Не так рисовалась ей в мечтах минута долгожданной встречи. Она внутренне ахнула, внезапно осознав всю ответственность момента. Надо немедленно умыться, переодеться, причесаться, куда-то его пригласить, где бы он все это переждал, как-то сгладить первое, мягкое говоря, неприглядное впечатление, подать себя лицом, принять гостя как следует, но первым делом — унять дрожь и клацанье зубов. От непомерности предстоящих задач у Терески голова пошла кругом.
— Идём, — мрачно буркнула она. — Пошли в дом!
Глядя на нее, он думал: «Сорок пять лет. Сорок пять лет я на ней женат. А ведь до сих пор помню, как… и поездку в Миллс-Вэлли тоже помню… а вот еще был случай… сорок лет назад отправились мы… да… да. — Он покачал головой. — Много воды утекло».
Перебравшись через баррикады, она, не оглядываясь, зашагала к чёрному входу, не выпуская из руки зловещий топор. Юноша нерешительно потоптался, а потом двинулся следом, протестуя ей в спину:
— Не хочешь галстук снять? — предложила она.
— Зачем в дом, давай останемся здесь, такая хорошая погода, ты даже не поздоровалась со мной!
— По-твоему, имеет смысл? Нам скоро выходить, — сказал он.
Но Тереска ничего не слышала. Она вошла, не оглядываясь, в дом, взбежала по ступенькам наверх и, только взявшись за ручку двери, внезапно вспомнила, в каком виде она оставила свою комнату.
— Да ты на минутку.
«Святые угодники», — ахнула она, остолбенев от ужаса, а потом шарахнулась назад и с разбегу наступила каблуком на ногу гостю, следовавшему за ней по пятам. Испустив нечленораздельный вопль, юноша ухватился за пострадавшую конечность, совершая причудливые прыжки, чтобы удержаться на другой. Тереска готова была умереть от конфуза.
Она смотрела, как он снимает галстук, а сама думала: «Живем душа в душу. Заботимся друг о друге. Когда я слегла, он меня с ложечки кормил, купал, одевал, все по дому делал… Вот уж сорок пять лет пролетело, а медовый месяц в Миллс-Вэлли словно на той неделе был».
— Боже!.. — трагически всхлипнула она. — Прости меня! Откуда я знала, что ты здесь!..
— Ничего страшного, — простонал юноша. — Ты тут ни при чем, ты же меня до сих пор ещё не заметила…
— Сними ты эти клипсы, — посоветовал он. — Новые, как я понимаю? На вид тяжеловаты.
Тереска даже не слышала, что ей говорят. До того ли, если надо срочно что-то предпринять! Чем-то помочь, куда-то усадить… Она лихорадочно заметалась, но как-то без толку, поскольку одна рука у неё была занята топором. Юноша довольно невежливо выдернул локоть, за который она пыталась стащить его вниз по лестнице, и решительно уселся на ступеньку.
— Да, есть немного. — Она отложила клипсы в сторону.
— Оставь меня, — сухо сказал он. — Я лучше тут посижу. Подожду, пока ты управишься со своим странным занятием. Не хочется, знаешь ли, попасть ещё и под топор. Надеюсь, ты сможешь выкроить для меня свободную минутку. Только поторопись, у меня мало времени.
Они устроились в привычных мягких креслах, возле обтянутых плотным зеленым сукном тумбочек, где громоздились упаковки пилюль и таблеток, пузырьки с арникой, всевозможные сыворотки, микстуры от кашля, ватные шарики, лубки, растирания для ног, бальзамы, лосьоны, масла, ингаляторы, аспирин, хинин, порошки, колоды засаленных игральных карт, выдержавших миллионы партий в очко, и еще книги, которые они вполголоса читали друг другу в тесной полутемной комнате при слабом свете одной-единственной лампочки, и голоса их трепетали, словно блеклые ночные мотыльки.
Тереска без слов метнулась к себе в комнату и первым делом избавилась от топора, положив его на стол. Зачем я вообще его принесла? — мелькнула у неё в голове первая трезвая мысль. Впрочем, додумывать ответ было некогда. Она сдёрнула с вешалки платье, схватила туфли и вскочила в ванную, крикнув на ходу:
— Вообще говоря, туфли можно скинуть, — решил он. — Ровно на сто двадцать секунд, до выхода из дому.
— Я сейчас! Подожди минутку!
Это правильно, ноги должны дышать.
В ванной взгляд её упал на зеркало, и ей сделалось нехорошо. Не считая грязных пятен, царапин и всяких других отметин на лице, под носом у неё красовались великолепные чёрные усы. Обгоревший на солнце нос ослепительно лоснился. Завязанные чулком волосы расползлись посредине на какой-то странный пробор, явно её не украшавший.
Они сбросили обувь.
Борясь со слабостью в ногах, Тереска открутила кран, склонилась над ванной — так умываться было сподручней, чем над умывальником, и потянулась к полке за мылом. Но только она нащупала его, как мыло выскользнуло из пальцев и с коротким бульканьем нырнуло в унитаз.
— Элма…
— Что? — Она подняла глаза.
«Все, это конец, — подумала Тереска отрешённо. За долю секунды она вспомнила, что во всем доме нет больше ни куска мыла, что весь порошок и даже обмылки израсходованы при вчерашней стирке. Осталась, правда, паста для чистки кастрюль, а ещё щёлок, которым отмывают полы в подвале, но и те хранятся внизу, а это значит, что придётся пройти мимо гостя в таком непотребном виде. — Да ни за что на свете!» В коленопреклонённой позе, олицетворяя собой неизбывное отчаяние, Тереска застыла перед унитазом, в сифоне которого, на самом дне, покоилось коварное мыло. Ей казалось, что все пропало, что умыться ей уже никогда не суждено, до завтра-то уж точно, а завтра придётся в таком виде идти в магазин или палатку… Крепко зажмурив глаза, содрогаясь от омерзения, она наконец сунула руку в сифон и вытащила мыло…
— Нет, ничего, — пробормотал он.
Проклятое невезение, думала она, причёсываясь и напудривая нос. До чего же я невезучая! Почему удача покидает меня всякий раз, когда она позарез нужна? Может, предназначение мне такое? Может, я обречена впадать в кретинизм всякий раз, когда решается моя судьба?
На камине громко тикали часы. Оба заметили, что каждый украдкой косится в ту сторону. Стрелки показывали два. До восьми вечера оставалось всего шесть часов.
Не помня себя от злости и волнения, испытывая попеременно то муки ада, то неземной восторг, Тереска учинила неверными руками, ослабевшими от смятения чувств, настоящий погром: сначала уронила с полки крем для загара, потом разбила пузырёк с бензином для выведения пятен, потом столкнула в ванну кружку с зубной пастой и щётками. Переобуваясь, она вдруг обнаружила, что ноги у неё грязные до неприличия. Пришлось их помыть. Время летело с той же неумолимостью, с какой распространялось вокруг благоухание бензина.
— Джон…
— Да?
— Богусь, извини меня ради Бога, — пролепетала она, выбравшись в конце концов на лестницу. — Как ты тут? Наверное, заждался, пока я отмывалась?
— Ладно, не важно, — сказала она. Посидели еще немного.
— Какие у тебя экзотические духи! — отозвался Богусь, наморщив нос. — Или это то, чем ты себя отмывала? Должен сказать, гостей ты принимаешь довольно оригинально. Жаль, что мне пора идти.
— А где наши тапочки? — вспомнил он.
Боль в ноге у Богуся почти прошла, но уж никак не досада. Он заглянул к Тереске всего на минуту, просто так, по пути. Хотел узнать, помнит ли она его, или успела забыть. Вся эта суматоха страшно ему не понравилась, а тут ещё нога… Вечером он как раз собирался на танцы…
— Сейчас принесу.
Богусь поднялся со ступеньки и попробовал ступить на ногу. Вроде все в порядке.
Она сходила за тапочками. Сунув ноги в приятно-прохладный войлок, оба выдохнули:
— Жаль, что мне уже пора, — вежливо повторил он.
— Уффф!
Тереска только сейчас сообразила, что он такое говорит, и едва не задохнулась от ужаса.
— А что это ты до сих пор в пиджаке и жилете?
— И в самом деле. Новая одежда — как латы.
Он выбрался из пиджака, а через пару минут освободился и от жилетки. Кресла слегка поскрипывали. Через некоторое время она сказала:
— Надо же, четыре часа.
— Время-то как пролетело. Не поздновато ли выходить?
— Как это?.. Почему? — сдавленно спросила она. — Ведь ты только пришёл! Пойдём вниз, я покажу тебе сад, ты ещё не сказал, как сдал экзамены, тебя приняли?
— Совсем поздно. Давай-ка лучше отдохнем. А к вечеру вызовем такси и съездим куда-нибудь поужинать.
Богусь уже спускался вниз.
— Элма… — Он облизал губы.
— Ещё не знаю, может, придётся ехать во Вроцлав. В Варшаве поступить в институт непросто. Мало мест. Стараюсь, как могу, но получится ли, неизвестно.
— Что?
— Забыл. — Его глаза обшарили стенку. — Надену, пожалуй, махровый халат, — решил он минут через пять. — Я мигом соберусь, когда нужно будет выходить. Закажем на ужин мясное филе, самую большую порцию.
Тереска плелась за ним на подгибающихся ногах.
— Правильно мыслишь, — согласилась она. — Джон?
— Бензин у меня разлился, — потерянно бормотала она. — Все попадало. Пойдём в сад, а? И когда узнаешь? — Внутри у неё болезненно ныло, в горле стоял ком. Ну вот, не успел прийти, как уже уходит. А тут ещё Вроцлав… Неужели он уедет во Вроцлав? Нет, только не это!
— Ну говори. Что ты хочешь сказать?
Она взглянула на новые туфли, брошенные на пол. Ей вспомнились легкое поглаживание по щиколотке, ласковое прикосновение к каждому пальчику.
— Наверное, на днях все выяснится. — Богусь посмотрел на часы.
— Нет, ничего.
— А у меня есть фотографии, — с надеждой сказала Тереска. — Ну те, из лагеря, уже готовы. Хочешь посмотреть? Сейчас принесу. Я мигом.
Слух каждого ловил сердцебиение другого. Кутаясь в махровые халаты, они тихо вздыхали.
— Как-нибудь потом, — решительно остановил её Богусь. — В следующий раз. Извини, я спешу, заглянул к тебе на минутку. Дай, думаю, проверю, вернулась ли. Вроде должна вернуться, учебный год на носу.
— Что-то я подустала. Самую малость, понимаешь, — сказала она, — совсем чуть-чуть.
— А об этом Вроцлаве… ты скажешь? Сразу, как узнаешь?
— Ничего удивительного. День-то какой выдался.
— Ну, ясно. Может, попрощаешься со мной, если уж поздороваться не удалось?
— Не бегать же нам сломя голову, правильно?
Слегка приобняв Тереску, он коснулся губами её щеки, но тут же отпрянул, отброшенный удушливой волной бензинных паров. А Тереска, ничего не замечая, млела от счастья, все слова и мысли выветрились у неё из головы.
— Конечно, надо себя поберечь. Годы-то уже не те.
Богусь посмотрел на неё с внезапным интересом.
— Вот-вот.
— А ты неплохо выглядишь, — одобрительно заметил он. — Хотя, откровенно говоря, женщины au naturel не в моем вкусе. Мне нравится, когда женщина ухожена, следит за собой. Ciao, ragazza, до скорой встречи. Тут найдётся другой выход, или надо продираться через этот лесоповал?
— Я и сам немного утомился, — бросил он как бы невзначай.
Ещё немного — и Тереска, торопясь угодить доро-тому гостю, указала бы на окно. К счастью, у неё хватило выдержки проводить его до парадной двери.
— А что, если… — она посмотрела на каминные часы, — что, если мы вечерком перекусим дома, чем бог послал? В ресторан ведь можно и завтра.
— Когда ты придёшь? — Вопреки всем стараниям, в голосе её прозвучала откровенная мольба. — Не хочу больше… — У неё чуть было не вырвалось «мучиться в ожидании»,… — Переодеваться в последнюю минуту, — закончила она и, чувствуя, что все равно сболтнула глупость, внутреннее поёжилась.
— Дельное предложение, — сказал он. — Тем более что я не так уж голоден.
— Не знаю, может, на следующей неделе, — рассеянно бросил Богусь, направляясь к калитке. — После первого. Сориентируюсь, что да как с моими делами, позвоню и приглашу тебя на мороженое. Номер найду в телефонном справочнике.
— Как ни странно, я тоже.
— Но я ведь давала тебе свой номер!
— Но в кино-то сходим?
— Я его посеял, вместе с записной книжкой. Ничего страшного. До встречи, моя милая!
— А как же!
И ушёл, оставив Тереску у калитки. Только на углу улицы оглянулся и помахал рукой…
В потемках они, как мыши, подкрепились сыром и залежалыми крекерами.
«Мелюзга, — снисходительно думал Богусь, направляясь к автобусной остановке. — Зелёная ещё, никакого опыта, да и малость со сдвигом. Если бы не глаза и фигура, ноги бы моей больше здесь не было».
Семь часов.
«Моя милая», — в упоении твердила про себя Тереска, возвращаясь тропинкой от калитки. — Он сказал «моя милая»… «До встречи, моя милая»…
— Знаешь, — произнес он, — меня как будто подташнивает.
Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и привалилась к косяку.
— Да что ты?
Так… Не захотел смотреть фотографии. Сказал, что в следующий раз. Значит, ещё придёт. А не приходил, потому что не рассчитывал её застать. А теперь придёт. Придёт непременно. Иначе зачем обнимал её? Ещё и назвал «моей милой».
— И спина разболелась.
— Давай помассирую.
Тереска стояла, прислонившись к двери, и упивалась своим счастьем. Однако упоения хватило хоть и надолго, но не навсегда. Сначала оно как бы помутнело, потом как бы дало трещину, а потом сквозь эту трещину хлынул поток сомнений. Сумерки воцарились не только в освещённой предвечерними лучами прихожей, но и в её душе. Почему он, собственно, так спешил? Если уж пришёл, если уж застал её дома, если сегодня такой прекрасный воскресный день… — Почему не остался? Не проявлял никакой радости, скорее недовольство, смотрел на неё как-то насмешливо… Не разочаровался ли? Ну ясно, ещё бы, когда она вела себя как идиотка!
— Спасибо, Элма. Золотые у тебя руки. Любому массажисту сто очков вперед дашь: не слишком сильно, не слишком слабо, а именно так, как нужно.
Тереске стало нехорошо, в горле застрял какой-то ком, да что там ком — целая тыква! Ещё немного, и она умрёт от удушья, если немедленно, сейчас же не поделится с кем-нибудь своими ужасными впечатлениями! Сомлеет, лопнет или начнёт биться головой об стену.
— Ступни прямо горят, — пожаловалась она. Боюсь, не дойду я сегодня до кинотеатра.
Единственный человек на свете, с которым можно поделиться такими переживаниями, да и всякими другими тоже, — это Шпулька, лучшая Терескина подруга. Но Шпулька ещё в деревне…
Настоящее её имя было совсем другое — Нита, Нитка то есть. А где нитка, там и шпулька. Прозвище Шпулька так крепко прилипло к Терескиной подружке, что она и сама уже почти не помнила своё крёстное имя.
— Ничего, в другой раз, — сказал он.
— Я вот что думаю: сыр-то у нас не испортился? Изжога разыгралась.
— Ага, ты тоже заметила?
Так вот эта самая Шпулька должна была вернуться с каникул в последние дни месяца, а значит, сидела ещё в деревне. В лучшем случае объявится послезавтра. А Тереску прямо разрывало на части — так ей не терпелось исповедаться. И она решила, наплевав на очевидное, наведаться к Шпульке. Даже не решила — просто какая-то неодолимая сила погнала её из дому, и, захлопнув парадную дверь, она без оглядки понеслась по улице. Шпулька жила во временном кирпичном бараке, состоявшем как бы из отдельных двухкомнатных домиков. Барак уже три года как определили на снос, и жильцы уже три года как сидели на чемоданах, изо дня в день уповая на новоселье.
Каждый покосился на тумбочку с лекарствами. Семь тридцать. Семь сорок пять.
— Почти восемь.
Поджидать автобус или трамвай не было мочи. Тереска почесала к подружке напрямик, через дворы и пустыри, а у железнодорожного вокзала в Служеве — тропкой через огороды. Нимало не сомневаясь, что Шпульки ещё нет и ей придётся возвращаться ни с чем, Тереска при виде открытых дверей и сваленного у порога багажа так растерялась, что даже забыла, зачем её сюда принесло.
— Джон!
— Какое счастье! Приехала! — с невыразимым облегчением воскликнула она. — А я думала, тебя нет. Когда ты вернулась?
— Элма!
Они заговорили одновременно. И от неожиданности рассмеялись.
Шпулька при виде подруги пришла в неменьший восторг и решила, что без телепатии тут не обошлось.
— Ну, что ты хотел?
— Только что. Видишь же, какая тут свалка. Хорошо, что ты заглянула, а то ещё и к тебе пришлось бы тащиться с колбасой. Помоги мне!
— Нет, давай ты.
— Нет, ты первый.